Окей, Бэмби

— Остаться? — Ты моргаешь медленно, пока твой мозг переваривает слова Жана. — Ты хочешь, чтобы я осталась? Жан смотрит на тебя пару секунд; его лицо в замешательстве, как будто он сам не верит, что это говорит. Его голос звучит сухо и прямолинейно: — Это просто предложение, Т/И. Так будет проще, правда? Всё равно ведь я иду с тобой завтра. У тебя собирается целая лужа слюны во рту, ты резко сглатываешь. — Ты не выгонишь меня из своей кровати посреди ночи? — Ты медленно наклоняешь голову вбок, продолжая пристально смотреть на него. — Говорят, это вроде как твоя фишка. Жан закрывает глаза на долгий миг, совершенно не смутившись тем, что ты в курсе. — А кто сказал, что ты будешь спать в одной кровати со мной? — О, прости. Ты абсолютно прав. — Голова выравнивается, и лёгкий смешок вырывается из твоих губ. — У Конни ведь как раз освободится кровать, когда он вернётся, да? — А что? Это главный аргумент или типа того? — Он проводит длинными пальцами по своему затылку, приглаживая волосы. — Именно. — Ты даришь ему такую широкую улыбку, что щёки почти касаются глаз, зная, что давишь на все его болевые точки. — Надо было с этого начинать. Я бы сразу согласилась. Жан закатывает глаза и снова смотрит на тебя, его ладони скользят по бёдрам и останавливаются на согнутых коленях. — Ты считаешь себя смешной? — А ты — нет? — Ты морщишь нос. Его губы подёргиваются, и наконец-то появляется улыбка, из груди вырывается негромкий смешок. Он звучит низко, словно из глубины его тела, и будто раскалывает ту серьёзность, которая всегда живёт на его лице. Ты ещё ни разу не слышала, как он смеётся. Звук этот довольно тихий, смешивается с шорохами ночи, но внутри тебя становится теплее. Несмотря на прохладу снаружи, от его смеха как будто поднимается температура — словно он обернул тебя одеялом спокойствия. Ты позволяешь себе насладиться этим звуком, пропуская его сквозь уши и впитывая до костей. Хочется, чтобы это длилось дольше. Хочется, чтобы Жан смеялся чаще. Чтобы в его жизни хоть иногда появлялось настоящее счастье, а не просто мимолётный намёк на него. Чем больше времени ты проводишь рядом, тем грустнее становится от того, как часто он бывает подавленным. Особенно теперь, когда ты знаешь, откуда это идёт. Несколько секунд вы молчите, пока его смех окончательно не стихает. Ты всё ещё улыбаешься. — Ну, думаю, это ответ на мой вопрос, правда? Его тихий смех исчезает окончательно, и его лицо вновь возвращается к привычной серьёзности. Ты уже скучаешь по этому звуку. — Господи, как же ты бесишь, Т/И, ты вообще в курсе? — Жан резко выдыхает, его губы снова становятся жёсткими. — Вот именно поэтому я сплю на диване. — Это настоящая причина? Или ты просто не доверяешь себе рядом со мной? — дразнишь его, закручивая шнурок худи вокруг пальца. — Я тебя так сильно искушаю? Из горла Жана вырывается раздражённый звук. — Смотри на неё. Сама себя кормит своим эго. — А как думаешь, у кого я этому научилась? — Ты отпускаешь шнурок, позволяя ему упасть на грудь, и опускаешь руку. Его губы дёргаются, он отворачивается. Кажется, он вот-вот рассмеётся снова, но сдерживается. — Чёрт, — бормочет он себе под нос и проводит ладонью по щетине на подбородке, опуская руку на колени. — Никогда не встречал человека, который так портит мне кайф, как ты. — Если это правда, то почему тебе так нравится курить со мной? — Ты ёрзаешь в кресле. Он смотрит куда-то вдаль. — Ты просто всегда оказываешься рядом, когда мне хочется покурить, — отвечает без особого энтузиазма. — Повезло тебе. — Ты поднимаешь взгляд к небу и видишь, как надвигаются тучи. — Похоже, небо снова затянуло. Жан тоже задирает голову. Его выдох спиралью растворяется в воздухе. — Как всегда. Вы вместе наблюдаете, как тучи наползают на Парадис, и Жан говорит: — Пойдём внутрь, пока дождь не начался. Ну… если только тебе не нравится промокать. Ты тихо смеёшься, переводишь взгляд с неба на него. — Нравится. Но не от дождя. Это привлекает его внимание. Он резко поворачивается к тебе, его губы плотно сжаты. — Нет? А от чего тогда? — От женщин. Жан щёлкает языком. — Надо было догадаться. — Он берёт поднос с бумагами и остальными вещами от курева. — У вас в Стохессе тоже такая паршивая погода была? — Нет. Стохесс совсем не такой. — Ты поднимаешься, упираясь ладонями в прохладные подлокотники. — И погода, и люди… всё другое. — Это ты хорошо или плохо сказала? — Он обходит тебя. Тебе почти смешно от этого вопроса. — Конечно, хорошо. Разница — как день и ночь. Завтра сама увидишь. Стохесс — просто дыра, где всё плохое становится ещё хуже. — Прекрасно, — равнодушно отвечает Жан, проходя через стеклянную дверь обратно в комнату. Ты следуешь за ним. — Неудивительно, что ты не хочешь возвращаться. Да. Ты и сама не до конца понимаешь, насколько. Жан раскладывает свои вещи на места, и вы переходите в основную часть квартиры, чтобы прибраться на столе, где раньше занимались. — Ну что, считаешь, учёба тебе хоть как-то помогла? — спрашиваешь ты, собирая бумаги и тетради по всему обеденному столу. Жан стоит у кухонной стойки рядом с холодильником, наливает воду в два стакана. — Наверное, — пожимает плечами. — Если бы ты не рисовал почти всё это время, то ответил бы увереннее. А у меня не было бы ощущения, что я зря потратила два часа своей жизни, — ты закрываешь тетрадь, полную его каракуль. — Не переживай. Ты не зря старалась, — он ставит кувшин с водой обратно в холодильник. — На самом деле, мне кажется, я кое-чего достиг. — Например? — Ты не отрываешься от рюкзака, укладывая туда учебники и тетради. — Пережил столько времени рядом с тобой, — говорит он. — Ты будто мой личный маленький надоедливый демон. Хочется встать на колени и начать молиться, чтобы ты исчезла. — Вперёд, — ты разворачиваешься к нему. — Обожаю, когда мужчины преклоняются передо мной. — Ради всего святого… — Жан подходит с протянутым стаканом ледяной воды. — Я убью тебя. Улыбка медленно расползается по твоим губам. — Боже, Жан, ты всё говоришь о том, как хочешь меня убить и придушить, но ничего не происходит. — Ты принимаешь стакан, касаясь его пальцев. — Всё жду, когда ты вырвешь мне сердце, но, похоже, ты только и можешь, что болтать. — Не делай так, Т/И. — Его рука задерживается. Его кожа будто обжигает, а глаза пронзают. — Не искушай меня. — Почему нет? — Твои глаза смягчаются. — Всё равно ведь ты ничего не сделаешь. Скучать начнёшь. — Не начну, — бросает он, пряча руки в карманы. — Вот по чему я скучаю, так это по своей жизни до тебя. Ты отпиваешь немного воды. — Дай своей заднице отдохнуть, Жан. А то несёшь полную чушь. — Ладно. А если я просто перестану с тобой разговаривать? — Он закатывает глаза и поворачивается к кухне. Ты уходишь в гостиную. — Ну вот, драматичный ты мой. — Опускаешься на диван и ставишь стакан на стол. — Я этого момента с самого начала ждала. Жан не отвечает. Он действительно выполняет свою угрозу, и ты, упрямо, не нарушаешь тишину. Он стоит у стойки, опершись спиной, и пьёт воду. Ты сидишь на диване. Тишина длится недолго. Через пару минут по стеклу начинают стучать капли дождя. Жан сдается первым. — Ты сегодня ела? Ты усмехаешься. — Твоё молчание продлилось секунд десять. — Смотришь на него. — Долго ты не держишься, да? — Нет, только если дело не важное, — Жан отрывается от стойки и идёт в гостиную. — Отвечай на вопрос. — Сегодня утром, — говоришь ты, следя за ним взглядом. — Саша сделала мне бейгл и кофе, когда я проснулась. Он садится рядом, чуть ближе, чем ты ожидала. — А потом? От него идёт тепло, оно проникает под кожу. Ты отводишь глаза. — Только протеиновый батончик на работе и поки, которые ты дал. Жан качает головой. — Ну, Т/И. Тебе надо есть. — Достаёт телефон. — Я закажу пиццу. Какую хочешь? — Без разницы. Я не привередлива. — Ты откидываешься назад и пожимаешь плечами. Он вертит телефон в пальцах. — Я спросил, какую пиццу ты хочешь. От голода, усилившегося после курева, пицца кажется божественным решением. — Пепперони, — тихо отвечаешь. — Если тебе нормально. — Окей. Закажу с доставкой. — Он что-то мурлычет и разблокирует телефон. — Скажи, сколько будет. Я скину тебе половину. Пальцы Жана бегают по ярко-белому экрану телефона, пока он выбирает нужные параметры для заказа. — Не беспокойся, Т/И. Я заплачу. Ты поднимаешь брови, но быстро опускаешь их обратно. Уже открываешь рот, чтобы поспорить, но Жан прерывает тебя раньше, чем ты успеваешь вымолвить хоть слово: — Я не возьму с тебя ни копейки, так что даже не пытайся. — Его голова поворачивается в твою сторону, и он смотрит на тебя обвиняюще. Ты плотно сжимаешь губы. — А ты откуда знаешь, что я вообще хотела это сказать? Его брови хмурятся, словно срастаются в одну линию. — Ты серьёзно сейчас сидишь тут и пытаешься сделать вид, что не хотела? — Ладно. Хотела. Просто не люблю, когда за меня платят. — Ты отмахиваешься рукой. — Ну и ужас, да? — Он снова утыкается в телефон и заканчивает оформление заказа. — Я серьёзно. Дашь мне хоть копейку — разозлюсь. Ты моргаешь. — Ты и так вечно злишься. Какая разница? — Только когда ты рядом, — отвечает он монотонно. — Просто позволь мне сделать это, ладно? — Ладно, — ты тихо вздыхаешь, не желая спорить с таким жестом. — Спасибо. Он кивает один раз. Блокирует телефон и прячет его в карман, откидываясь на спинку дивана. — Пицца будет через тридцать минут. Чтобы скоротать время, вы болтаете о всякой ерунде — ничего серьёзного, в основном, кто кого сильнее бесит. Ты, разумеется, выигрываешь. Наконец, немного позже обещанного, пиццу привозят. Ты остаёшься на месте, пока Жан идёт открывать дверь. Из-за угла доносится его тихое «спасибо» и фраза «оставьте сдачу», прежде чем дверь снова закрывается. Жан возвращается в поле зрения. У него заняты руки — он заходит на кухню, достаёт пару белых тарелок из шкафа над раковиной. — Хочешь что-нибудь посмотреть? — спрашивает он, неся коробку с пиццей и посуду обратно на диван. Ты хмыкаешь, приподнимая бровь. — Я могу выбрать? — Смотря что. — Жан ставит коробку с пиццей на журнальный столик и падает рядом на диван, ещё ближе, чем раньше. — Можно ли тебе доверять такие вещи, или у тебя вкус — полный отстой? Ты вытягиваешь ноги вперёд, упираясь ладонями по бокам в подушки. — Противоречивый вопрос, Жан. У нас вообще-то одинаковое любимое аниме. Если у меня отстойный вкус, значит, и у тебя тоже. — Справедливо, — признаёт он, пожав плечами. — «Подавленный» — может, лучшее слово. Ты тихо смеёшься. Это правда: у кого «Banana Fish» — любимое аниме, тот явно немного сломан внутри. — Вот, видишь. Хоть в чём-то мы с тобой сошлись. — Кто бы, блядь, мог подумать, — замечает Жан, открывая коробку с пиццей правой рукой и протягивая тебе пульт от телевизора левой. — На, выбирай. Ты находишь Crunchyroll на домашнем экране и запускаешь приложение, экран заливается ярко-оранжевым светом. — Сколько кусков пиццы тебе? — спрашивает он, держа одну из тарелок в руке. — Два, пожалуйста, — доброжелательно отвечаешь, пока вводишь в поиск нужное название. Жан переводит взгляд на экран, читая название. — Fruits Basket? — он достаёт два кусочка и кладёт их на тарелку. — Что за чёрт вообще? Ты берёшь тарелку и ставишь её себе на колени. — Это лучшее романтическое аниме всех времён. — Романтика? — Жан сжимает челюсть, лицо искривляется от скуки. — Я не собираюсь смотреть эту ванильную фигню. Ты откусываешь кусок пиццы, язык обжигает от жара, пока ты жуёшь и глотаешь. — Да ладно тебе. Мы оба знаем, что глубоко внутри ты романтик. Просто перестань быть таким ворчуном и позволь себе почувствовать хоть что-то. Он раздражённо мотает головой, устраиваясь поудобнее на диване. На его тарелке теперь тоже лежит пицца. — Знаешь что? Включай своё милое шоу. Я даже не собираюсь с тобой спорить. — Почему? — Ты снова и снова крутишь пульт в руке. — Потому что знаешь, что я выиграю? Или потому что не можешь отказать мне? Жан сидит, широко расставив ноги, его колено теперь чуть касается внешней стороны твоего бедра. — Нет уж. Я вполне могу сказать тебе «нет». — Да? — Ты моргаешь, не двигая ногой, как всегда, когда это происходит случайно. — Ну так скажи, Жан. Он встречается с тобой взглядом. Его глаза чуть расширяются от неожиданности твоего требования. — Что? — Скажи, — теперь ты улыбаешься мягко. — Скажи мне «нет». Он скользит взглядом по твоему лицу, будто хочет что-то понять или запомнить, прежде чем отводит глаза и снова смотрит на телевизор. — Заткнись, Т/И, и просто включай чёртово шоу. Ты меня бесишь. — Отлично. Это расплата. Потому что ты меня тоже бесишь, чертовски сильно. — Ты нажимаешь кнопку «play» на пульте, и первый эпизод начинается. Прошёл уже час. Вы посмотрели несколько серий, а пицца исчезла с обеих тарелок. Только жирные разводы остались на белой керамике. Звучит завершающая тема Fruits Basket, и ты ставишь на паузу. — Ну, и что думаешь? Неплохо же, правда? — Ты наклоняешься вперёд, закрываешь крышку от коробки с наполовину съеденной пиццей. Жан потягивается, вытягивает ноги вперёд, его бедро всё ещё касается твоего. — Нормально, — отвечает он. Ты фыркаешь, откидываясь на спинку дивана. — Серьёзно, Жан, есть вообще хоть что-то в твоей жизни, что ты считаешь лучше, чем просто «нормально»? — Да, на самом деле. — Он глотает напряжённо. — Есть. — Правда? — Твои брови сдвигаются, на лбу появляется складка любопытства. — И сколько? Жан несколько секунд смотрит на тебя, потом моргает. — Одно, — говорит он ровно и низко. — Всего одно. Твои глаза чуть расширяются. — Да? И что же? Он сжимает губы в тонкую прямую линию. — Я бы сказал тебе, Т/И, но я уже потратил свою дневную дозу истин. Так что придётся подождать. — Хорошо, что я человек очень терпеливый, — ты мягко улыбаешься. — Но не думай, что я забуду этот разговор. – Я знаю, что ты не покажешь, – Жан отводит голову в сторону и кивает подбородком на телевизор. – Но серьёзно, это хорошее аниме. Лучше, чем я ожидал. – Видишь? Я же говорила, что оно хорошее. Я рада, что тебе понравилось, – признаёшься ты. – Кё упрямый козёл, конечно, – озвучивает Жан, челюсть у него расслаблена. – У него постоянно дерьмовое настроение. Ты ухмыляешься: – Звучит подозрительно похоже на одного человека. Как думаешь? – Без понятия, о чём ты, – Жан быстро отмахивается, хотя отлично понимает, к чему ты клонишь. – Ещё одну серию, и спать. Ты улыбаешься, приятно удивлённая тем, что ему действительно интересно. – Меня устраивает. – Ты нажимаешь на пульт, и начинается опенинг следующего эпизода. После серии вы вдвоём убираетесь и выходите из гостиной, собираясь готовиться ко сну. В узком коридоре Жан достаёт из шкафчика чистое полотенце и запасную зубную щётку. Поскольку вся компания часто ночует друг у друга, Конни и Жан всегда держат запасные вещи на всякий случай. Он протягивает тебе их: – Можешь идти в душ первой. Кажется, тут остались спортивные шорты, которые Саша оставила в последний раз, когда накурилась с Конни и не смогла уехать домой. Попробую их найти и оставлю у себя в комнате, чтобы ты могла переодеться. Ты благодаришь его за заботу и направляешься в ванную, чтобы смыть с себя день. После душа ты вытираешься и плотно оборачиваешься полотенцем. Пока чистишь зубы, опускаешь взгляд на ладонь — нарисованный Жаном подсолнух почти полностью смылся от горячей воды и мыла. Остались лишь слабые очертания. Ты тихо вздыхаешь, проводя пальцами по тому, что от него осталось. Ты знала, что рисунок не продержится вечно, но всё равно немного грустно, что он исчез так быстро. Закончив в ванной, ты выходишь в коридор и направляешься в комнату Жана, чтобы переодеться. Но он выходит из неё в тот же момент. Его глаза сразу падают на тебя. Вот дерьмо, отличное, блядь, время. Ты вдыхаешь резко, вспомнив, что на тебе одно только полотенце. Чувствуешь неловкость, но выглядит так, будто именно Жан сейчас увидел всю свою жизнь перед глазами. Он застыл как статуя, рот приоткрыт. – Я… эм… – бормочет он, щеки слегка порозовели — настолько, что ты даже сомневаешься, не показалось ли. Он смущён? Он прочищает горло и перезапускается: – Я нашёл… те шорты, что Саша оставила, когда ночевала тут. Они… э… на моей кровати, если тебе нужны. Ты смотришь ему в лицо. Челюсть напряжена, он явно сильно стиснул зубы. – Знаешь, для парня, который, как я слышала, спит с кем попало, ты сейчас выглядишь подозрительно нервным. Он внутренне борется, пытается отвести взгляд, но не может. – Я… – зубы у него стискиваются ещё сильнее, тело напрягается. – Ты… Слова будто предали его. Ты хватаешь полотенце покрепче. – Что? – один уголок твоих губ поднимается, в голосе уверенность, хотя сердце бешено колотится. – Представляешь, что под полотенцем? Обычно тебя сложно читать, Жан, но сейчас твоё лицо говорит само за себя. Он моргает. Наконец, берёт себя в руки, и выражение становится самодовольным: – А если да? Покажешь? Только что он заикался, а теперь уже играет свою стандартную дерзкую роль. Плюс за старание, Жан. – Размечтался, – ты смеёшься. – Можешь у Конни спросить. Он знает, что под полотенцем. Помнишь? Просто трахаемся, не больше. Улыбка исчезает с его лица, превращаясь в тонкую раздражённую линию. – Господи, да я тебя, блядь, ненавижу. – Жан откидывает голову и резко мотает ею. – Я пошёл в душ. – Весело тебе, – ты морщишь нос и проходишь мимо, направляясь в его комнату. – Кстати, я тоже тебя, блядь, ненавижу, – добавляешь ты, закрывая за собой дверь. Пока Жан в ванной, ты надеваешь шорты Саши и тот свитшот с бейсбольным принтом, что он дал тебе ранее. К своему удивлению, ты замечаешь, что он уже заправил постель — готов для тебя. Ты достаёшь книгу из рюкзака, подходишь к кровати, залезаешь под одеяло и опускаешь голову на подушку. Кровать пропитана его запахом. Он в подушках, в одеяле, в матрасе — слишком явный, но одновременно ускользающий. Ты глубоко вдыхаешь и открываешь «Если бы мы были злодеями». Подтянув одеяло до пояса, начинаешь читать, чтобы отвлечься от того, как сильно он чувствуется вокруг. Прочитав две главы, ты слышишь, как дверь открывается. – Опять читаешь? – голос Жана врывается в мир книги, которую ты только что погрузилась. – Насколько продвинулась? Ты отрываешь взгляд от страниц и поднимаешь глаза — Жан входит в комнату, закрывая дверь. На нём чёрные спортивные шорты чуть выше колена, белая футболка, подчёркивающая все мышцы. Его мокрые волосы слегка прилипаются к шее. Ноги мускулистые, руки — с венами и знакомыми отметинами. Он снова позволяет себе быть уязвимым рядом с тобой. Ты ощущаешь запах его чистоты — шампунь и гель с кокосом и ванилью — и будто проваливаешься в кровать. Ты ненавидишь тот факт, что начинаешь замечать в нём слишком много мелочей. С усилием ты отводишь взгляд и снова смотришь в книгу, пока он не понял, что ты пялилась. Хотя он бы был прав. – Да. Я уже больше половины прочитала. – Когда ты начала? – спрашивает он, подходя к столу. – Сегодня, – отвечаешь, кладя книгу на колени. Жан резко поворачивается к тебе, на лице удивление: – Я знал, что ты читаешь, Т/И, но, чёрт возьми. Ты поднимаешь бровь: – Впечатлён? – Ну, да, немного, – признаётся он, коротко кивая. – Ты же говорила, что она, возможно, станет твоей любимой? Ты замираешь. Ты удивлена тем, что он это помнит. Ты просто болтала, не думая, что он слушает. – Думаю, да. Но пока не уверена. Нужно дочитать, чтобы понять и расставить всё по полочкам. У Жана чуть расширяются глаза: – Расставить? В каком смысле? Ты закрываешь книгу, оставляя палец на нужной странице: – У меня есть список любимых книг. Я ранжирую их от одного до десяти, с комментариями, что именно запомнилось, какие сцены любимые… ну и всё такое. – Ты запинаешься и качаешь головой, услышав, как глупо это звучит вслух. – Хотя сейчас это звучит довольно тупо. — Не глупо. — Жан едва заметно качает головой. Он на секунду смотрит на тебя, потом моргает. — Поделишься списком? Ты широко раскрываешь глаза, застигнутая его просьбой врасплох. — Ты хочешь список моих любимых книг? Ты стараешься не звучать слишком взволнованно, но внутри тебя поднимается волна радости. Последним, кто интересовался твоими книгами, был Лукас. Твой брат ненавидел читать, но знал, как много это значит для тебя. Особенно после того как не стало мамы — она всегда говорила с тобой о книгах. Лукас старался хоть как-то заменить её: даже когда ему самому было плохо, он спрашивал, что ты сейчас читаешь. С тех пор прошло немало времени. Ты действительно скучала по этим разговорам — по своему “тупому маленькому хобби”. — Да, любопытно, — небрежно пожимает плечами Жан, не догадываясь, какое это имеет значение для тебя. — Вдруг там найдётся книга, которая убедит меня начать читать снова. Ты на секунду замираешь, пальцы нервно скользят по обложке книги. — Да, хорошо. Конечно. Я дам тебе список. Он тихо хмыкает и переводит разговор: — Ты будешь ещё долго читать? — спрашивает он. Ты киваешь. — Ладно, — отвечает Жан. — У меня дебильное задание по искусству. Норм, если я тут посижу поработаю? — Ты говоришь так, будто это не твоя комната, — мягко смеёшься ты. — Мне не мешает. Или, если хочешь, я могу уйти на диван? — Нет, оставайся, — Жан разворачивается спиной к тебе, к своему столу. — Просто сиди тихо и читай. — Можно не повторять, — отвечаешь ты, вновь раскрывая книгу. Начинаешь читать с того места, где остановилась, а он — работать. Проходит около часа. Ты наконец-то находишь в себе силу закрыть книгу и подумать о сне. Жан всё ещё сидит за столом спиной к тебе, сосредоточенно работает над заданием, а ты уже на грани сна: глаза тяжелеют, тело вот-вот отключится. Ты буквально в миллисекунде от полного отключения, когда внезапный звук резко возвращает тебя в реальность. — Чёрт, — сквозь зубы шипит Жан, ты слышишь, как он что-то ищет. — Тупая тушь… Твои глаза распахиваются, ты пытаешься понять, что происходит. Несколько секунд уходит на то, чтобы зрение привыкло к свету лампы на его столе. Когда картинка проясняется, ты замечаешь, что он пролил что-то из своих художественных принадлежностей на белую футболку. Ты прячешь лицо в подушку, краем глаза наблюдая, как он снимает футболку через голову, оставаясь спиной к тебе. В горле перехватывает воздух. Ты должна отвернуться, закрыть глаза и попытаться снова уснуть — это было бы правильно, уважительно… но ты не можешь. Твои глаза приклеены к его спине. Но дело вовсе не в том, как напряжён каждый его мускул при движении. Дело в его коже — она покрыта такими же шрамами, как и его руки. Вся его спина словно изрезана, словно восстановленная после боли, которой он когда-то был поглощён полностью. Шрамы грубые, рваные, неровные. Ты не отводишь взгляда и замечаешь на левой стороне позвоночника небольшую татуировку — чёрная семёрка. Номер Марко, выведенный из команды. — Твоя татуировка. —Слова срываются с твоих губ почти шёпотом. Рот будто живёт сам по себе. Чёрт. Заткнись, Т/И. Ну и дура же ты. Ты надеешься, что он не услышал, что это прозвучало достаточно тихо, чтобы не долететь до него… но, к сожалению, он услышал. Тело Жана напрягается, он медленно поворачивает голову через плечо, его глаза встречаются с твоим лицом в полумраке. — Чёрт. Я думал, ты спишь. Горло сжимает от вины — всё из-за этого глупого порыва. — Прости, я… — ты натягиваешь одеяло до подбородка, пряча руки в тепле. — Почти. Жан тянется правой рукой к левой стороне спины, туда, где татуировка врезалась в шрамированную кожу, будто оставляя в ней нечто очень важное. Он вжимает ногти так глубоко, что ты уверена — он чувствует кость. Сначала он молчит, его хватка крепнет, всё сильнее, будто он пытается ухватить то, чего там нет. И никогда уже не будет. Наконец он отпускает, и голос его звучит глухо, с трудом: — Это моё счастливое число. У тебя перехватывает горло. Жан поднимается со стула. Он всё ещё стоит к тебе спиной, не позволяя увидеть своё лицо. Направляется к шкафу, достаёт чистую футболку и кидает испачканную в корзину для белья. — Мне нравится. Она красивая, — только это ты позволяешь себе сказать. Комната наполняется тишиной. Потом он произносит: — Тебе бы поспать. Уже поздно. — Он берёт простую серую футболку с вешалки и быстро надевает её, снова скрывая шрамы и татуировку от постороннего взгляда. Ты понимаешь: не стоит задавать вопросов. Ты уже и так зашла слишком далеко. Жан будто сделан из брони — непробиваемой, защищающей. Кто ты такая, чтобы ломать это своей эгоистичной тягой к пониманию? Ты просто решаешь остановиться. — Хорошо, — выдыхаешь ты и устраиваешься поудобнее. — Спокойной ночи, Жан. — Ага, — тихо говорит он, возвращаясь к столу и снова садясь. — Спокойной ночи, Т/И. Он берёт ручку и снова принимается за работу. Комнату наполняют лишь звуки: лёгкое шуршание бумаги под пером, тяжёлые капли дождя за занавешенным окном — и больше ничего. И вскоре сон приходит легко.

***

Jean's POV Жан бросает взгляд на экран телефона. 3:30 утра. Он упирается ладонями в край стола, выпрямляя спину и растягивая тело, затёкшее от долгой работы над заданием по искусству. Когда мышцы, наконец, сдаются под облегчением, он возвращает вес на руки и защёлкивает колпачок ручки, мягко бросая её на деревянную поверхность стола. Снаружи слышен грохот дождя — капли с силой бьются о стекло раздвижной двери. Сквозь тёмные шторы время от времени пробиваются вспышки молний, за которыми следуют резкие удары грома, будто сам воздух дрожит от напряжения. Ночной дождь превратился в настоящую бурю. Жан оборачивается через плечо, проверяя, не разбудили ли тебя звуки природы. Его светло-карие глаза находят твоё спящее тело, окутанное мягким светом лампы, стоящей на его столе. Убедившись, что ты всё ещё спишь, он заставляет себя отвести взгляд. Разворачиваясь обратно к столу, он качает головой, будто не верит своим мыслям, которые вновь начинают нестись без остановки. Он никогда не умел их сдерживать, как бы ни пытался. Жан глубоко выдыхает и упирается локтями в стол, опуская голову в ладони.

| ♬ now playing ... me ; the 1975 ♬ |

Он и сам не может поверить в то, что происходит. Ещё больше — в то, как спокойно он к этому относится. Долгий список жёстких правил, которые Жан установил для себя, начинает гнуться. Это то, чего он поклялся никогда не делать — ни ради кого. И всё же он делает это… ради тебя. Господи. Что за чёрт. Это вообще не похоже на него. Наличие девушки в его кровати кажется ему чем-то чужим и неправильным — и дело тут не только в сексе, а даже в самом факте совместного сна. Он давно запретил себе это — в мире, который сам же и превратил в руины. Во время случайных связей всё у него чётко по схеме: её руки прижаты к стене, она всегда отвернута от него. Если всё-таки это происходит в кровати, то только в её, и всё так же — без взгляда, без близости. Как только всё заканчивается — либо он уходит, либо уходит она. Оставаться — запрещено. Но его ограничения касаются не только секса. Даже невинные прикосновения — держаться за руки, засыпать рядом, обниматься дольше нескольких секунд — стали для Жана чем-то невозможным. Он ненавидит это. Не может терпеть. Это вопрос интимности, как бы странно или даже извращённо это ни звучало. Но его вся жизнь — странная и извращённая, и на этом фоне одно странное правило больше уже не имеет значения. Он и сам себя толком не понимает. Рациональное мышление покинуло его давным-давно — вместе со всем остальным. Секс, по его мнению, — это не про чувства. Любой может заняться им. Без смысла. Из чистого желания, из эгоизма, из ничего. И он убеждает себя в этом снова и снова, пока это не звучит как истина. Но вот то, что по-настоящему пугает и притягивает его одновременно — это не секс. Это прикосновения, которые наполнены чем-то настоящим: сплетённые пальцы, чьё-то дыхание у груди, чужое сердце, стучащее рядом. Он не заслуживает этого. Он их ненавидит — но всё равно жаждет. Желание быть рядом, дарить тепло, принимать чью-то близость — всё это требует чего-то большего. А “большее” — то, чего у Жана не было уже очень-очень давно. Как он может позволить чистым прикосновениям касаться тела, покрытого грехами? Они делают его уязвимым. А показывать уязвимость — это редкость в его мире. С тех пор как случилась та авария, он стал особенно осторожен. Получать или давать прикосновения вне секса — почти невозможно для него. Например, тогда у Sonic, когда какие-то девчонки затащили его в угол парковки под предлогом «просто поболтать», и начали прикасаться к нему, флиртуя… Ему стоило немалых усилий не сорваться прямо там. Они были слишком близко, слишком личными, слишком навязчивыми. Но он продолжал стоять — играл роль, пытался притворяться, будто ему это нравится. Почему? Потому что знал — ты смотришь. Он чувствовал это. Знал. И потому не ушёл. Но чем дольше длилось всё это, тем сильнее росла тревога. Он больше не мог притворяться. Он должен был уйти, пока их прикосновения не превратили его внутренний ад в нечто ещё худшее — как это бывает всегда. Жан не всегда ненавидел прикосновения. Он вырос в любящей семье, где было много тепла, тактильности и поддержки. Его мама всегда обнимала его — это был её язык любви. Прикосновения раньше были для него естественны и понятны. Но после аварии, когда он оказался разрушен — телом и психикой — всё изменилось. С этого момента даже простое касание стало казаться опасным. С тех пор как произошла его трагедия, был только один случай, когда Жан не возненавидел невинное прикосновение. И это было — от тебя. Он впервые понял это у тебя дома, когда вы с ребятами смотрели Demon Slayer. Он уступил кому-то место на диване и устроился у твоих ног, плечом и головой слегка касаясь тебя. И впервые за… даже не помнит, сколько лет — это не вызвало в нём желание вырваться из своей собственной кожи. Твоё прикосновение не сводило его с ума — наоборот, на него накатила странная, почти забытая тишина. Он не хотел отодвинуться, как сделал бы с кем угодно другим. Это было похоже на то, как будто ты без слов забрала с его плеч весь этот невыносимый груз. Он был ошеломлён. Поэтому стал тестировать себя снова: прикасался к твоему лицу, капал капли в глаза, позволял ногам соприкасаться, рисовал что-то на твоей ладони и отдавал свою в ответ. Каждый раз он думал: «Может, вот сейчас я это возненавижу. Может, сейчас я оттолкну её, как всех». Но всякий раз результат был один и тот же: Спокойствие. Чувство, которого он не знал уже очень, очень давно. Он не понимает, что с ним происходит. Всё, что с ним происходит с тех пор, как вы познакомились, — это как какая-то чужая, не его история. Все остальные люди всегда пытались нарушить его границы. А с тобой — будто границ вообще нет. И он не может понять, почему. Но одно Жан знает точно: всё, чем он стал за этот год, всё, что он в себе выстроил, всё, чем заставил себя быть — рушится. Ты его ломаешь. И делаешь это легко. Просто. Без усилий. Даже не замечая. И что хуже всего — это не началось сейчас. Не вчера и не на прошлой неделе. Это началось с того самого момента, когда он увидел тебя в своём фланелевом коричневом оверсайзе, стоящую вдалеке на Titan Turf. Ты вселилась в его голову. В самые тёмные, самые разрушенные углы его разума — и осталась там. С каждым днём ты только врастала глубже, выкапывая даже те части, которые он сам давно сбросил с края земли и похоронил навсегда. Ты не останавливаешься. И он не знает, что, чёрт возьми, с этим делать. Всё пошло не так. Всё вышло из-под контроля. Ты медленно, но неотвратимо проникаешь во всё в нём испорченное и разрушаешь ту самую четвёртую стену, за которой билось его сердце — то самое, которое он давно признал неприкосновенным и непобедимым. Блядь. Что вообще происходит? Голова Жана раскалывается от мыслей, которых он неделями пытался избежать — и каждый раз проигрывал. Он не может. Ему нужно думать о чём-то другом. Он поднимает лицо из ладоней, опускает руки на колени. Его взгляд падает на рисунок, над которым он работал последние часы. Свет лампы отбрасывает жёлтоватый оттенок на бумагу. Глаза мечутся по странице, по ломаным линиям, по мазкам, которые снова предали его. Даже собственное тело его ненавидит. Он тяжело вздыхает и качает головой — разочарованный результатом. Но ещё больше — самим собой. Работа Жана совсем не похожа на то, что он представлял в начале. Но он слишком вымотан, чтобы тратить на неё хоть минуту больше. Даже если бы он попытался что-то исправить, он точно знает — всё равно не устроит. Бессмысленная трата времени. Очередное разочарование. Очередной повод ненавидеть себя чуть сильнее. Он уже привык к отвращению к тому, чем раньше гордился. Провал за провалом — это его реальность, пропитанная виной. Ещё один день. Ещё один провал. Ещё один повод презирать себя. Резко, почти зло, он отталкивает лист со стола, будто пытается убрать от себя ещё один «плевок» в свою сторону, прежде чем тот добьёт его окончательно. Левая рука уходит за спину, под серую футболку. Пальцы находят кожу, следуют по неровным линиям шрамов, словно по карманной карте его разрушенной уверенности. Он весь — в следах. Напоминания, от которых он хочет избавиться не только в своей памяти, но и в чужой. Он хочет забыть. Хочет, чтобы забыли все. Жан стискивает зубы. Подушечки пальцев наталкиваются на неровности — там, где когда-то торчали осколки стекла, где не должно было быть ничего, кроме кожи. Эти шрамы — нежеланные, но вечные. Он сгорает от стыда, вспоминая, как ты увидела его, когда он снял залитую тушью футболку. Он бы никогда не сделал этого, если бы знал, что ты не спишь. Он бы сидел в этой липкой грязи, сколько угодно, только бы не позволить тебе увидеть. Он не переживает, что ты увидела татуировку, посвящённую другу. Ему куда больнее, что ты увидела шрамы — те самые уродливые, несмываемые следы. Один из них он всё ещё успешно прячет от тебя — тот, что у него на груди, справа, прямо над сердцем, уходящий вглубь. Он старается скрывать все свои метки. Но ты всё равно видишь больше, чем должен кто-либо. И всё же… ты молчишь. Никогда не говоришь о его шрамах. Ни о спине. Ни о руках. Ни о предательской дрожи в пальцах. Ты молчишь. И он хотел бы сказать тебе спасибо за это. Жан резко выдёргивает руку из-под футболки. Ему уже тошно от этих прикосновений к себе. Он больше не может. Надо спать. Медленно, с усилием, он поднимается и начинает собирать свои вещи, аккуратно убирая беспорядок со стола. Затем достаёт из шкафа запасную подушку и одеяло. Выключает лампу. Тихо ступает по деревянному полу, стараясь не разбудить тебя — он собирается выйти, дать тебе отдохнуть. Но уже держась за дверную ручку, он слышит: — Лукас… — ты зовёшь во сне, тихо. — Пожалуйста. Лукас. Кто такой Лукас? — Лукас… пожалуйста, не уходи. — В твоём голосе боль. Словно ты вот-вот заплачешь. Кошмар. И в тот же миг все его сомнения исчезают. Жан срывает руку с холодной ручки и возвращается к тебе. Он быстро включает лампу — разгоняя тьму, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу. Ты начинаешь шевелиться, слова сбиваются, в горле — сдавленные всхлипы, ты явно не здесь, где-то в своём собственном аду. Он шагает к тебе. Но, кажется, расстояние растягивается, будто комната издевается над ним — с каждым шагом цель всё дальше. Наконец он рядом. Садится на край кровати. Обе руки ложатся на твои плечи: — Т/И. — Он мягко трясёт тебя, ровно настолько, чтобы ты почувствовала. — Т/И… Он чувствует, как твоё тело содрогается под его руками, как ты пытаешься убежать, застряв в ловушке, которую нарисовал тебе твой же разум. Он знает этот бой. Слишком хорошо. Это то самое изнутри раздирающее сражение. Когда ты в ловушке собственных страхов. Когда сердце так изранено, что кажется — оно почти не живое. Когда всё чистое и доброе в тебе разрывается на куски. Ты не заслуживаешь этого. Он хочет вытащить тебя из этого ада. Он должен освободить тебя. Жан пытается снова. Повышает голос — совсем немного, но с надеждой, что теперь ты его услышишь: — Эй. Т/И. — Его голос дрожит. Он трясёт тебя чуть сильнее, и в его движениях уже прорывается отчаяние — Проснись. Давай, Т/И. Проснись , прошу тебя. Руки сжимаются вокруг твоих плеч. Он сдавливает их чуть сильнее — ровно настолько, чтобы почувствовать, как пальцы касаются живого, тёплого тела, которое он так отчаянно пытается вернуть в сознание. Он произносит «пожалуйста» лишь один раз. Но это слово, как заезженная пластинка, крутится у него в голове снова и снова, в то время как он бережно покачивает тебя, всем своим существом пытаясь положить конец твоему кошмару. Пусть она проснётся, — думает он. Пусть я смогу ей помочь. Пусть… я хоть раз сделаю что-то, блядь, правильно. И вдруг — Твоё тело вздрагивает, и ты всхлипываешь, резко вдыхая воздух, вырываясь из лап ночного ужаса. Связь между тобой и сном обрывается. Ты возвращаешься — в реальность, в его комнату, к нему. Облегчение накрывает его волной.

|♬ now playing ... to build a home ; the cinematic orchestra ♬|

Твои глаза резко открываются, и Жан наблюдает, как ты, едва приходя в себя, пытаешься собрать в кучу всё, что тебя окружает. Взгляд скользит по комнате, пока не останавливается на нём. Он видит, как дрожат твои губы. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, наполненные измождённым ужасом. Ты дышишь прерывисто. Тело дрожит, как будто вот-вот развалится. Он вытащил тебя из твоего разума, да, но всё равно чувствует себя беспомощным, никчёмным, просто сидя здесь и глядя, как ты борешься, чтобы не сломаться. Как ему забрать эту боль у тебя? Я заслужил свою боль. Она — нет. — Всё хорошо. Всё хорошо, это просто был плохой сон, — его голос мягкий, почти шёпот, но в нём — попытка удержать твое сердце от окончательного срыва. — Это просто сон, Т/И. Ты в порядке. Я здесь. Я прямо здесь, — повторяет он. Его большие пальцы мягко двигаются по твоим плечам, пытаясь передать тебе ту самую спокойную теплоту, которую он сам всегда ощущает от твоего прикосновения. Жан даёт тебе всё, что может — Своё присутствие. Свои слова. И молится богу, который никогда не был на его стороне, чтобы этого хватило. Твоя грудь вздымается всё быстрее, ты отчаянно пытаешься отдышаться. Матрас под ним слегка прогибается, когда ты меняешь положение тела. — Извини. Я… — твои слова такие же разбитые, как и твоя голова. — Боже, прости меня. Твоя истерзанная извиняющаяся фраза бьёт по его сердцу сильнее, чем он ожидал. Почему ты извиняешься? — Зачем ты извиняешься? — Жан нежно отводит прядь волос с твоего лица. — Иногда… мысли преследуют нас даже во сне. Это не твоя вина. Ты в порядке, Т/И. Я обещаю. С тобой всё хорошо. Ты поднимаешь голову с его подушки и медленно садишься. Он видит — тебе тяжело, будто сны вгрызлись в твою кожу и не отпускают. — Я говорила во сне? — спрашиваешь ты, и он, немного колеблясь, кивает. Он отводит руки, складывает их в своём пальто, наблюдая, как ты судорожно прикусываешь губу. — Что… что я сказала? — спрашиваешь ты, голос полон сомнений, как будто ты сама не уверена, хочешь ли знать ответ. Он помнит — ты говорила, что ненавидишь ложь. Поэтому он решает быть честным. — Лукас, — осторожно говорит Жан. — Ты говорила про кого-то по имени Лукас. И он видит, как ты сдуваешься, будто воздух вышел изнутри. Ты ложишься обратно, укрываешься одеялом, будто пытаясь исчезнуть. — А, понятно, — говоришь ты тихо. Слишком тихо. Слишком больно. Он видит твоё лицо — и чувствует физическую боль. Лукас был тебе важен? Ты тоже кого-то потеряла?.. Боже. Только не ты. Он не хочет, чтобы кто-то, как ты, знал такую боль. — Я просто хочу спать, — шепчешь ты. — Я устала, Жан. Я очень устала… Он чувствует, как вина сваливается в живот тяжёлым камнем. Он знает — после такого сна, даже сон становится невозможным. — Я знаю, — шепчет он. — Попробуй ещё раз. Пожалуйста. Ты снова кусая губу, говоришь: — Мне страшно… — голос дрожит. И он понимает: тебе очень непросто было признаться в этом. — Как я могу помочь? — спрашивает Жан. Что угодно скажешь — он сделает. Всё, лишь бы помочь тебе. Он ждёт. Он не давит, не торопит. Он даёт тебе пространство, потому что знает, как это важно. С тобой — легко быть терпеливым. Ты не отвечаешь словами. Только смотришь на него. Глазами — просишь, не зная, как именно. Он замечает, как ты слишком устала, чтобы принимать решения. Поэтому он решает предложить: — Музыка? Может… это поможет? Ты издаёшь тихий утвердительный звук — и он принимает это как согласие. — Хорошо, — кивает Жан. — Сейчас, секунду. Он встаёт и идёт к столу. Открывает ящик и достаёт чёрные наушники SONY с шумоподавлением. С детства у Жана была одна странная привычка — когда ему становилось слишком тошно от этого мира, он прикрывал уши руками. Это был способ справиться, выключиться, заглушить весь мир. Иногда — ладонями. Иногда — вот этими наушниками. Он стыдится этой привычки, скрывает её. О ней знают только два человека, кроме семьи: Марко и Эрен. Марко знал с самого детства. Эрен — узнал позже. А теперь… возможно, узнаешь и ты. Наконец-то. Эрен узнал об этой привычке не так давно — после смерти Марко, в ту ночь, когда Жан окончательно сломался. Он стоял на балконе, раздавленный чувством вины за то, что остался в живых, и чуть не сделал нечто необратимое. Несколько дней спустя Эрен подарил ему эти наушники — как попытку дать альтернативу. Если Жан не хотел просто закрывать уши руками, пусть у него будет другой способ спрятаться от шума. Это был один из самых добрых поступков по отношению к нему. Эти наушники помогли ему справиться с вещами, которые он даже не может объяснить. И, может быть, теперь они помогут тебе тоже. Он зажимает кнопку на левом наушнике, включая их, а потом возвращается к кровати и садится на край. — Вот, — говорит Жан, протягивая тебе наушники. — Надень их и закрой глаза, ладно? Я включу тебе кое-что. — Спасибо, — шепчешь ты, принимая их из его рук. Он кивает. — Я зайду чуть позже, проверю, заснула ли ты. Сниму наушники, когда увижу, что ты в порядке. Ему самому не хочется уходить. Он помнит правила, что сам себе установил. Но сейчас они меркнут на фоне твоих глаз, наполненных страхом. Он хочет остаться. Да, это неразумно. Да, не по его части. Но ему больно оставлять тебя одну, зная, как часто он сам проводил ночи в одиночестве, объятый паникой. Скажи мне: «Обними». Попроси меня. Пожалуйста, Т/И. Скажи это, и я не смогу отказать. Я уже нарушил несколько своих правил ради тебя. Что с того, если нарушу ещё одно? Попроси. Как всегда — по-своему, по-настоящему. Но ты молчишь. Он уже почти встал, когда чувствует: ты хватаешь его за запястье. Жан медленно опускает взгляд — и встречает твои глаза. Такие печальные. Такие искренние. Твоя рука держит его крепко, как будто ты боишься, что он исчезнет. — Подожди… — твой голос почти не слышен. — Подожди, пока я не усну. Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Скажи. Произнеси это. Мне нужно услышать от тебя. Я ничего не сделаю без твоего согласия. Я слишком тебя уважаю. — Скажи, что тебе нужно, Т/И, — он просит, мягко, но с отчаянием. Секунды тянутся бесконечно. Твой палец дрожит, когда касается его кожи. И вот, наконец, ты шепчешь: — Обними меня. Спасибо тебе. Он слышит, как твой голос дрожит — будто ты не привыкла к таким просьбам. Он сам не привык к ним. — Хорошо, — говорит Жан просто, без эмоций, чтобы не выдать, насколько его прорвало изнутри. Ты отодвигаешься, давая ему место на кровати. Он ложится рядом, под одеяло, чувствуя тепло твоего тела рядом — и это тепло впервые за долгое время греет его по-настоящему. Жан прислоняется к изголовью, не ложась полностью. Комфорт не важен — только твоя безопасность. Он не уснёт, пока не убедится, что кошмары не придут за тобой снова. Ты начинаешь устраиваться рядом. — Ты хороший человек, когда позволяешь себе им быть, — шепчешь ты. Слова будто когтями проходят по его сердцу. Он не привык к доброте. И особенно — от тебя. Ты пробила брешь в его стене, которую он выстраивал весь прошлый год. Он не знает — стоит ли латать эту трещину. Или стоит позволить тебе разрушить всё окончательно, освободив его? Это вопрос не на эту ночь. Он смотрит на тебя: — Я делал плохие вещи, Т/И. Ты это знаешь. Почему ты думаешь, что я вообще хороший? Ты чуть ближе прижимаешься к нему. — Потому что ты сейчас здесь. И не ушёл. Он не знает, что сказать. Эти слова выбивают землю из-под ног. Вместо этого он шепчет: — Спи. Теперь ты в безопасности. Я рядом. Он обнимает тебя, пока ты надеваешь наушники и кладёшь голову ему на грудь. Свободной рукой он запускает плейлист — только песни Cigarettes After Sex. Он ставит громкость на минимум. Heavenly начинает звучать. — Спокойной ночи, Жанчик, — шепчешь ты. И он чувствует, как ты расслабляешься у него на груди. А его замёрзшие части внутри начинают таять. — Сладких снов, Т/И… — говорит он, даже не зная, слышишь ли ты. И в эту ночь, под звуки музыки и тепло твоего тела рядом, ещё одно его правило разбивается в пыль. Потому что он позволил тебе быть ближе, чем кто-либо когда-либо был прежде.

***

Y/N’S POV Наступило утро, а вместе с ним — и пробуждение. Твои глаза медленно приоткрываются, и тебя ласково встречают тусклые лучи мирного утра, пробивающиеся сквозь шторы. Но тут же нарастает смятение. Это не то место, где ты обычно просыпаешься. В отчаянной попытке понять, где ты, взгляд метается по комнате, пытаясь собрать мозаику из чужого пространства. Ты поворачиваешь голову и видишь три аккуратно поставленные в рамки фотографии на деревянном комоде. Мутность в голове рассеивается. Комната Жана. Точно — ты осталась у него. Ты переворачиваешься на левый бок. Рядом с тобой отпечаток на простыне — кто-то здесь лежал. Но теперь там пусто. Кроме тебя, здесь никого нет. Постепенно начинают всплывать воспоминания о вчерашней ночи, как будто провода разрозненных образов соединяются, подсвечивая всё, что произошло — в темноте, в этой комнате, в этой постели, с Жаном. И когда разум проясняется, к тебе возвращается кошмар о брате. Во сне ты пыталась остановить Лукаса, не давая ему выйти из дома в Стохессе, хватала его, по щекам текли горячие слёзы, с губ срывались мольбы — будто это был единственный язык, на котором ты умела говорить. Но Лукас всё равно ушёл, несмотря на твои крики. Охваченная страхом, ты пошла за ним, но, стоило тебе выйти за порог, как ты внезапно оказалась в морге. Лукас был там. Его тело было неподвижным, холодным и изуродованным до неузнаваемости. Ты пыталась закричать, но не могла. Всё тело застыло. Ты просто смотрела, как он разлагается на глазах. Его кожа и кости рассыпались прямо перед тобой. Твой старший брат превращался в ничто — а ты могла только стоять и смотреть. Это повторяющийся сон. Особенно часто он приходил сразу после его смерти. Один из тех, что, сколько бы ты ни пыталась забыть, всё равно возвращается, разрывая самые уязвимые уголки сердца. С тех пор как ты переехала на Парадиз, такие сны стали сниться реже. Но звонок от отца, по-видимому, вновь всё всколыхнул. Разница между этой ночью и всеми предыдущими в том, что на этот раз кто-то был рядом, кто-то вытащил тебя из этого ужаса. И этим кем-то был Жан. Впервые ты была не одна. Жан взял на себя эту роль — и ты почти жалеешь, что узнала, как хорошо это может ощущаться. Ты невольно задаёшься вопросами: как долго он был рядом? Зачем ты попросила его остаться? Обнять тебя? Ушёл ли он, когда ты уснула? Или пролежал рядом до самого утра? Где он сейчас? И почему тебя это так волнует? С этими мыслями ты заставляешь себя встать с кровати — чтобы выйти из своей головы. Подходишь к его письменному столу и замечаешь, что он оставил тебе стикер — жёлтую липкую бумажку, приклеенную рядом с наушниками с шумоподавлением, которые он дал тебе прошлой ночью, чтобы ты могла уснуть. Сбежал на пробежку с Эреном Буду через час Уедем около 11 Кофе уже сварен, если хочешь — Ж.К. В нижнем правом углу записки, которую оставил Жан, нарисован крошечный подсолнух. Ты улыбаешься про себя и тянешься за чистым жёлтым стикером из стопки, лежащей на его столе, и берёшь чёрную ручку из органайзера, стоящего у заднего края. Ты пишешь ответ для него. Зачем я это делаю? — думаешь ты. Он, скорее всего, выкинет её потом. Как ту глупую полароидную фотографию. Но, игнорируя внутренний голос, ты рисуешь огромную улыбающуюся рожицу в центре стикера и стрелку, указывающую на неё. Ниже ты пишешь: Кстати… Я всё ещё считаю, что ты это заслуживаешь — Т/И Ты снимаешь стикер, который оставил Жан, и кладёшь на его место свой. А его записку берёшь с собой и идёшь к прикроватной тумбочке, где вчера вечером оставила свою книгу. Открываешь первую страницу, приклеиваешь туда стикер Жана и закрываешь книгу. Проверяешь время — 9 утра. Решаешь начать готовиться к, без сомнения, ужасному дню. Ты надеваешь то самое жёлтое платье со вчерашнего дня и завязываешь в волосах ту же жёлтую ленту, укладывая их наполовину собранными, наполовину распущенными. Затем идёшь в ванную почистить зубы. После направляешься в гостиную, чтобы налить себе чашку кофе, который, по словам Жана, уже заварен. Ты выходишь в коридор и слышишь голос Конни из гостиной. Осторожно выглядываешь из-за угла и видишь, как он сидит на диване и держит телефон в вытянутой руке, снимая видео для Snapchat. Проведя ладонью по коротко подстриженным волосам, он смотрит в камеру и говорит: — Это видео посвящается всем моим малышкам… Он останавливает запись и качает головой с разочарованием: — Нет, блядь. Чёрт. Всё испортил, — бормочет он себе под нос. Ты прикусываешь язык, стараясь сдержать смех, готовый вырваться из груди. Проглатываешь его и выходишь из-за угла. — Конни Спрингер, это видео лучше бы было для меня, а не для кого-то ещё, — говоришь ты с прищуром, подходя к дивану, скрестив руки на груди. — Заговариваешь о “малышках”, как будто я тут не единственная для тебя. — Йо! Бля! — телефон выскальзывает у него из рук, он вскакивает, очевидно испугавшись. Резко оборачивается, его лицо смягчается, когда он понимает, что это ты. — Иисусе, Т/И, — тяжело дыша, говорит Конни. — Я чуть не обосрался. У меня жопа так сжалась, что мышцы судорогой свело. Он кладёт руку себе за спину и начинает потирать её. — Когда ты вообще здесь оказалась? — Я осталась на ночь, — честно говоришь ты, направляясь на кухню. — Только не говори, что я настолько страшная с утра, Конни. Если ты так думаешь, то как же мы вообще сможем спать в одной постели, когда поженимся? Его глаза так округляются, что, кажется, вот-вот вылетят из орбит. — Ты остал… — он обрывает себя, сжимает губы и резко меняет тему. — Просыпаться с тобой рядом? Ты издеваешься? У меня стояк тогда никогда бы не спадал, — говорит он и поднимает с пола свой телефон. — Правда? — усмехаешься ты и наливаешь кофе в чёрную кружку с принтом «Звёздных войн», которую Жан оставил для тебя. Пар от напитка приятно касается лица. — Надо было оставаться у меня в кровати, а не у Жана. Тогда бы ты быстро всему научилась, — говорит Конни, приближаясь. Ты пожимаешь плечами. — Если бы я знала, что приглашена… Ты делаешь глоток кофе, наслаждаясь теплом и вкусом. — Где бы я ни был, Т/И, я всегда хочу, чтобы ты была рядом, — говорит Конни, скрестив руки на груди. — Ты же уже должна это знать. Ты делаешь ещё пару глотков и киваешь: — Обязательно запомню. — Вот и отлично, — подмигивает он. Опуская руки, приближается ещё ближе. — Как моя девочка сегодня с утра? спрашивает он и протягивает руку, намекая, что хочет попробовать твой кофе. Ты улыбаешься и протягиваешь ему кружку. — Всё хорошо, просто немного устала. А ты как? — Просто охуенно, ведь я вижу твою красоту с самого утра, — говорит он и делает глоток. Морщится, но проглатывает.— Чёрный кофе? Смелая ты, девочка. — Ага. Я люблю рисковать, — саркастично замечаешь ты. — Разве не видно? Конни пробует кофе снова, будто надеется, что второй глоток будет лучше. Не будет. Он отнимает кружку от губ, скривив лицо: — Не, я был прав. Говнище. Ты смеёшься: — Кофе как кофе. — Наверное, всё равно лучше, чем та дрянь, которую тебе варит Флок на своей помойке на колёсах, — говорит он, возвращая тебе кружку. — Я голодный. А ты? Ты обхватываешь кружку обеими руками, позволяя теплу проникнуть в кожу. — Зависит от того, о чём речь, — произносишь ты. — Пончики? — Конни приподнимает бровь. — Тогда я просто умираю с голоду, — улыбаешься ты и делаешь ещё глоток кофе. Улыбка Конни становится шире, он кивает: — Только когда я думаю, что ты уже не можешь быть лучше, ты снова доказываешь обратное. Честно, Т/И, ты продолжаешь сносить мне башню. — Продолжай в том же духе, Конни, и я снесу тебе башню не только фигурально. Он смеётся, поднимает руку к твоему лицу и легко щиплет тебя за щёку. — Допивай кофе, и пошли, пока я не начал бегать кругами по всему этому чёртову комплексу. Ты быстро допиваешь, убираешь за собой посуду, и вы вдвоём выходите из дома. Через забитую парковку вы доходите до машины Конни — серебристого Jeep Patriot 2012 года с вмятинами и царапинами на всех сторонах. На заднем бампере — наклейка с изображением оранжевого кота, а рядом большими чёрными буквами написано:

MAGNET.

PUSSY.

Вот же ублюдок. Ты усмехаешься себе под нос и открываешь дверь машины: — Классная тачка, — говоришь ты, садясь на пассажирское сиденье. — Спасибо, — с гордостью отвечает Конни и захлопывает дверь. Вставляет ключ и заводит мотор. — Я зову её своей тачкой для понтов. — О да, — улыбаешься ты. — Теперь вижу почему. Он смеётся, и вы отправляетесь в путь. Через пару минут езды с музыкой и глупыми шутками, от которых тебе становится ещё теплее к Конни, вы прибываете в Target. — Какие пончики ты хочешь? — спрашивает он, когда вы проходите через автоматические стеклянные двери. — Удиви меня. Я всё съем. Он бросает на тебя взгляд, приподнимая бровь, пока вы поворачиваете влево, углубляясь в магазин: — А если я принесу коробку, а внутри будет мой член? — Съем и это. — Ты пожимаешь плечами. — Вот дерьмо, — челюсть Конни опускается, а потом лицо расплывается в ухмылке. — Знаешь, это безумие, что ты визуал, потому что я — тоже. — Когда придёт время, Конни, — хитро улыбаешься ты. — А если серьёзно, мне всё подойдёт. Так что бери что хочешь, а я пока в туалет. Вы останавливаетесь у стены, чтобы не мешать другим покупателям. — Я запомню это, — улыбается он. — Встретимся у выхода. Ты смотришь на него и моргаешь: — А поцелуй на прощание? — Подойди, — говорит он, берёт твое лицо в ладони и целует тебя в правую щёку. — Это на удачу. — Потом целует в левую. — А это — за то, что ты одна из лучших людей, которых я когда-либо встречал. — Ты льстишь мне, Конни, — улыбаешься ты. — Только потому, что ты этого заслуживаешь, — отвечает он. И вы идёте в разные стороны. Ты быстро находишь туалет в заднем правом углу и делаешь всё по-быстрому. На обратном пути к выходу твоё внимание привлекает отдел с камерами. Ты притормаживаешь и поворачиваешь к стеллажу, где лежит полароидная плёнка и разноцветные ремешки для камер. Ты скользишь взглядом по разнообразию расцветок и замечаешь один — светло-жёлтый, с белой прострочкой. Первая мысль — Жан. Кажется, ему действительно нравится этот цвет. Он говорил, что не сентиментален и редко пользуется камерой. Но всё равно тебе хочется подарить ему что-то в знак благодарности — за то, как он помог тебе прошлой ночью, за то, что пожертвовал своим днём ради тебя. Стараясь не переосмысливать всё, как ты обычно делаешь, ты просто берёшь ремешок и упаковку плёнки. Направляясь к кассе, ты замечаешь стойку с вязанными шапками, и на ум сразу приходит Конни. Он провёл с тобой утро, поддерживал тебя с самого переезда — и, в конце концов, несправедливо покупать подарок другу, а его самого обделить. Слишком много цветов. Поэтому ты пишешь ему:

Т/И: Конни, любовь моя.

Con Man 🍆 : Да, солнышко. Что могу для тебя сделать? Подожди… Ты думаешь обо мне в туалете? А что ты там на самом деле делаешь? 😏

Т/И : 😏 Я бы рассказала, но… лучше пусть твоё воображение поработает.

Con Man 🍆 : Какая ты жестокая

Т/И : Прости меня

Con Man 🍆 : Легко. Сразу прощаю. У тебя надо мной власть.

Т/И : Взаимно. Но серьёзно — любимый цвет?

Con Man 🍆 : Синий. А что?

Т/И : Без вопросов, пожалуйста

Con Man 🍆 : Разумеется. Всё, что скажет Т/И — закон. Я подчиняюсь.

Т/И : Вот это я уважаю. Я очень люблю покладистых мужчин.

Con Man 🍆 : Любой мужчина с головой подчинится тебе, Т/И. Гарантированно.

Т/И : Честно, Конни, после этого нам надо идти в ЗАГС подписывать документы.

Con Man 🍆 : Ты читаешь мои мысли? Это и был мой план.

Т/И : Прекрасно. Мечта сбывается.

Con Man 🍆 : Твоя и моя 💙

Т/И : 💛 Встретимся у выхода через пару минут

Con Man 🍆 :Я уже на кассе. Не торопись. Я могу ждать тебя хоть вечность, королева TSU. Ты смеёшься, блокируешь экран и убираешь телефон. Берёшь тёмно-синюю шапку и направляешься к выходу. У кассы самообслуживания ты быстро расплачиваешься и складываешь покупки в пакет. Запихнув чек в пакет, ты выходишь к входу и видишь Конни, стоящего у дверей с широкой улыбкой и коробкой пончиков, которую он радостно поднимает вверх. — Вот ты где. Видишь? Я же говорил, что могу ждать хоть целую вечность, — опуская коробку, он наклоняет голову и кивает в сторону пакета у тебя в руках. — А у тебя там что? Ты прижимаешь пакет к себе, обхватывая его рукой, не давая ему заглянуть внутрь. — Сюрприз, — улыбаешься, проходя через автоматические двери и направляясь к парковке. — А ты какие пончики взял? Конни поворачивает запястье, показывая тебе коробку. Ты читаешь надпись и видишь, что это ассорти пончиков Entenmann’s Softee’s. Он встряхивает коробку, а потом прижимает её к груди. — Я знаю, ты говорила, что тебе всё равно, но я не был уверен, какие ты любишь, поэтому взял все виды, чтобы ты сама выбрала. Ты легко толкаешь его плечом, не отставая от шага: — Это ты так признаёшься мне в любви, Конни? — Ага. Сработало? — он достаёт ключи и открывает машину. — Как тебе моя игра? — Лучшая из всех, что я видела, — смеёшься, сморщив нос. Вы оба смеётесь и садитесь в его машину. Устроившись, Конни протягивает тебе коробку с пончиками: — Будь лапочкой, Т/И, открой её, — говорит он, включая машину и настраивая кондиционер. — Как прикажешь, Конни, — с коробкой на коленях ты поддеваешь пальцем клапан и открываешь её. — Какие хочешь? — Сахарные, — не раздумывая отвечает он. — Пожалуйста и спасибо. Музыка начинает играть из его динамиков, в которых явно коротит проводка. — Правильный выбор, — с гордостью киваешь ты. Достаёшь нужный пончик и передаёшь ему. Он берёт его и делает огромный укус: — Знаешь, — Конни поворачивает к тебе голову, жуя с набитым ртом. — Я всё ещё не могу поверить, что ты осталась на ночь у Жана. — Это не то, о чём ты подумал, — ты достаёшь себе такой же пончик, но прежде чем откусить, встречаешься с ним взглядом. — А что тут такого? Он же постоянно приводит девушек. Конни жует и глотает: — Да ну, я знаю, что не в этом дело. Но, блин. По-моему, этот чувак с кефалью никогда не пускал никого к себе в кровать. Он вообще не любит, когда кто-то у него остаётся. Ты уже собираешься укусить пончик, но замираешь, поднимаешь брови. Это тебя удивляет, но ты стараешься не подать виду. — О, ну… — ты немного расслабляешь губы. — Просто он сегодня везёт меня домой, в Стохесс, чтобы я разобралась с кое-какими делами. Я и так уже была у вас дома — помогала ему учиться, он и сказал, что проще остаться. — В Стохесс? Ни фига себе. — Конни вытирает рот тыльной стороной ладони. — Понимаю. Просто это вообще не в его духе. Он слишком бережёт личное пространство, ему некомфортно. Я не знаю. — Я думала, что я одна из многих, — говоришь ты, делая небольшой укус пончика. — Неа, Т/И, — Конни качает головой. — Серьёзно, ты у него — единственная. Ты молчишь, снова откусываешь пончик, а Конни продолжает: — Всё в порядке вообще? Зачем ты едешь домой? — Просто нужно кое-что прояснить. Ничего особенного, — ты проводишь языком по губам, убирая сахарную пудру. — Только, пожалуйста, не говори Саше. Я ещё не успела с ней поговорить, а если она узнает, что я ночевала у Жана или что еду в Стохесс, будет миллиард вопросов. — Без проблем. Я молчок, — он вертит пончик в руках. — Хотя я чувствую себя дико преданным, что Жан провёл с тобой ночь, а я — нет, — на его лице появляется озорная улыбка. — Поверь, мне самой больно от этого, — улыбаешься ты, — но у меня есть кое-что для тебя, что, возможно, всё компенсирует. Конни смеётся, удивлённо поднимая брови: — Да ну? Что же? Он доедает оставшийся кусочек пончика, закидывая его в рот. Ты возвращаешь свой пончик обратно в коробку, наклоняешься и вытаскиваешь из пакета купленную шапку. — Держи, — протягиваешь ты ему. — Вот зачем я спрашивала, какой у тебя любимый цвет. Я заметила, что ты часто носишь шапки, и подумала, что тебе не помешает ещё одна. Челюсть Конни отпадает, он громко втягивает воздух: — Т/И, ты серьёзно сейчас? — он так резко вырывает шапку у тебя из рук, что ты буквально чувствуешь, как его радость проникает сквозь кожу. — Что за хрень? Откуда вообще берутся такие девушки, как ты? — Из твоих снов, очевидно, — тихо смеёшься ты. — Понравилась? — Ты шутишь? Я, блин, обожаю эту шапку. — Он надевает шапку, закрывая свою коротко подстриженную седую голову. — Ты серьёзно — лучшее, что со мной случалось. — Он улыбается так ярко, что его зелёные глаза сверкают ещё сильнее. От его радости тебе становится тепло. — И ты тоже. — Ты улыбаешься. — Я просто хотела показать, что даже если мы знакомы не так давно, ты, без сомнений, самый крутой парень, которого я когда-либо встречала. — Я так чертовски рад, что твоя сногсшибательная задница переехала сюда, честно. — Он указывает на шапку. — Как тебе? Идёт? — На все миллион долларов, — твой взгляд мягкий, полный восхищения. Конни действительно очень симпатичный. — Вот именно так я себя и чувствую, — отвечает он, любуясь собой в зеркало заднего вида. — Чёрт побери. Я обожаю быть твоим другом. — Взаимно, — ты улыбаешься. — Надеюсь, ты не против, что я вот так прилипла к тебе. Он отрывает взгляд от зеркала и смотрит на тебя: — Да я только за, честно. Все мы — только за. — Он кладёт руку на рычаг переключения передач и выезжает на дорогу. Ты улыбаешься, пока он выруливает с парковки торгового центра. Он просит подать ему шоколадный пончик, ты передаёшь — и остальную часть поездки вы проводите, поедая сладкое. Когда вы приезжаете обратно в квартиру парней, Конни балансирует коробку с пончиками в одной руке, другой открывая дверь. — Прошу, мадемуазель. — Он пропускает тебя вперёд. Внутри вас встречает Жан, стоящий на кухне. Услышав шаги, он оборачивается и сразу встречается с тобой взглядом. — Где вы, чёрт возьми, были? На нём чёрные джинсы, чёрные Vans и винтажный свитер Nike тёмно-зелёного цвета с маленьким белым логотипом. Он явно выглядит хорошо, но и довольно уставшим. Его растрёпанная причёска и тяжёлый взгляд это подтверждают. — Завтракали, — отвечает Конни, потрясая коробкой. — Что, бесишься, потому что сам хотел пригласить Т/И вместо меня? Жан фыркает: — Ага, конечно. Нет. — Или ты просто хочешь пригласить меня, Жанчик? Я всегда знал, что ты тайно влюблён в Конни. — Конни подбегает к нему, пончики внутри коробки подпрыгивают. — Давай, иди ко мне. Поцелуй меня! Ты садишься на подлокотник дивана, наблюдая за их перепалкой. Жан отшатывается: — Я бы сказал, что сломаю тебе челюсть, но ты, сука, всё равно найдёшь способ продолжать болтать. — Он выходит из кухни и смотрит на шапку на голове Конни. — Откуда она? Раньше не видел. — Т/И купила мне, когда мы в Target заехали. Круто, да? Ещё одно доказательство, что мы с ней — эндгейм. Жан цокает языком и запускает руку в волосы, пытаясь хоть как-то уложить их. — Это мило. Но ты всё равно выглядишь как дерьмо. — Это от тебя слышу? У тебя же, мать его, муллет! — Конни опускает руку. — Сказал чувак, у которого вообще нет волос. — Жан отвечает тем же. Конни показывает ему средний палец. Жан игнорирует и обращается к тебе: — Готова? — Да. Пора с этим покончить. Собираешь вещи со вчерашнего дня, благодаришь Конни за пончики и компанию и уходишь с Жаном на парковку. — Ещё немного, и Конни реально подумает, что вы встречаетесь, — говорит он, открывая тебе дверь. — Немного поздно с предупреждением, Жан, — ты говоришь, садясь. — Мы уже встречаемся. Жан усмехается, то ли раздражённый, то ли забавленный: — Эндгейм, да? Ты кладёшь вещи на заднее сиденье. — Умный мальчик, — поддразниваешь его, и он закатывает глаза, закрывая дверь и обходя к водительскому месту. Сев, он запускает двигатель и, не глядя на тебя, говорит: — Но если честно… Это было круто с твоей стороны. Неожиданно. Ты вообще знаешь, что ты хороший человек, Т/и? От его слов у тебя перехватывает дыхание. Ты прочищаешь горло: — Наверное, это самое приятное, что ты мне когда-либо говорил. Спасибо. — Он молчит. Ты продолжаешь. — Я… ээм… Я тебе тоже кое-что купила. Жан резко поворачивает голову: — Что? — Я купила тебе кое-что, — ты передаёшь ему пакет из Target. — Увидела это и подумала, что тебе может пригодиться. Если нет — ничего страшного, но… — Ты замолкаешь, чувствуя, как в тебе поднимается неловкость. Зачем ты вообще это сделала? Жан достаёт из пакета ремешок и плёнку. Его брови сдвинуты, взгляд сосредоточен. — Что?.. — Он будто пытается что-то сказать, но слова застревают. Что, ему не нравится? Он считает это глупостью? Ты опускаешь взгляд, плечи невольно сжимаются: — Я знаю, ты говорил, что редко пользуешься своей полароидной камерой, но я подумала, что если вдруг передумаешь — вот тебе базовые штуки. Ремешок, чтобы удобно носить, и немного плёнки. Вдруг у тебя уже заканчивается. В общем… плёнки много не бывает. Теперь ты чувствуешь себя ещё глупее, пока объясняешься. Жан молчит, но ты чувствуешь его взгляд. Медленно поворачиваешь голову — он смотрит на тебя, держа вещи в руках, с приоткрытыми губами. Ты не можешь понять, о чём он думает. — Жан? — осторожно спрашиваешь ты. Он моргает, будто возвращаясь в реальность, и отрывает взгляд, снова глядя на вещи. — Прости. Просто… я не ожидал, что ты сделаешь для меня что-то подобное. Ты делаешь вдох. — Да, если честно, я тоже не была уверена. Но когда мы были с Конни в Target, я увидела их и решила купить для тебя. Я не знала, какой цвет тебе понравится, поэтому просто угадала. Он открывает центральную консоль и достаёт оттуда свою чёрную Polaroid-камеру. Берёт ремешок и аккуратно прикрепляет его к маленьким отверстиям, куда он должен крепиться, закрепляя всё на месте. — Постараюсь почаще пользоваться камерой, ладно? Внутри тебя что-то тёплое отзывается — давно ты не чувствовала такого рода радости. — Ладно. — Кстати, жёлтый — хороший выбор. — Он поднимает взгляд и на секунду смотрит на ленточку в твоих волосах, прежде чем снова сосредоточиться на своей Polaroid-камере. — Мне нравится жёлтый. — Хорошо, — тихо выдыхаешь с облегчением. — Я рада. — Спасибо. — Он возвращает камеру обратно в её потайное место, туда же кладёт плёнку, которую ты ему подарила. — За то, что сделала это и подумала обо мне. — Он закрывает крышку консоли, пряча подарки внутри. — Не за что, — улыбаешься ты. — Пожалуйста. Он включает заднюю передачу. — Нужно заехать на заправку, а потом поедем, — говорит он, закидывая правую руку за спинку пассажирского сиденья и разворачивая корпус, чтобы посмотреть в заднее стекло, выезжая с парковки. Спустя минуту вы доезжаете до ближайшей заправки Chevron. Жан подъезжает к свободной колонке и ставит машину на парковку. — Надо зайти внутрь заплатить. Тебе что-нибудь взять? — предлагает он, выключая зажигание. Ты качаешь головой: — Нет, спасибо. Мне ничего не нужно. — Точно? — Абсолютно. — ты киваешь. Он тоже кивает, слегка неуверенно, и выходит из машины. Ты провожаешь его взглядом, пока он не скрывается внутри здания, и в этот момент твой телефон завибрировал — пришло сообщение. Саш <3: Доброе утро, моя любимая бука. Как ты? Я так по тебе скучаю. Ты улыбаешься про себя — ни дня без её сообщений. Но улыбка быстро исчезает, как только ты вспоминаешь, куда направляешься.

Т/И: Доброе утро, детка. У меня всё нормально.

Я направляюсь обратно в Стохесс, встретиться с отцом. Он сказал, что хочет поговорить о Лукасe. Я не знаю. Но я вернусь поздно вечером. Не переживай за меня. Проведи хорошо время с Нико.

Саш <3: Что за черт вообще происходит?! Лукас?? Твой отец?? Нет. Нико везёт меня домой прямо сейчас, и я поеду с тобой. Я не хочу, чтобы ты ехала одна.

Т/И: Серьёзно, Саш, не волнуйся.

Я обещаю, со мной всё в порядке. Со мной Жан.

Саш <3: Жан? В смысле НАШ Жан? Что? Как? Алло??? Все вопросы, которые ты знала, что последуют. Все вопросы, на которые позже придётся отвечать.

Т/И: Честно говоря, я не знаю.

Он сам предложил поехать со мной.

Я всё расскажу, когда вернусь домой, ладно? Обещаю.

Саш <3: Уф. Ладно. Просто будь осторожна. Я тебя люблю, Т/И.

Т/И: Я тебя тоже люблю.

Когда ты отправляешь последнее сообщение, открывается дверь водителя. — Вот, — говорит Жан, наклоняясь в салон. Ты переводишь взгляд — он протягивает тебе красную коробку шоколадного Покки. Ты поднимаешь на него глаза, нахмурив брови: — Я… — Возьми, — он вытягивает руку к тебе. — Я знаю, ты говорила, что ничего не хочешь, но день будет чертовски длинным. Вдруг передумаешь. Я решил взять тебе на всякий случай. — Спасибо, Жан. — Ты не споришь. Протягиваешь руку и берёшь коробку. Он кивает: — Я ещё воду тебе взял, — говорит он, ставя две большие бутылки в подстаканники. — Всё нормально? — он кивает подбородком в сторону твоего телефона. — Ага, — говоришь ты, кивая и убирая Покки в маленький отсек внизу двери машины, чтобы не потерялась. — Саша просто написала, чтобы узнать, как у меня дела. Ничего особенного — её обычная рутина. — Каждый день? — спрашивает он. — Каждый день, — подтверждаешь ты. Жан смеётся, даже не пытаясь сдержаться, и ты снова ловишь себя на том, что наслаждаешься этим звуком. Слегка наклонив голову, ты спрашиваешь: — Что смешного? — Эрен делает со мной точно такую же фигню, — отвечает он, смех постепенно стихает. Затем он выпрямляется и выходит из машины, чтобы заправить бак перед долгой дорогой.

***

Вы проехали уже примерно половину пути до точки назначения. В дороге — болтовня ни о чём, мелкие подколы, музыка и те редкие моменты тишины, которые тебе обычно не по душе… если только рядом не он. Ни один из вас не произнёс ни слова о том, что произошло прошлой ночью, и ты за это благодарна. Так проще. Ты всё равно не знаешь, что бы сказала. Смотрясь в окно, ты начинаешь замечать знакомые пейзажи — значит, вы всё ближе к месту назначения. — Знаешь, чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее я вспоминаю, как ненавижу это место, — говоришь ты, нарушая молчание. — Особенно людей в нём. — Твой отец? — спрашивает Жан. — Один из них. — Ты шумно выдыхаешь носом. — Какой он? — Жан смотрит вперёд на дорогу, но ты чувствуешь, что он полностью сосредоточен на тебе. Ты поворачиваешь голову в его сторону: — Алкоголик и козёл. Жан резко поворачивает голову, удивлённо глядит на тебя, потом снова смотрит на дорогу: — Он всегда таким был? — Нет. Не всегда, — чувствуешь, как сердце уходит в пятки. Ты никогда не говоришь о своём отце… не так. — Мы были близки, когда я была маленькой, когда ещё росла с Сашей. Он был хорошим отцом. Водил меня за мороженым, в кино… Знаешь, обычные штуки. Но всё изменилось после того, как он увёз нас из Митраса. Наверное, именно из-за тех воспоминаний мне труднее всего смириться с тем, кем он стал. Жан нервно проводит рукой по челюсти, вторая рука крепко держит руль в нижней части: — А что его так изменило? Ты ненавидишь говорить об этом, но после всего, что Жан сделал для тебя вчера и сегодня… Ты чувствуешь, что должна быть честной. — Моя мама умерла, когда мне было около двенадцати, — произносишь ты, голос дрожит, сердце сжимается. Глаза Жана округляются, он молчит, слушая. — Это случилось внезапно. Она умерла во сне, посреди ночи. Папа проснулся и нашёл её… После этого он уже не был прежним. Думаю, горе его просто сожрало. На лбу у Жана напряглись виски, он стиснул зубы. — Я… — он качает головой, сбившись с мысли. — Я не знал. Ты чувствуешь облегчение. Хочется расцеловать землю, по которой ходят Саша и Эрен, за то, что уважали твоё молчание. — Я и не рассказываю об этом, — признаёшься ты. — Понимаю, — Жан глубоко вдыхает через нос. — Иногда, когда о чём-то не говоришь, оно будто менее реально становится. — Да, — мягко киваешь ты, зная, что он тебя понимает. — Папа так и не смог справиться со смертью мамы, и ушёл в алкоголь. С каждым годом становился всё хуже. Злее, неадекватнее, всё меньше походил на отца. А я всё надеялась, что он однажды выберет меня, а не бутылку. Но этого так и не произошло. Жан тяжело глотает, переваривая всё, что ты говоришь: — Когда ты его в последний раз видела? — Прямо перед тем, как он попал в реабилитационный центр. Но, видимо, сейчас уже вышел, — ты выдыхаешь и опираешься плечом о мягкую обшивку двери. — Мне ужасно не хочется его видеть. Просто хочу доказать ему, что я теперь справляюсь, что я стала лучше, как только уехала отсюда… и от него. Понимаешь? — Хочешь, я притворюсь твоим парнем? Может, так он быстрее поверит. — Жан отрывает взгляд от дороги и смотрит на тебя. Ты широко раскрываешь глаза, переваривая его предложение: — В смысле, фейковые отношения? Он пожимает плечами и снова смотрит вперёд: — Будет выглядеть убедительнее — что ты действительно ушла от всего, что ненавидела. — Ты сейчас серьёзно? Или прикалываешься? Я не могу понять. — Ты нахмурилась. Губы Жана дёргаются в сдержанной улыбке: — А если тебе это действительно нужно? Ты на мгновение погружаешься в свои мысли. Это действительно может сработать — особенно если учесть, что главная причина, по которой твой отец не поверил, будто ты и вправду уедешь, — это твой бывший. Он никогда не верил, что ты уйдёшь от него. В его глазах у тебя не было причины: ведь твой бывший был «из хороших». Отец всегда одобрял его, с самого начала ваших отношений. Почему — ты так и не поняла. Может, потому что он был богатым, спортивным и сильным — всё, чем «должен быть» мужчина и что «нужно» женщине, чтобы выжить. А может, потому что твой бывший обожал вылизывать задницу твоему отцу, несмотря на все ужасные вещи, которые знал о нём. — Он твой отец, Т/И, — говорил он. — Уважай человека. Какой бы ни была причина, они отлично ладили. Правда в том, что «несчастье любит компанию». Ты вырываешь себя из мыслей: — Ты бы и вправду сделал это? — Да. — Жан делает паузу, проводит языком по губам — Но при одном условии. Ты вздымаешь плечи и театрально морщишься: — О Боже. Мне уже страшно спрашивать, какое. Он бросает на тебя взгляд, переключаясь на правую полосу: — Ты должна будешь стать моей девушкой на двадцатую годовщину свадьбы моих родителей. Через пару недель. Это будет большое семейное событие. Мне просто нужно, чтобы они отстали от меня со всеми вопросами. Ты хочешь убедить своего отца, что ушла в новую жизнь, а мне нужно убедить своих, что у меня всё в порядке. — А у тебя? — ты скользишь по нему взглядом. — Всё в порядке? — Пытаюсь. — На его лбу вновь напрягаются виски. Он делает паузу. — А ты? Справилась? Ты глотаешь с трудом: — Пытаюсь. — Вот, — Жан пожимает плечом. — Мы в одной лодке. Почему бы не помочь друг другу? — Ты спрашиваешь меня, потому что я у тебя последний вариант, или потому что я настолько особенная? — с усмешкой возвращаешь. Жан тихо смеётся: — Сначала я хотел попросить Сашу, но мои родители её знают, так что они бы ни за что не купились на это. — Логично, — говоришь ты, и на губах появляется лёгкая улыбка. — Ну, ты можешь попросить Эрена. Жан фыркает, его плечо дёргается назад: — Ага, очень смешно. — А как насчёт Райнера? — ты легонько толкаешь его локтем в плечо. — У него грудь подходящая. Жан смеётся, и этот звук тут же накрывает тебя с головой: — Господи, Т/И… Какой ужас. Ты толкаешь его снова, теперь уже смеясь вместе с ним: — Это было смешно, признай. — Ладно, хорошо. Заслужила. — он всё ещё смеётся. — Так что, ты согласна? Твой смех постепенно стихает: — Да. Я согласна. — Серьёзно? — На его лице проступает облегчение. — Ты будешь моей девушкой? Ты киваешь, поправляя ремень безопасности: — Да, но раз у тебя есть условие — у меня тоже будет. — И какое же? — он поворачивает голову в твою сторону. Ты улыбаешься: — Ты обязан купить мне снэки для поездки. Он снова смотрит вперёд, утыкаясь затылком в подголовник: — Я и так собирался это сделать, Т/И. — Отлично, значит, у нас сделка. Только постарайся не влюбиться по-настоящему, ладно? — ты подкалываешь его, всё ещё улыбаясь. Жан перестраивается вправо и качает головой: — Не переживай. Несмотря на твою идиотскую теорию о судьбе и линиях на ладони, не влюбиться в тебя — вообще не проблема. — Конечно, Жан, — тихо смеёшься ты. — Увижу — тогда и поверю. Хотя его взгляд направлен на дорогу, ты всё равно видишь, как он закатывает глаза: — Ты меня реально бесишь. — Это ты так разговариваешь со своей фейковой девушкой, Жанчик? — Ты театрально вздыхаешь, будто его слова тебя задели. — Заткнись, Т/И. Ты торопишь события, — он делает паузу, раздражённо выдохнув. — Ты пока ещё не моя девушка. — Знаю, — смеёшься ты. — Но скоро буду. — Везёт мне, — и после короткой паузы он спрашивает: — А что вообще заставило тебя вернуться сюда, если ты так ненавидишь это место? Его простой вопрос впивается в тебя, как нож. Лукас. Мой лучший друг. Мой старший брат. Мой единственный брат. Мой единственный кто-либо. Одного его имени хватает, чтобы сердце на мгновение перестало биться. Это тема табу — не только для других, но и для тебя самой. Ты никогда туда не заходишь. Жан не знает этого. Он почти ничего о тебе не знает. Но иногда, когда он смотрит на тебя, ты чувствуешь себя понятой — сильнее, чем с теми, кто знает тебя годами. И это редкий, почти пугающий комфорт. Он ждёт твоего ответа. Не давит. Он никогда не давит. И ты хочешь его за это поблагодарить. Поэтому выбираешь правду как форму благодарности: — Истина ? — Давай, — он кивает. — Говори. — Эм… ну, — ты делаешь паузу, пытаясь убедиться, что держишь себя в руках, зная, насколько трудно тебе говорить об этом, даже если всего на минуту. — Мой отец уже два дня пишет мне, пытается выйти на связь. Я всё игнорировала, потому что не хочу иметь с ним ничего общего. Но вчера ночью он написал, что ему нужно поговорить со мной… о моём брате. Жан бросает на тебя взгляд: — У тебя был брат? Ты не можешь даже повернуться к нему. Твой взгляд прикован к дороге. — Был, — отвечаешь ты. — У меня был брат… его звали… — ты останавливаешься, проводя языком по внутренней стороне щеки. Ненавидишь, как предательски дрожит твой голос. Ты теряешь всё, когда говоришь об этой утрате. Ты делаешь вдох и продолжаешь: — Моего брата звали Лукас. Он погиб в прошлом году. Это и есть причина, по которой я возвращаюсь. — у тебя в горле ком, будто всё нутро поднялось и застряло где-то между рёбрами. — Отец сказал, что ему нужно поговорить о чём-то, связанном с ним… и после этих слов я просто не смогла больше его игнорировать. Краем глаза ты замечаешь, как пальцы Жана сжимаются на руле, а тело замирает. Ты понимаешь — он узнал имя. Он помнит его со вчерашней ночи. Но не говорит ни слова. Ты закрываешь глаза, чувствуя, как слёзы готовы прорваться. Но ты не позволишь. Не здесь. В твоих ладонях — сжатые кулаки, ногти впиваются в кожу до кости. Ты борешься изо всех сил, лишь бы не разлететься на части прямо здесь, на пассажирском сидении. Сейчас ты раскрываешь Жану самую болезненную часть себя — ту, что прячешь даже от себя самой. О потере Лукаса можно сказать больше, гораздо больше… но даже мысль об этом вызывает тошноту и желание свернуться в комок, пока не исчезнешь. Ты боишься этой утраты. Боишься того, как всё произошло. Боишься правды, которая стоит за этим. Может быть, когда-нибудь ты найдёшь в себе силы рассказать всё. Но пока ты не готова. Ни для Жана. Ни для себя. Ни для кого. Пожалуйста, не задавай вопросов. Я всё равно не смогу ответить. — Я понимаю, почему ты вернулась, — говорит Жан после паузы. — Ты хорошая сестра. Спасибо, что доверилась мне настолько, чтобы сказать это. Он смотрит на твоё лицо, потом — на твои ладони, где большие пальцы неуверенно трут друг друга. Он берёт свой телефон и протягивает тебе: — На, Т/И. Включи что хочешь, хорошо? Будто читая твои мысли, он не задаёт вопросов. Принимает то немногое, что ты смогла дать. И тебе становится легче. Ты разжимаешь пальцы и берёшь телефон — тебе нужно отвлечься, хоть как-то. — Cigarettes After Sex? — спрашиваешь ты. — Отличный выбор. — Он мягко кивает. Ты нажимаешь на плейлист «This is Cigarettes After Sex», созданный на Spotify. Включаешь случайное воспроизведение. В салоне звучит Sweet, наполняя машину, пока Жан продолжает вести вас в сторону жизни, от которой ты больше всего хотела убежать. Теперь в машине — музыка. Спокойная тишина. Ни капли жалости. И негласная договорённость: никогда не требовать друг от друга больше, чем человек сам готов отдать. И это — гораздо лучше любых слов, которые он мог бы сказать.

***

Вы наконец приехали. На обочине дороги висит большое зелёное приветственное табло:

Welcome to Stohess

___________________

A Nice Place to Live

Даже это чёртово табло — ложь. Ты молча сидишь, глядя в окно, наблюдая, как проносятся мимо дома и магазины. Этот город — это пыль, деревья и дороги, которым пора на ремонт лет десять назад. Стохесс — маленький, влажный, с порывистым ветром и людьми, которые не умеют держать нос в своих делах. Это место, откуда мечтаешь сбежать с первого дня старшей школы. Потому что если останешься — всё, застряла. Единственные, кто любит этот город — те, кто из него так и не уехал. Ты склоняешь голову, прижимая лоб к стеклу: — Мы только приехали, а я уже хочу свалить отсюда к чёрту. — Может, нахуй это? Поехали дальше, — говорит Жан. Его голос — спокойный, но ты не можешь понять, шутит он или нет. — Это ты сейчас серьёзно? — Ты медленно поворачиваешь голову к нему. Он сжимает руль чуть крепче: — А хочешь, чтобы это было серьёзно? Ты прикусываешь внутреннюю сторону щеки: — А если я скажу «да»? — Честно, Т/И? — он бросает на тебя короткий взгляд, затем снова смотрит на дорогу. — Если бы ты этого захотела, я бы отвёз тебя куда угодно. У тебя на душе неспокойно, но ты выдавливаешь лёгкую улыбку. — Хотела бы просто сказать: «Жан, жми на газ», — но я должна сделать это. Ради брата. — Просто хотел предложить, — коротко кивает он, съезжая с трассы. — Как называется твоя улица? — Кэнэри-стрит. Поверни налево на следующем светофоре, я скажу дальше, — говоришь ты, разглядывая знакомые здания и заведения. Всё на своих местах. Такое ощущение, что этот город живёт в пузыре, где ничего не меняется. Словно за его пределами вообще нет мира. Жан внимательно слушает твои указания и вскоре сворачивает на твою улицу. Перед вами — простой двухэтажный дом цвета топлёного молока с серой крышей. Двор — пятнистая трава, которую отец обещал привести в порядок, но так и не сделал. Этот дом на Кэнэри-стрит — место твоих худших воспоминаний. И он всё ещё стоит. На подъездной дорожке нет красного Toyota Tacoma 2010 года — отцовской машины. Значит, его пока нет дома. Впрочем, неудивительно. Он всегда жил по собственным правилам, не думая ни о ком. Ты проверяешь телефон — сообщение от отца: его задержали на работе, будет через час. Жан паркуется у обочины. Ты выходишь первой и направляешься к двери. Он идёт следом. За большим белым вазоном, в котором растёт кипарис справа от двери, ты находишь старый золотой запасной ключ. Он всё ещё лежит в том же месте, где и всегда, с тех пор как вы переехали сюда. Ты вставляешь ключ в замок, поворачиваешь, и дверь со скрипом открывается. Трудно понять, тяжёлая ли она из-за своего веса или из-за того, что тебе так тяжело переступить этот порог. — Добро пожаловать в это скромное забвение, — говоришь ты, заходя внутрь. Жан следует сразу за тобой. Всё точно так же, как ты и помнишь — пусто и холодно. Твой отец так и не сделал ничего, чтобы этот дом стал по-настоящему домом. Ни украшений, ни уюта. Серый ковёр под ногами и кремовые стены, от которых ты когда-то едва не задохнулась. Жан осматривается, но не делится своими мыслями. — Как видишь — милый родной дом, — саркастично замечаешь ты, бросая взгляд на стены, краска с которых облупилась в случайных местах. Жан делает шаг вперёд, разворачиваясь кругом и осматривая всё вокруг. — Сколько ты тут жила? — спрашивает он. Ты закрываешь дверь и запираешь её. — Около восьми лет. Но когда ты живёшь в аду, кажется, будто прошла целая вечность. — Зато теперь ты выбралась, — спокойно отвечает он. — Да… хоть и потребовалось слишком много времени, — вздыхаешь ты. — Папа написал, что немного задержится. Надеюсь, ты не против подождать? Жан качает головой. — Пока ты хочешь ждать — я буду ждать с тобой. Ты чувствуешь прилив благодарности и уже собираешься ответить, как вдруг его телефон начинает звонить. Он достаёт его из кармана, смотрит на экран. — Это Конни, — говорит он, наклоняя экран к тебе. — Ау. Уже скучает, — с лёгкой улыбкой говоришь ты. — Ответь. А я поднимусь наверх. Он кивает и отвечает на звонок, а вы расходитесь в разные стороны. — Эй, брат, — слышишь ты его голос у себя за спиной. — Это должно быть чертовски важно, иначе у меня появится ещё одна причина надрать твою лысую задницу. Ты тихо смеёшься и поднимаешься по скрипучим ступенькам. Медленно идёшь по длинному коридору… но вдруг замираешь, когда поравнялась с дверью в комнату Лукаса. Правая сторона твоего тела как будто покрывается холодом. Ты поворачиваешься к двери и несколько секунд стоишь, не двигаясь. Затем, медленно, подходишь к ней вплотную. Прислоняешь лоб к прохладной поверхности, кладёшь ладонь на дверную ручку. Пальцы обвивают серебристую ручку, но ты не можешь сдвинуть её ни на миллиметр. Будто парализована, лишена всякой силы. Ты не заходила в комнату Лукаса с того самого дня, как он умер. Эта дверь застывала в одном и том же положении, словно склеенная клеем из горя. Даже твой отец не смог заставить себя зайти туда. Даже сейчас, спустя столько времени, ты всё ещё не можешь заставить себя открыть её. Ты не можешь. Не можешь переступить порог. Не можешь взглянуть на все эти вещи, которые делали Лукаса собой, когда его самого больше нет. А даже если и зайдёшь — будет ли его комната ещё пахнуть им? Или его запах исчез с лица земли так же, как и он сам? От этих мыслей и от того, что ты вообще вынуждена задумываться об этом, тебе становится почти физически плохо. С горечью сглотнув, ты наконец находишь в себе силы убрать руку от ручки и отойти прочь от комнаты, что когда-то принадлежала твоему брату. Ты направляешься к следующей двери — в свою бывшую комнату. Но как только поворачиваешься, ты замираешь: на стене что-то висит, отбрасывая знакомую тень. Ты медленно приближаешься, пол поскрипывает под ногами с каждым шагом. Когда ты подходишь ближе, твоё сердце падает из сжатой груди в затянутый узлом желудок. На стене слева от двери отца висят две рамки. Он повесил их когда-то давно, в один из тех редких моментов, когда пытался убедить себя, что стал лучше, будто хотел сделать этот дом хоть немного похожим на настоящий. Ты удивлена, что они до сих пор на месте. Слева — фотография с твоего выпускного в старшей школе. Вы стоите на футбольном поле. На тебе белая мантия, в руках оранжевый диплом, на лице — бледная, почти натянутая улыбка. Слева от твоей фотографии — снимок Лукаса с его выпуска, за несколько лет до твоего. Он стоит на том же футбольном поле, с оранжевым дипломом в руке, в оранжевой мантии и такой же шапочке. Его улыбка до ушей — та самая, которую он носил всегда… пока не перестал. За несколько недель до того, как ты покинула дом, ты жила в мотеле, стараясь держаться подальше от отца — ведь его пьянство тогда достигло самого ужасного уровня. Ты вернулась в этот дом только за тем, чтобы забрать фотографию Лукаса — хотела взять её с собой, унести часть брата, когда уедешь на Парадиз. Но это был тот самый вечер, когда отец был пьянее, чем когда-либо. Ты вошла в дом, и увидела его на диване — в одной руке бутылка виски, другая уже пустая валялась на полу. Он спросил, зачем ты пришла. Ты ответила, что уезжаешь из Стохесса и пришла только за фотографией Лукаса. И тогда в нём прорвалась ярость. Пьяная, разрушительная. Он начал обвинять тебя в смерти Лукаса. Ты попыталась защититься — но это только разозлило его ещё больше, и он перешёл к рукоприкладству. Ты сбежала из дома в страхе и с травмами. Даже не посмела подняться наверх за фото. Ты поклялась себе, что однажды вернёшься за ним. Но не смогла. Не нашла в себе сил переступить порог этого дома снова, и так и уехала из Стохесса, не простившись. С тех пор тебя мучает вина — вина за то, что ты так и не забрала с собой часть Лукаса. Единственная причина, по которой ты вообще стоишь здесь сейчас, — это то, что ты не одна. Присутствие другого человека рядом делает тебя чуть сильнее, чем ты была в прошлый раз, когда стояла в этих стенах. Ты смотришь на фотографию брата, и в глазах начинает жечь — подступают слёзы. Ты изо всех сил стараешься сдержаться, проглотить их, подавить эмоции… Но на этот раз они берут верх. На этот раз ты проигрываешь — редкое внутреннее поражение. Но не удивительно, ведь самые мягкие, самые хрупкие части твоего сердца — это всегда был он. Ты сдаёшься. Горячая слеза скатывается по щеке — первая за, ты даже не помнишь, сколько времени. Ты отрываешь фотографию Лукаса с петли, резким движением выдёргивая её со стены рядом со своей. Подносишь рамку ближе к лицу — так близко, что дыхание запотевает стекло. Ты смотришь и смотришь, будто взглядом можешь вдохнуть жизнь в изображение. Будто в твоих глазах спрятана магия, способная вернуть брата. Больно. Господи, как больно. Ты всматриваешься в его тёмные кудри, в круглые голубые глаза, в тёмные мешки под ними — он всегда был уставшим, спал мало. На фото он — живой, здоровый, настоящий. Ничего общего с тем изуродованным телом, которое ты увидела в день его смерти. Слеза снова скатывается. Руки начинают дрожать. Ты смотришь на его улыбку — ту самую, яркую, как солнце. В твоей жизни не было солнца. Был Лукас. Тёплый, добрый, светлый — таким ты его видела. Хотя он сам себя никогда таким не считал. Ты изо дня в день пыталась показать ему, насколько он ценен. Но когда человек слеп к самому себе — не важно, сколько ты в нём видишь. Ты смотришь на его руки, сжимающие диплом, и вспоминаешь, какие они были шершавые от тяжёлой работы, от того, как часто он защищал тебя. Он был так добр к тебе… Гораздо добрее, чем считал себя сам. Ты медленно поднимаешь руку и кладёшь её на холодное стекло рамки. Начинаешь обводить его лицо пальцем — снова и снова, и снова. Как будто, если прикасаться долго, можно почувствовать не только гладкую поверхность, но и что-то живое. Ты хочешь влезть в эту рамку, обнять его. Сказать, как сильно ты его любишь и как сильно скучаешь. Иногда тебе кажется, что от боли можно умереть. И иногда ты даже желаешь этого. И Саша… Боже, ты хочешь рассказать ему о Саше. «Она всё ещё тебя любит, знаешь? Так же сильно, как в тот день, когда мы её оставили. Она помнит нас. Она помнит тебя. Представляешь?» Ты прижимаешь рамку к груди, крепко обнимая. И всё, о чём можешь думать — как бы сильно ты хотела, чтобы это был он. Все его части — целые, сломанные, те, что он ненавидел, и те, что ты любила. Но это холодное, мёртвое стекло — всё, что тебе осталось. Этот холод напоминает о том, как ты держала его безжизненное тело… Как ты едва узнала его — он был таким чужим, повреждённым. Он больше никогда не вырастет старше двадцати двух. А ты — никогда не перестанешь считать это несправедливым. Мир слишком жесток к тем, кто меньше всего этого заслуживает. Ты медленно отодвигаешь рамку от груди, снова подносишь к лицу. Пальцы снова скользят по его лицу. «Я сделала это…» — хочешь ты сказать. «Я выбралась из Стохесса. Я сдержала наше обещание. Я встретила потрясающих людей. Хотела бы, чтобы ты был рядом… Ты бы их полюбил. Надеюсь, ты мной гордишься. Мама с тобой? Какая она? Такая же красивая? Такая же добрая? Та, какой я её помню? Пожалуйста, скажи ей, что я её люблю.» Ты хочешь говорить с ним обо всём… А может — вообще молчать. Просто дышать одним воздухом было бы достаточно. Но реальность быстро напоминает о себе. Ты зажмуриваешься, пытаясь обрести равновесие, выровнять дыхание, найти силы. Ты стираешь слёзы тыльной стороной ладони, снова прижимаешь рамку к сердцу и отворачиваешься от стены. Открываешь дверь и входишь в комнату. Розовые стены. Белый ковёр. Пустой книжный шкаф. И всё остальное, что ты оставила здесь…Всё, что не хочешь вспоминать. Ты заходишь глубже, и взгляд падает на вмятину в стене слева от шкафа. И вот — память. Как волна тьмы, что когда-то поглотила тебя всю…

| now playing ... moon song ; phoebe bridgers |

Однажды ночью, за неделю до того, как ты наконец набралась смелости уйти от своего бывшего, он залез в твой телефон и увидел, что ты переписываешься с парнем из колледжа. Его звали Гэвин. Он просто предлагал встретиться за кофе, чтобы обсудить презентацию, над которой вы работали вместе. Ты согласилась. Это было ничего не значащее сообщение. Обычное, невинное общение. Но он так не думал. Ты помнишь это как будто это было вчера. Ты вышла из ванной и увидела его с твоим телефоном в руках. Хотя ты ничего не сделала, чувство вины тут же ударило в грудь, сдавив лёгкие — ты пыталась подготовиться к той ярости, которая вот-вот должна была вырваться наружу. Он посмотрел на тебя, и ты ясно увидела, как в его глазах вспыхнула злая, извращённая тьма. — Кто такой Гэвин, Т/И? — его голос звучал сладко-приторно. — А? Скажи мне, детка, кто он такой? Я не рассержусь, обещаю. Ты знала эту фальшивую ласку. Он всегда начинал с неё перед тем, как уничтожить тебя. И снова — вот она. Ты ненавидела, как хорошо её знала, как часто ждала, как сильно готовилась к ней. Твоё сердце застыло. Страх овладел твоим телом. — Одногруппник, — тихо ответила ты, осторожно сделав шаг вперёд, словно боялась, что пол под тобой провалится. — И только. — Хватит врать, — его голос резко изменился. Ты увидела, как напряглись его плечи, как сжалась рука, держащая твой телефон. — Ты изменяешь мне, да? — Нет, — ты сделала ещё один медленный шаг. — Конечно нет. — Т/И, — процедил он сквозь зубы, тело напряглось до предела. — Ты с ним спала? Ты была для него вещью, а не человеком. Он всегда говорил, что ты — самая красивая девушка на свете, но иногда смотрел на тебя так, что тебе казалось, будто ты самое отвратительное существо на земле. Это был именно такой момент. — Он просто одногруппник, я бы никогда… — ты не успела договорить. — Врёшь, мелкая дрянь. Ты вообще понимаешь, как это для меня унизительно? Что я тебе говорил про других мужиков? А? Господи, Т/И. Ты отвратительна. Меня от тебя тошнит. И прежде чем ты поняла, он со всей силы швырнул твой телефон в стену, рядом с твоей головой. Он чуть не попал в тебя. Телефон разлетелся на куски. Ты даже не думала, что вещи могут так разбиваться. Ты упала на колени. В панике и дрожи начала собирать осколки, которые уже невозможно было восстановить. — Уходи, — на ладонях появилась кровь от стекла. — Уходи отсюда. Ты чуть не попал в меня. — Лучше бы попал, — бросил он тихо и ушёл, оставив тебя наедине с комнатой, усыпанной обломками. И с разбитым сердцем. Через два дня он появился у твоей двери. С новым телефоном. С красными розами. С извинениями. — Прости, Т/И. Я не хотел. Я просто… испугался, что потеряю тебя, — его глаза были полны слёз. — Прости. Я прошу. Я сделаю всё, только не уходи. Ты вся моя жизнь. Я люблю тебя. Очень. Больше всего. Ты же знаешь, как я тебя люблю. Ты — любовь всей моей жизни. Это была ошибка. Он не хотел. Он просто разозлился… правда? Он сказал, что любит меня. Значит, это правда. Наверное. Пусть это будет правдой. Пожалуйста. Я просто хочу, чтобы меня любили. Ты ушла от него через неделю, когда он снова сорвался. На этот раз — из-за грязной посуды и потому что твоя депрессия стала для него неудобством. Но даже несмотря на это, ты до сих пор жалеешь, что когда-то вообще подарила ему хоть секунду своего времени. Что снова простила такое омерзительное неуважение. В идеальном мире ты бы ушла сразу же. Но мир никогда не был идеальным. Это был твой убогий мир, твоя изломанная реальность, и умения постоять за себя в тот момент в жизни у тебя просто не было. А ещё ты была ужасно одинока. Твои подруги разъехались учиться в колледжи и постепенно исчезли из жизни. Мама умерла. Люкас умер. Пьянство отца стало настолько невыносимым, что ты была уверена — он следующий. Ты чувствовала пустоту во всём: в теле, в голове, в сердце. Всё, чего ты хотела — это хоть за что-то уцепиться, чтобы заткнуть эту зияющую дыру внутри себя. Ты до сих пор помнишь это всеобъемлющее чувство, будто сердце само себя сжимает от накопившейся боли. Ты страдала в одиночестве, как под тучей, что нависла над тобой и давила так сильно, что казалось — лёгкие вот-вот лопнут от эмоций, о которых ты не смела говорить вслух. Ты знала: если даже признаешься, скажешь правду о том, каким он был на самом деле — никто тебе не поверит. Он был капитаном футбольной команды. Президентом студсовета. Один из лучших учеников, наследник уважаемой, богатой семьи, владеющей успешным бизнесом уже несколько поколений. Скоро этот бизнес должен был перейти к нему. Все его любили. Даже обожали. В Стохессе он был всем. А ты — ничем. Его ложь и манипуляции не ограничивались только тобой. Ты просто получала худшее. Он был настоящим артистом — играл роли того, кем никогда не мог быть по-настоящему. Он обвёл всех вокруг пальца. Именно поэтому ты знала: если когда-нибудь попытаешься рассказать, каким он был на самом деле, никто не поверит. На тебя посмотрят так, будто ты сошла с ума. Ты однажды попыталась. Сказала об этом отцу. Вскользь, не вдаваясь в подробности. А он ответил: — А что ты сделала не так, Т/И? Он же не будет злиться просто так. Перестань жаловаться. Может, дело вовсе не в нём? Может, это ты проблема? Ты хоть раз об этом думала? Даже твоя собственная кровь не поверила тебе. И ты застряла. Оправдание за оправданием. Прощала то, что простить невозможно, снова и снова. Отдавала себя всего без остатка, пытаясь изменить человека, который не способен измениться. Он кидал тебе крошки, а ты, изголодавшись по прикосновениям, по присутствию кого-то рядом, по чему угодно, что спасло бы от одиночества — ты хваталась за них. Эти жалкие крошки были единственным, чего ты жаждала. Ты искала ту любовь, которую отец тебе не дал, — в самых неправильных местах. И продолжала открывать ему дверь снова и снова. Потому что, может быть, в этот раз он станет другим. Может, в этот раз он будет таким, каким все вокруг считали его. Может, он увидит в тебе ценность, а не просто потерпит тебя ещё немного. Твоя жизнь в Стохессе была полна бесконечных «может быть», которые никогда не превращались во что-то настоящее — только в разочарования в тех местах, где тебе стоило бы давно уже перестать надеяться. «Может, он правда любит меня. Может, он правда сожалеет». «Может, папа бросит пить. Может, он станет отцом». «Может, Люкас будет снова счастлив. Может, он захочет жить». Но твой бывший тебя не любил. Отец так и не бросил пить, несмотря на обещания. А Люкас так и не нашёл свою радость обратно. Всё это — доказательство того, что «может быть» никогда не было достаточно. Ты отрываешь ладонь от стены, возвращаясь в реальность. Глотаешь вязкую слюну, скопившуюся на языке, и смотришь на открытый, опустевший шкаф. На верхней полке лежит старый коричневый дневник. Это то, что ты точно не хотела брать с собой, когда уйдёшь. Ты использовала этот дневник, чтобы записывать всё, что делал с тобой бывший. Вела учёт боли, ссор, стыда. У тебя не было никого, с кем можно было бы это обсудить. Но тебе нужно было куда-то вылить всё это. И ты выливала это на бумагу. Ты медленно подходишь, берёшь дневник, идёшь к пустому матрасу и садишься на его край, ставя рядом с ногой рамку с фотографией брата. Ты поддеваешь большим пальцем обложку и раскрываешь первую страницу — вступление в жизнь, которую ты раньше жила. Дорогая Вселенная, Мне не к кому больше обращаться, поэтому я пишу тебе. Надеюсь, это нормально. Я решила вести этот дневник только для себя — чтобы выписывать свои мысли и попытаться разобраться в своей жизни, которую разрушили не только руки того, кого я, как мне казалось, должна любить, но и мои собственные. Он причиняет мне больше боли, чем любви, и всё же я продолжаю его любить. Я пишу это, чтобы понять, почему. Может, это поможет мне осознать то, что я не могу уложить в голове… или поможет набраться смелости и наконец уйти. Я надеюсь, что та, которой я стану в будущем, не будет такой же слабой, как я сейчас. Хотя, если честно, я никогда особо в себя не верила. Это моя последняя надежда. Ты продолжаешь медленно перелистывать страницы своего дневника — одну за другой, читая о той жизни, в которой ты когда-то жила. Дорогая Вселенная, Сегодня мой день рождения, а он ничего мне не подарил. Я подумала, может, он шутит и собирается меня удивить. Но нет. Я должна была догадаться. Я всегда должна догадываться. Я идиотка? Всё, что я хотела — открытку ко дню рождения… может, шарик. Но я не получила вообще ничего. Ни капли того, что стоило бы отметить. Когда я спросила, почему, он сказал, что не видит в этом смысла. Мы поссорились, потом он сказал, что сожалеет, потом я позволила ему заняться со мной сексом, и притворилась, что кончила, потому что не знала, как ещё поступить. А теперь я сижу одна на кафельном полу ванной, захлёбываясь слезами, которые даже не могут выйти, в теле, из которого мне хочется вырваться, прожжённом его эгоистичным прикосновением, в то время как он спокойно спит в другой комнате, как ни в чём не бывало. С днём рождения меня. Дорогая Вселенная, У меня ничего не получается, сколько бы я ни старалась. Больше всего я хочу верить, что заслуживаю большего, чем мне дают. Но я так привыкла быть никем, что не понимаю, как это — быть хоть кем-то. Дорогая Вселенная, Я продолжаю говорить себе, что это любовь, что поэтому я остаюсь. Я его люблю, и он меня любит. Но если быть честной… я не думаю, что вообще знаю, что такое любовь. Если кто-то действительно любил бы меня, как он утверждает, — разве я бы не почувствовала это? Разве я бы не поняла? Потому что если я действительно люблю — так, как я месяцами себя убеждала, — то почему тогда я почти каждую ночь засыпаю в слезах, пока он лежит рядом и даже не замечает? Мне кажется, это не должно так быть… но ведь это всё, что я когда-либо знала. Дорогая Вселенная, Он заставляет меня чувствовать себя такой одинокой… пока не оказывается во мне. Я пустая всё время — если только не полна им. Может, секс — единственное, на что я вообще способна. Но хотя бы тогда он прикасается ко мне. Дорогая Вселенная, «Знаешь, детка? Ты бы выглядела куда лучше, если бы не изуродовала свои бёдра. Мне очень неприятно это видеть, особенно когда я сверху. Если уж ты это делаешь, то хотя бы не там, где я вынужден на это смотреть.» Он говорил мне много ужасного, но это, наверное, было худшим. И всё же… в итоге я извинилась. Извинилась за то, что направляю свою боль на себя, потому что больше ей некуда деться. — Я постараюсь. Я буду лучше. Но это ложь. Я не знаю, что такое быть лучше. Все эти месяцы я старалась изо всех сил — и каждый раз проваливалась. Мне стыдно, что я извинилась — это я понимаю. Но лучше уж быть жалкой, чем снова ощущать, как сердце разваливается под его руками, когда я пытаюсь сопротивляться в битве, которую всё равно не смогу выиграть. Хотя, по сути, какая разница? Я всё время извиняюсь. Только не знаю — за что. Я просто хочу знать… когда я наконец стану достаточной? Для кого-нибудь. Для себя. Дорогая Вселенная, Я так устала, и не знаю, сколько ещё смогу это терпеть. Я хожу по острым осколкам каждый день. Мне страшно двигаться, страшно говорить, даже дышать страшно. Я хочу, чтобы ссоры прекратились. Хочу, чтобы он прекратился. Хочу, чтобы всё это закончилось. Как я вообще до такого дошла? И как, чёрт побери, мне из этого выбраться? — Дорогая Вселенная, Мне так надоело страдать. Мне надоело чувствовать. Я хочу к маме. Я хочу к Лукасу. Я хочу снова их увидеть. Мне нужно их увидеть. Я так сильно хочу умереть. Я больше не хочу существовать. Дорогая Вселенная, Сегодня я попыталась его оставить. Он сказал: «Иди», — а потом добавил, что никто не сможет полюбить такую, как я — «израсходованную». Может, он прав. Я действительно исчерпана. Не только им — всем этим миром. Кто вообще может полюбить такую, как я? Я ненавижу его, ненавижу то, во что превратилась моя жизнь… но всё это не идёт ни в какое сравнение с тем, как сильно я ненавижу саму себя. Дорогая Вселенная, Пока он был с друзьями, я позвонила на линию поддержки. Я думала о том, чтобы покончить с собой. Мне нужна была чья-то компания. Ведь у меня нет никого… А у них это работа — значит, я хотя бы не буду обузой, как всегда. Они сказали, что есть люди, которые меня любят. Что есть те, кому не всё равно. Но я не смогла вспомнить ни одного. Ни одного человека, кому бы я понадобилась. Моё исчезновение прошло бы незамеченным? Думаю, да. Я искренне верю, что моё существование — просто ошибка, которую Вселенная случайно допустила. Так какая разница, если я исправлю её и исчезну? Она ведь и так старается от меня избавиться. Я до сих пор здесь лишь по одной причине — я не могу перестать думать о Лукасе. О том, как сильно он бы разочаровался, если бы я ушла. О том, что я не сдержала бы наше обещание. О том, как скоро я бы оказалась с ним на том свете. Лукас всегда думал, что я сильнее, чем он. Но вот я сижу, пишу это письмо в слезах и… уже не уверена в этом. Мне кажется, моя сила была в нём. А теперь, когда его нет, наружу всплывают все мои слабости. И я даже не понимаю, что я чувствую больше — стыд или боль. Но я не хочу его подвести. Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. Если есть хотя бы малейший шанс, что он наблюдает за мной… Если есть хоть капля вероятности, что он может меня видеть — я хочу, чтобы он увидел младшую сестру, которой можно гордиться. Я держусь. Я решаюсь попробовать ещё один день. Пусть я этого и не хочу. Кажется, пришло время найти ту силу, которую Лукас всегда во мне видел, и использовать её, чтобы стать человеком, в которого он верил, даже когда меня уже не было. Я приняла мелатонин. Попробую заснуть. Попробую снова жить завтра. Не только ради Лукаса. Ради себя тоже. Дорогая Вселенная, Я ушла от него сегодня. Я наконец-то свободна. Лукас… ты гордишься мной? Желудок болезненно сжимается сам в себе, пока ты оглядываешься назад — на то, как когда-то дарила любовь… и что получала в ответ, принимая это за любовь. Ты знала, что он плохо с тобой обращался. Для остальных это могло быть секретом, но не для тебя. Ты прекрасно видела все его пороки — но всё равно принимала их, позволяя этому повторяться снова и снова. Потому что… по крайней мере он что-то тебе давал. Если бы ты трахалась с ним лучше. Если бы ты была красивее. Если бы ты была худее. Если бы ты позволяла ему делать с собой что угодно. Если бы ты делала для него больше. Если бы ты выполняла его требования, не задавая вопросов о морали. Тогда бы он тебя полюбил… правда? Ты всегда пыталась заслужить чью-то любовь, отдавая себя до капли, а в итоге оставалась с меньшим, чем с чего начинала. Бесконечный цикл. Капкан. Зависимость, из которой почти невозможно выбраться. Но, к счастью, ты нашла в себе силу, поняла свою ценность, взяла её… и побежала как можно быстрее. Ты всегда считала себя слабой — за то, что терпела всё это. Но, сидя здесь, ты понимаешь: всё, чем ты была — это потерянная девочка, которая просто искала, где ей быть своей, которая пыталась залатать сердце там, где оно стало холодным от рук тех, кто никогда не заслуживал ту чистую, бескорыстную любовь, которую ты им предлагала. — Т/И, — раздаётся голос Жана справа, вырывая тебя из мыслей. — Всё в порядке? Ты закрываешь дневник и блокируешь вкладку, пряча секреты внутри. Кладёшь его на колени, руки — поверх. — Да, всё нормально. Он нахмурился, скрестив руки. — Т/И… Он звучит неуверенно. Ты тихо вздыхаешь: — Я подумала, что будет хорошей идеей перечитать старый дневник… Плохое было решение. Он смотрит вниз, на дневник у тебя на коленях. Молчит несколько секунд, потом говорит: — Сожги это дерьмо. Твои пальцы вцепляются в край обложки. — Что? — Сожги это дерьмо, — повторяет Жан, глядя тебе в глаза. — Всё, что там написано — больше не имеет права пожирать твою жизнь. У тебя сжимается живот. Потому что он прав. — Да. Наверное, стоит. — Ты проводишь пальцами по обложке. — Я хочу. — Тогда возьми его с собой. — Он ненадолго замолкает, прикусывая щёку. — У меня тоже есть такой. Мы избавимся от этого дерьма вместе. Твоё сердце будто возвращается обратно в грудную клетку. — Хорошо, — шепчешь ты, поднимаясь на ноги и беря дневник и рамку. — Только знай — это моя тайна, — говорит Жан, опуская руки. — Если кому-нибудь скажешь, что у меня есть дневник — мне придётся тебя убить. — Секрет сохраню. Мы же храним тайны друг друга, помнишь? — улыбаешься ты, подходя к нему. — Что хотел Конни? Что-то важное? Он облокачивается левым плечом о дверной косяк: — Хотел узнать, не хочу ли потусоваться с ним и Эреном сегодня вечером. — Звучит весело, — ты прижимаешь губы, вдыхаешь носом. — Пойдёшь? — Зависит от того, во сколько мы вернёмся в Трост… Но да. Скорее всего. Ты улыбаешься: — Хорошо. Прости, что притащила тебя так далеко. Мне до сих пор неловко. — Не извиняйся, — Жан качает головой. — Ты меня не тянула за собой. Я здесь, потому что хочу быть. — Спасибо тебе ещё раз. Правда, я очень это ценю. Он пожимает плечами: — Это самое малое, что я могу сделать, учитывая, как ты спасала мне задницу на анатомии. — Пыталась спасти, — поправляешь ты. — Зависит от того, как сильно ты захочешь вникнуть в то, чему я тебя учу. — В следующий раз постараюсь меньше рисовать, — отвечает он. — Хорошо, — ты снова оглядываешься по комнате, всё ещё ощущая, как где-то внутри бурлит неприятное чувство. — Знаешь, мне так жаль, что мы встречаемся с моим отцом именно здесь. Я ненавижу быть в Стохесе вообще… Но ещё больше — в этом доме. — Тогда скажи ему встретиться с тобой в другом месте, — Жан отталкивается от дверного косяка. — Не делай то, что тебе неприятно, ради других, Т/И. Особенно если знаешь, что они бы не сделали того же ради тебя. Ты тяжело вздыхаешь. Как он всегда знает, что именно тебе нужно услышать? — Ты прав. Похоже, мне всё ещё есть над чем работать. — Ага, — тихо отвечает он. — У меня тоже есть такие заморочки. — Всем нужно с чего-то начинать, — ты достаёшь телефон и пишешь отцу, чтобы он встретился с тобой в ресторане Ciao Italian. Он отвечает через пару минут коротким: «Хорошо». Ты убираешь телефон обратно в карман: — Ладно, он согласился. Мы можем ехать, — говоришь ты, поправляя фотографию Лукаса в руках. — Мы, правда, приедем немного раньше. — Хорошо, — он кивает на рамку у тебя на груди. — Что за фото? Ты медленно отрываешь её от себя и протягиваешь ему, ничего не говоря. Он берёт и внимательно рассматривает. — Это твой… — он не успевает договорить, ты уже киваешь. Он понимающе хмыкает, продолжая изучать лицо твоего брата. — Вы с ним похожи. — Он возвращает тебе фото. — Красивый парень. — Очень, — ты слабо улыбаешься. — Раз ты говоришь, что мы похожи, значит, ты и меня считаешь красивой? — У тебя дурная привычка спрашивать то, на что я никогда не отвечу, — качает он головой, всё ещё глядя на фото. — Где ты его нашла? Хороший снимок. — Висел в коридоре на стене, — отвечаешь ты. — Честно говоря, я собиралась забрать его с собой, когда переезжала, но тогда всё пошло не по плану, и я уехала без него. — Ну, ты ведь теперь здесь — самое время украсть, — говорит Жан, возвращая тебе рамку. — Именно, — усмехаешься ты. — Пошли. Ты выходишь из комнаты, держа в руках дневник и фото Лукаса. Жан идёт следом, и вы вместе спускаетесь вниз, оставляя дом на Канари-стрит позади. После десятиминутной поездки вы добираетесь до ресторана — двухэтажного кирпичного здания, украшенного гирляндами у входа. Парковка забита, так что Жан находит место на соседней улице, в нескольких кварталах. Он глушит машину, и вы выходите, направляясь к ресторану. Внезапно ты чувствуешь, как Жан кладёт руку тебе на поясницу и перемещает тебя на внутреннюю сторону тротуара, вставая ближе к проезжей части. Ты поднимаешь на него взгляд, удивлённая его жестом. Жан убирает руку с твоей спины. — На случай, если тебе вздумается столкнуть меня под машину. — Спасибо, — ты смеёшься. — Теперь мне будет гораздо проще. Он качает головой, будто ожидая от тебя такой реакции. — Как ты себя чувствуешь? Ты морщишься: — Честно? Как дерьмо. Хорошо, что у этого места есть бар и фейковое удостоверение от Конни. Я ещё даже не видела отца, а уже хочу выпить, просто думая, что окажусь с ним рядом. Жан тихо смеётся, идя в ногу с тобой: — Ты правда думаешь, что этот левый фейк тут прокатит? — он крутит ключи на пальце, потом убирает в карман. Ты улыбаешься: — Скоро узнаем, правда? Вы заходите в ресторан и сразу направляетесь к бару, расположенному слева от входа. Ты занимаешь крайнее место у стойки, Жан садится рядом, на лице у него — самодовольная ухмылка. Ты приподнимаешь бровь: — Чего ты так на меня смотришь? — Ничего, — ухмылка не исчезает, взгляд скользит по твоему лицу. — Просто интересно, сможешь ли ты это провернуть. Ты бросаешь быстрый взгляд на бармена, который уже идёт к вам, и поворачиваешься к Жану с уверенной улыбкой: — Смотри и учись, Жан. — Добрый вечер. Я Кенни. Что я могу предложить тебе, малышка? — бармен останавливается напротив, облокачивается на стойку и немного подаётся вперёд. У него серо-голубые глаза, щетина и чёрная рубашка. — Добрый вечер, Кенни. У меня всё отлично, — ты улыбаешься. — Можно, пожалуйста, водку с клюквенным? Он изучает тебя пару секунд, улыбка с его лица не сходит. — Ненавижу это делать, мисс, но я обязан попросить у вас удостоверение личности. Потом я принесу вам всё, что пожелает ваше милое сердечко. Ты киваешь: — Конечно, без проблем. — Ты залезаешь в свою сумку, достаёшь поддельное удостоверение, которое сделал для тебя Конни, мельком смотришь на него и понимаешь, насколько оно ужасное… Но уже слишком поздно — остаётся только импровизировать. — Вот, держите, — ты протягиваешь Кенни ID. Он берёт его из твоих рук, смотрит на него, потом на тебя, потом снова на ID. Молчит несколько секунд, а потом, глядя тебе в глаза, говорит: — Ладно, малышка. Водка с клюквенным — сейчас всё будет. Он поворачивается к Жану, и его улыбка полностью исчезает. — А ты что-нибудь будешь? — Я пасс, но я заплачу за её напиток, — говорит Жан и протягивает ему свою карту. Кенни коротко кивает и уходит готовить твой коктейль. Ты уже собираешься что-то сказать насчёт того, что он заплатил, как вдруг слышишь, как Жан начинает смеяться. Ты поворачиваешься к нему и видишь, как он качает головой: — Что? Почему ты смеёшься? Всё ведь сработало. — О, Т/И, — Жан усмехается, легко толкая тебя коленом. — Он ни на секунду не поверил в это дерьмо. Ты склоняешь голову, убирая ID обратно в сумку: — Нет? А чего тогда он делает мне коктейль? — Наверное, потому что считает тебя симпатичной. — Он пожимает плечами. — Ты сейчас просто придумываешь это на ходу, — смеёшься ты. — Жан, будь серьёзным. — Поверь мне, Т/И, — он качает головой. — Он точно понял, что этот цирк с ID — фальшивка от Конни. Ты фыркаешь: — Ну раз так, как думаешь, мне стоит с ним пофлиртовать? Или мой фальшивый парень приревнует? — ты поддеваешь его, легко касаясь его колена. — Зависит от того, — Жан сужает глаза — мы уже начали этот спектакль или ещё нет. От этого ответ будет разным. — Ну, и какие у тебя два ответа, Жанчик? — ты барабанишь пальцами по деревянной стойке бара. — Если я ещё не твой фальшивый парень — делай, что хочешь, — он пожимает плечами.— Мне всё равно. — А если уже ? Он делает паузу, пристально глядя тебе в глаза: — Тогда — не стоит. — Нет? — ты приподнимаешь брови. — Почему? — Потому что, — Жан медленно подаётся вперёд, взгляд становится ещё более проникающим, — что моё… то моё. Его голос стал хриплым и напряжённым, и от этих слов по твоей спине прошёл разряд тока, пробежав до самого копчика. Ты стараешься не поддаваться нахлынувшему теплу в животе. Глотаешь, на лице сохраняется лёгкая улыбка, не выдающая ничего: — Осторожно, Жан, — тихо предупреждаешь ты. — Ещё немного — и подумаю, что ты и правда меня хочешь. — Всё это игра, дорогая. Я не хочу тебя. Я же говорил: я бы никогда не влюбился в тебя. — Он поднимает руку и нежно касается хвоста твоего жёлтого банта. — Просто я очень, чертовски хорош в своей роли. Ты упираешься локтем в бар и подставляешь подбородок под ладонь: — А знаешь, в чём я чертовски хороша… любимый? — ты намеренно подражаешь его тону, выделяя последнее слово. Жан проводит языком по губам, блеснувшим под приглушённым светом, и опускает руку на колени: — И в чём же? Ты даришь ему уверенную, вызывающую улыбку: — Заставлять мужчин влюбляться в меня, даже когда они клянутся, что этого не случится. Он улыбается в ответ — всё более искренне. — Да? Раз ты так уверена в себе, как думаешь, через сколько я сломаюсь? — Честно? — ты немного подаёшься вперёд, приближаясь к его уху. — Думаю, ты уже сломался, — шепчешь ты. И будто чувствуешь, как его тело замирает на долю секунды. Он уже открывает рот, чтобы что-то ответить, но Кенни возвращается с твоим коктейлем и картой Жана: — Вот ваш напиток, крошка. Для такой красавицы — что угодно, — говорит Кенни, слегка наклоняя шляпу и удаляется обслуживать других посетителей. Ты смотришь на Жана, выжимая лайм в свой напиток: — Тебе не обязательно было за меня платить. — Я знаю, — отвечает он, убирая кредитку. — Я хотел. — Спасибо, — ты делаешь несколько больших глотков идеально приготовленного коктейля. В этот момент телефон начинает вибрировать на деревянной стойке, экран загорается. Ты бросаешь взгляд на уведомление: это сообщение от отца. Он уже здесь и занял столик с правой стороны ресторана, в глубине зала. Ты тяжело выдыхаешь, делаешь ещё пару глотков, заставляя себя допить напиток до конца перед тем, как встать. Ты уже чувствуешь, как тревога нарастает внутри. — Мой отец здесь, — отрываешься от телефона и переводишь взгляд на Жана. — Скажу честно: я не знаю, как пройдёт этот разговор. Возможно, будут затронуты личные темы, и… не знаю, — ты замолкаешь, не в силах подобрать слова. — Я здесь, чтобы поддержать тебя, а не лезть в чужие дела. С твоим характером, думаю, ты сама справишься с тем, что бы он ни задумал. Если будет что-то, что я не должен слышать — дай мне сигнал, и я уйду в туалет. Не переживай за меня, — предлагает Жан. — Подходит? — Какой будет сигнал? Несколько секунд он думает, потом говорит: — Сожми мне бедро три раза под столом — и я встану. — Просто, — ты допиваешь коктейль и отодвигаешь стакан на барной стойке, затем спрыгиваешь со стула. Жан следует за тобой, и вы вдвоём направляетесь через зал к задней части ресторана. Поворачивая за угол, ты замечаешь отца, сидящего за самым дальним столиком справа. Тревога резко усиливается, и ты останавливаешься как вкопанная. Хватаешь Жана за рубашку, чтобы остановить и его. Жан оборачивается: — Что случилось? Ты в порядке? — он смотрит на тебя с явной тревогой в глазах. — Возьми меня за руку, — шепчешь ты, отпуская его рубашку и протягивая ладонь. Жан замирает, глаза расширяются, он смотрит на твою руку: — Что? — Ты же сам сказал, что поможешь убедить отца, будто мы вместе, да? Значит, надо, чтобы это выглядело правдоподобно, — ты нервно проводишь пальцами по его руке. — Возьми мою руку. Он колеблется секунду. Ты бы поклялась, что он почти нервничает. Но он моргает, прогоняя эмоции, и, прежде чем ты успеваешь что-то разглядеть, он прикрывает всё раздражённым вздохом. — Господи… Ладно, Т/И. Пальцы Жана касаются твоей руки, медленно скользят по коже, встречаясь с твоей ладонью. — Раз ты моя девушка — можешь просить, что хочешь — и он переплетает пальцы с твоими. Вы с Жаном, держась за руки, подходите к столику. Твой отец встаёт, завидев вас. — А, Т/И. Вот ты где, — он распахивает руки, показывая, что хочет обнять тебя. — Рад снова тебя видеть. Выглядит он так же, как в тот день, когда ты ушла, только теперь не кажется таким пугающим. Ты росла, думая, что в нём — сила богов, что раз он отец, то обязан быть всесильным, а ты — маленькой. Но сейчас, глядя на него, ты видишь, насколько он на самом деле бессилен. Ты делаешь шаг назад, всё ещё держась за руку Жана. — Кит. Его лицо сразу меняется, мышцы на нём искажаются от разочарования: — А. Понятно, — он опускает руки. — Значит, теперь я просто Кит? — Больше тебе подходит, чем то имя, которому ты не смог соответствовать, — отвечаешь ты с напряжённым лицом, уже чувствуя, как раздражение копится внутри. Глаз отца дёргается, но он ничего не говорит. Ты видишь, как он сдерживается. Затем он поворачивается к Жану: — А ты не представишь мне своего друга? — Жан Кирштайн, сэр. — Жан бросает короткий взгляд на тебя, затем протягивает руку — Парень Т/И. Лицо отца принимает выражение, которое ты бы описала как разочарование: — Парень, да? — повторяет Кит, пожимая руку Жана. — Не ожидал. — Он отпускает руку и садится. — Как тебе это? Я-то знаю, что Т/И — не подарок. Ты чувствуешь, как всё внутри сжимается. Стоя здесь, тебе сложно не съёжиться, не спрятаться в себе, как ты делала в детстве. Но особенно тяжело слышать такие слова — они словно впиваются под кожу и обжигают изнутри. Жан проводит большим пальцем по твоей руке, напоминая, что он рядом, а затем отпускает. Он отодвигает для тебя стул, и ты садишься. — Всё отлично, — говорит Жан, пододвигая тебе стул и занимая пустое место рядом. — Просто потрясающе. Честно говоря, я не понимаю, что вы имеете в виду, говоря, что с ней трудно. Потому что, по правде сказать, Т/И — лучший человек, которого я когда-либо встречал. Ты знаешь, что это всего лишь игра. Но всё равно не можешь не почувствовать лёгкое тепло от слов Жана. — А. Ну… Рад это слышать, — говорит твой отец, усаживаясь на стул напротив. — Как ты, Т/И? Как учёба? Ты ведь всё ещё учишься, надеюсь? Кто этот человек напротив тебя? Его речь не пьяная, от него не несёт алкоголем. Его привычной серебряной фляжки, которую он таскал повсюду, как часть себя, нигде не видно. Он бросил пить? Он трезвый? В голове крутятся сотни вопросов, все одновременно. — У меня всё хорошо. Учёба тоже, — уверенно отвечаешь ты. Отец переводит взгляд на Жана. — А ты как, Жан? Ты тоже учишься? Или уже работаешь? — Я сейчас учусь, сэр. — Жан кивает. — Хорошо. Это хорошо. — Отец почесывает лицо. — А что именно ты изучаешь? — Искусство, — Жан откидывается на спинку стула. — Я специализируюсь на искусстве. — Понятно, — губы отца сжимаются в тонкую линию, рука опускается на колени. — В этой сфере денег немного, не так ли? Ты фыркаешь от его наглости. — Смело сказано, учитывая, что ты сам всё свое спускаешь. — Вы правы, денег немного, — спокойно отвечает Жан, будто слышал это уже сотни раз. — Но я выбрал это не ради денег. Это то, чем я действительно увлечён. И мне кажется, лучше делать то, что тебе нравится, чем быть вечно зажатым в том, что ненавидишь, просто из-за зарплаты. — Понятно. А ты вообще хорош в этом? — продолжает отец, словно поддерживая ни к чему не обязывающую беседу. Жан пожимает плечом: — Вроде бы неплох. — Он не просто неплох, — вставляешь ты. — Жан очень талантливый. Жан поворачивается к тебе: — Спасибо, — шепчет он, и ты в ответ мягко киваешь. — Извини за мой прошлый комментарий, — отец слегка виновато опускает голову. — Я просто выразил своё беспокойство. Мне нужно знать, что моя дочь рядом с тем, кто сможет о ней позаботиться. Надеюсь, ты понимаешь это. Чёртов лицемер. Прежде чем Жан успевает ответить, ты говоришь: — Мне не нужен мужчина, чтобы обо мне заботились, — резко заявляешь ты, и отец переводит взгляд с Жана на тебя. — Я вполне способна заботиться о себе сама. — Это правда. Вообще создаётся ощущение, что вы её недооцениваете, — Жан нервно проводит рукой по своей причёске. — Ваша дочь — умная, самостоятельная девушка. Ей точно не нужен кто-то, кто бы о ней заботился. Отец медленно моргает. Его выражение лица трудно прочитать. — Говоришь так, будто хорошо её знаешь. — Лучше, чем ты, — бормочешь ты, сдвигаясь чуть ближе к Жану. — К тому же… с каких пор тебя вообще волнует, кто обо мне заботится? — Всегда волновало, — отвечает он слабо, будто сам в это не верит. — Не говори, что ты в этом сомневаешься. Он не может говорить это всерьёз. Ты сдавленно усмехаешься: — Да? Тогда почему ты никогда не заботился обо мне? — Я пытался. — Отец тяжело вздыхает. — Хреново пытался, — бормочешь ты, нервно проводя ладонями по ткани платья под столом. Отец хочет что-то сказать, но в этот момент к вашему столику подходит официантка. — Я буду спагетти, — говорит он, опуская взгляд в меню. — И диетическую колу. — Удивительно, — шепчешь ты себе под нос. — Мне ничего, спасибо, — добавляешь ты уже громче, протягивая меню официантке с лёгкой улыбкой. Она кивает и поворачивается к Жану: — А вы? — Просто воду, — отвечает он, отдавая меню. Она кивает и уходит от стола. — Вы точно ничего не хотите? — спрашивает отец, поёрзывая на стуле. — Я же угощаю. — Я не голодна, — говоришь ты. Само упоминание о еде вызывает тошноту — слишком много напряжения внутри. — Я в порядке, сэр, — спокойно говорит Жан. — Как хотите, — отец пожимает плечами. — Ну что, Жан, расскажи мне о себе побольше. Честно говоря, я не ожидал, что Т/И так быстро заведёт парня после… — Можем, пожалуйста, обойтись без светских разговоров? — перебиваешь ты, точно зная, к чему он клонит. — Зачем ты вообще позвал меня сюда? Что ты хотел обсудить насчёт Лукаса? Отец прочищает горло, постукивая пальцами по столу. Он глубоко вдыхает. — Я солгал тебе, Т/И. Ты расширяешь глаза: — Солгал? Только не это — — Я солгал, — повторяет он. — Насчёт Лукаса ничего нет. Как только эти слова срываются с его потрескавшихся губ, в груди поднимается невыносимое давление, каждое мышечное волокно напрягается, а правое колено начинает нервно подрагивать. Сразу же ты чувствуешь, как Жан протягивает руку и кладёт её на твоё колено — чуть выше подола платья, чтобы ты отчётливо ощущала его прикосновение. Он медленно проводит большим пальцем по коже, и это заставляет твоё дрожание понемногу утихнуть. Очевидно, это его тихий жест поддержки. И ты сейчас так благодарна за него. Ты ведь должна была догадаться, что это ловушка. Отец знает, как ты реагируешь, когда речь заходит о брате. Он знал, что ты придёшь сломя голову. Он в который раз нашёл твою слабую точку и использовал её против тебя, как делал это годами. И ты снова попалась. Ты клялась себе, что изменилась, что больше не та слабая девочка без стержня, но сейчас всё, в чём ты только начала обретать уверенность, трещит по швам. — Не дрогни, Т/И. — говоришь ты себе мысленно. — Если ты смогла выстоять в Парадиз, сможешь и здесь, в Стохессе. Тошнота скручивает желудок, челюсти сжимаются с такой силой, что кажется, вот-вот сдвинутся. — Господи… — шипишь ты сквозь зубы, прежде чем окончательно ими щёлкнуть. — Ты правда кусок дерьма. Лицо Кита остаётся пугающе спокойным, но плечи у него напряглись. — Т/И, послушай меня, — начинает он, но ты прерываешь. — Нет, — резко бросаешь ты. — Пошёл к чёрту. Я всегда знала, что ты конченный, но, блядь.. — рука сжимается в кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь до боли, но тебе всё равно. — Я знаю. Это было неправильно. — Голова отца чуть опускается, он качает её. Ты раскрываешь рот от шока. — Неправильно? Ты использовал имя моего мёртвого брата, чтобы заманить меня сюда, и всё, что ты можешь сказать — это «неправильно»? Что с тобой не так?! Он проводит рукой по лицу. — Мне нужно было с тобой поговорить. О некоторых вещах. — И ты не мог просто сказать об этом прямо? — шипишь ты, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. — Ты решил дойти до того, чтобы использовать Лукаса? Своего собственного сына? Неужели ты не можешь просто дать ему покой? — Я знал, что если скажу, что просто хочу поговорить, ты не придёшь, — отвечает он, жалко оправдываясь. — И не без причины! — резко бросаешь ты. — Я не знаю, за кого ты себя возомнил, но ты больше не можешь манипулировать мной. Ты делал это столько, сколько я себя помню. Но больше — ни за что. Его губы приоткрываются, он хочет что-то сказать, но тут подходит официантка с напитками. Она раздаёт их вам и сообщает отцу, что еда скоро будет готова, после чего уходит. Отец прочищает горло и снова начинает говорить: — Я не должен был использовать имя Лукаса. И я прошу прощения, что сделал это. Слушать, как он говорит имя брата, — как ножом по сердцу. Ты готова взорваться: от гнева, от боли… от всего сразу. — Не смей, — резко бросаешь ты. — Не смей больше произносить его имя при мне. Если хочешь говорить — говори, но забудь его имя. Он смотрит на тебя, рот немного приоткрыт. Похоже, ему не нравится, что ты так уверенно даёшь отпор, но он сдерживается — ведь Жан сидит тут же, и образ «хорошего отца» надо поддерживать. Ты ждёшь, но он молчит, и это молчание лишь сильнее раздражает. — Говори, Кит. Или я уйду. Он глубоко вдыхает через нос и медленно выдыхает. — Я хотел поговорить, потому что… я изменился. Ты почти давишься от его наглости. Единственное, что удерживает тебя от взрыва — это тёплая ладонь Жана на твоём колене. — Ты внезапно прозрел, да? — Я нашёл Бога, — говорит он, складывая руки на столе. — И Он делает меня лучше. — И сколько раз ты уже находил этого своего Бога? — Ты горько смеёшься. — Я знаю, Т/И. Правда знаю. Но в этот раз — всё по-настоящему. Ничто не причиняет мне больше боли, чем мысль о том, что я подвёл тебя как отец, — говорит он искренне. — Я хочу начать всё с чистого листа. — Чистого листа? Ты серьёзно сейчас? — Тебя уже трясёт от злости. Ты так чертовски зла, что почти не контролируешь себя. В груди бурлит ярость. — Да, — медленно кивает он. — Я сейчас в программе «Анонимные алкоголики». И шаг, на котором я сейчас, — это примирение с теми, кого я обидел. Я знаю, что был плохим отцом. Я сделал много ужасных вещей, которые невозможно исправить. Но ты должна понять — мне правда жаль. Ты слышала всё это сотни раз. Он всегда говорит это после выхода из очередной реабилитации. Он уверяет, что изменился, что больше не притронется к алкоголю… но всё повторяется снова. И даже если в этот раз он действительно говорит правду — это не сотрёт того, что он сделал. Эти раны не залечить. — Понятно, — медленно моргаешь ты, когда очередной прилив боли проносится по голове. — Но я тебя не прощаю. — Т/И, да чёрт возьми, выслушай меня! — лицо Кита на твоих глазах меняется. Он смотрит на тебя так же, как смотрел многие годы — с разочарованием. Почти незаметным, но всё-таки явным презрением. Кажется, он действительно рассчитывал на то, что ты снова примешь его жалкие извинения — со своим мягким сердцем, которое всегда пыталось разглядеть в людях лучшее. Но на собственном отце ты давно и горько убедилась: в нём нет лучшего. В нём есть только худшее — и ещё хуже. Он не имеет ни малейшего понятия, кем ты стала. Ты берёшь себя в руки, не позволяешь себе сдаться. Глубоко вдыхаешь, сражаясь с дрожью в голосе, молясь, чтобы он не сорвался от злости, в которой ты тонешь. — Нет. Потому что я слышала всё это уже слишком много раз, и ничего никогда не менялось. Он закрывает глаза в долгом моргании, рот приоткрывается, но он тут же его захлопывает. Официантка приносит отцу еду, на мгновение прерывая разговор. Когда она уходит, ты продолжаешь: — Ты знаешь, сколько раз я тебе верила? Просто потому, что хотела вернуть отца? Того, который действительно любил меня, до того как умерла мама. — Твои руки сплетаются на коленях, большие пальцы нервно трутся друг о друга, как всегда в таких ситуациях. — Я прощала тебя в своём сердце даже тогда, когда ты об этом не просил. Потому что очень хотела снова стать семьёй. А ты каждый раз выбирал один и тот же путь. Тебе было плевать, что ты раз за разом бросал нас с Лукасом — говорил ужасные вещи, делал ужасные вещи. Такие, какие отец не должен делать никогда. — Я был пьян, Т/И, — голос отца меняется, теперь он звучит оборонительно. — Ты должна это понять. Я совершал ошибки. Я знаю. Но большую часть времени я не понимал, что делаю и что говорю. Я бы не различил право и лево, даже если бы ты мне показала. — Именно это я и пытаюсь тебе сказать. Ты снова и снова выбирал алкоголь вместо своих детей. — Ты выдыхаешь дрожащим голосом, смесь грусти и ярости пульсирует в венах. — Ты не моя ответственность. А я заботилась о тебе куда больше, чем должна была. И больше я этого делать не собираюсь. Ты почти физически ощущаешь, как дыхание Жана рядом становится тяжёлым. Ты знаешь, как сильно он сдерживается, чтобы не вмешаться, чтобы дать тебе само́й с этим справиться. От него будто исходит аура защиты, и ты безмерно благодарна за это. Его присутствие — всё, что тебе сейчас нужно. — Я знаю, что я не твоя ответственность. Никогда не был. Но мои ужасные поступки сделали всё именно так, и именно поэтому я хочу всё исправить, — он не сдаётся, пытаясь хотя бы чуть-чуть сблизиться. — После всего дерьма, что ты сделал, ты правда сидишь передо мной и надеешься, что у нас может быть какое-то новое начало? — Ты наклоняешься вперёд и кладёшь ладонь на бедро Жана под столом. Сжимаешь его три раза — это ваш с ним условный знак: предупреждение. Ты благодарна за то, что вы заранее об этом договорились. Потому что сейчас ты собираешься заговорить о вещах, которые он не должен слышать. Жан всё понимает. Он встаёт и, прежде чем отойти, наклоняется и целует тебя в лоб — легко и быстро. Ты знаешь, что он просто отыгрывает роль, но от этого твой мозг буквально взрывается от эмоций. Как только Жан уходит, твой отец продолжает: — Я сказал, что совершал ошибки, Т/И. Мне не нужно, чтобы ты мне это повторяла. Я понял. Я осознал. Я знаю. — Несмотря на то, что Кит сидит почти неподвижно, по заломам на его лице ты ясно видишь нарастающее раздражение. Его злит то, что ты сидишь здесь с уверенностью, которую он годами пытался в тебе разрушить. Это лишь подливает масла в огонь. Ты смеёшься — горько, обжигающе, с привкусом ненависти. Язык во рту будто сворачивается. — Ты не понял. Ты понятия не имеешь. У тебя нет права сидеть здесь и делать вид, будто ты хоть как-то осознаёшь, через что мне пришлось пройти из-за тебя. — Ты замираешь на мгновение, качая головой. Он открывает рот, но ты не даёшь ему шанса: — Скажи мне, папа. Ты помнишь, как напился в стельку и сжёг все фотографии мамы прямо перед нами с Лукасом? Помнишь, как ты сказал, что мы не заслуживаем смотреть на неё? Что ты не хочешь, чтобы мы помнили её лицо, потому что она бы разочаровалась в нас? Что ей было бы стыдно за таких детей? Отец смотрит на тебя, не моргая. Ты впервые за всё это время говоришь с ним о том, о чём раньше не осмеливалась. — Думаешь, это не преследует меня? То, что я сделал? Это были фотографии моей жены. — А для меня — моей мамы. — Ты чувствуешь, как к глазам подступают слёзы, вытаскивая наружу самые страшные воспоминания. Ты моргаешь, сдерживая подступающие к глазам слёзы, не позволяя себе сломаться. Он — последний человек на земле, при котором ты позволишь себе быть слабой. Ты знаешь, что следующие слова будут как нож в сердце. Ты понижаешь голос, чтобы его не услышали другие посетители. — Ты помнишь, как Лукас порезал себе вены в другой комнате, а я пришла домой после школы и нашла его в луже крови? Это была не ты. Не твой Бог. Это была Я. Горло горит от боли. Оно умоляет тебя сорваться, но ты не позволяешь себе. Ты продолжаешь, вцепившись пальцами в колени под столом. — Это я везла его в больницу, не имея даже прав, потому что ты спал пьяный на диване с бутылкой виски в руках. Если бы я тогда не пришла домой — Лукас умер бы прямо на кафеле ванной. А ты хочешь говорить о новом начале? — Я знаю. Мне жаль, — говорит отец. Слишком слабо. Пустые слова, как всегда. Ты его игнорируешь. Всё, что копилось годами, вырывается наружу. — Это я пошла и опознала тело Лукаса. Это я организовывала похороны. Я занималась всеми делами. А где была ты? — В баре. Пьяный, — сквозь сжатые зубы отвечает он. — Я был пьян. Он злится или всё-таки чувствует вину? Ты не уверена. — Именно, — твой голос твёрд. — Ты был слишком пьян, чтобы помочь ему при жизни. И слишком пьян, чтобы помочь после смерти. Ты понимаешь, насколько это ужасно? — Да, — отвечает он без энтузиазма. — И я буду жить с этим всю жизнь. Боль переполняет тебя. Всё, что ты пыталась забыть, снова оживает. И болит так же, как тогда. Некоторые раны даже время не способно залечить. Ты сглатываешь, чувствую жжение, которое прорывается в самое сердце. — Я годами убирала за всеми. Но ничто не сравнится с тем, что пришлось убирать за тобой. Мне было тринадцать, когда я мыла с тебя блевотину и поднимала с пола. ТРИНАДЦАТЬ. А теперь ты приходишь с покаянием? Зачем? Почему ты вообще решил найти меня? Отец вздыхает. — Потому что я люблю тебя, Т/И. Он правда любит тебя? Или снова пытается использовать слабое место? Ты смотришь на него пару секунд. Твоё горло будто в лаве. — Нет. Ты не любишь меня. Плечи отца напрягаются сильнее. Он делает вдох. — Я люблю… — Не смей, — ты перебиваешь его резко. — Ты потерял право говорить о любви, когда умерла мама. Он качает головой. — Это неправда. Я люблю тебя. Всегда любил. И потому, как твой отец, я считаю, что переезд был ошибкой. Я хочу, чтобы ты вернулась в Стохесс. Думаю, это было бы правильно. Вот оно. Его настоящая цель. Он хочет вернуть тебя поближе, чтобы снова выжать досуха. Всё это “отрезвление” — просто прикрытие. — Ты серьёзно? — сквозь зубы говоришь ты. — Ты думаешь, я такая наивная? Последний раз, когда мы виделись, ты обвинил меня в смерти Лукаса и ударил за то, что я заступилась за себя. — Т/И, — скрипит зубами отец. — Я не виню тебя. Его смерть была несчастным случаем. Ты знаешь. Я всегда плохо справлялся с горем. Прости за всё, что сказал тогда, но я был пьян и зол. — Оставь при себе свои извинения. И оправдания. — Ты опускаешь глаза. — Ничто не оправдает того, что ты со мной сделал. Прежде чем отец успевает ответить, Жан возвращается и садится рядом.Увидев, как ты перебираешь пальцами, он мягко берет тебя за руки, разделяет их и переплетает пальцы с твоей правой рукой. Наклоняется: — Ты в порядке? — шепчет он, только для тебя. Ты слабо киваешь и выдыхаешь, чувствуя облегчение. Его прикосновение — единственная поддержка, которая тебе сейчас нужна. Ты уже собираешься что-то сказать отцу, но он тебя опережает: — Я понимаю, что не могу всё исправить, но хочу, чтобы ты подумала о возвращении. Я меняюсь. Мы можем быть семьёй. Я и ты. Разве ты этого не хотела? Тошнота подкатывает к горлу. — Не говори мне о семье. С чего ты вообще решил, что имеешь право говорить, что для меня лучше? — А как, по-твоему, мне было — выйти из реабилитации и узнать, что моя дочь уехала без поддержки в неизвестное место? — Вы ошибаетесь , — спокойно, но твёрдо говорит Жан. — У неё есть поддержка. Кит смотрит на него с раздражением, но игнорирует и обращается снова к тебе. — Как твой отец, я очень переживаю за тебя. И не думаю, что переезд был лучшим решением. Тем более, никто даже не знает, где ты. — Теперь, когда у тебя нет ни одного ребёнка, ты решил сыграть в заботливого папочку? — горько смеёшься ты. — Мне не нужна твоя забота. Лучше иди, и снова забудь про меня — это у тебя лучше всего выходит. — Ты, возможно, думаешь, что у тебя всё хорошо, Т/И, — он сдвигает брови, — но ты всегда была чуть слабее. Я не уверен, что ты справишься одна. И, знаешь, я не единственный, кто так считает. Есть и другие, кто беспокоится за тебя. — Другие? — твой лоб нахмурен от ярости и недоумения. — О чём ты вообще? — Т/И. Ты слышишь своё имя — и всё тело замирает. Этот голос ты знаешь до боли. До дрожи в костях. Он пронизывает тебя льдом. Ты медленно оборачиваешься — и твоё сердце падает вниз, будто вывалилось из груди и катится по полу. Он стоит перед тобой. Высокий. Самодовольный. Всё, что ты ненавидишь. — Порко. Дорогая Вселенная… да пошла ты.