Окей, Бэмби

В твоей жизни — бесчисленное количество сожалений, и кажется, что они вечны; в каком-то тоскливом смысле именно из них ты и состоишь. Внутри тебя есть кровь, есть кости, но больше всего под твоей кожей скрываются бесконечные груды бед, подпитанных стыдом, от которого ты не можешь избавиться. Сделанные тобой выборы, поступки, а также то, что ты так и не сделала, — всё это своего рода искупление, тяжёлым грузом тянущее тебя день за днём. И всё же ни один из этих грузов не сравнится с горечью, которую ты испытываешь к себе за то, что влюбилась в Порко Галлиарда и не сбежала тогда, когда должна была. Это — твоя история. Твоя история из серии: «моё сердце так тяжело, что трещит грудь, но я всё равно молчу». Всё началось два года назад, когда ты впервые встретила Порко. И тем, что осталось от твоего сердца, качающего больше мрака, чем крови, ты жалеешь, что тогда вообще переступила порог своего дома. Если бы ты его не встретила, если бы ваши пути не пересеклись под таким углом, чтобы столкнуться и взорваться, если бы он никогда не посмотрел на тебя, а твой блуждающий взгляд не нашёл его в ответ — какой была бы твоя жизнь? Каким человеком ты была бы эмоционально и ментально? Что стало бы с твоим сердцем, душой и разумом без этой боли? Без травм? Без этой ядовитой любви, которую, больше всего на свете, ты хотела бы никогда не впустить в свои вены, потому что она разорвала тебя до основания? Эти изнуряющие, неуправляемые «а что если» вспыхивают в твоей голове, как яркий, раздражающий билборд, который ты мечтаешь обесточить. Но сколько бы ты ни искала ответ — в себе или в остальном мире — тебе так и не удалось найти ни одного, который принёс бы хоть какую-то пользу. Всё это — пустота. Мучительная пустота. И всё же, несмотря на провал всех попыток узнать, кем ты могла бы быть, ты понимаешь: если бы ты не влюбилась в Порко, твоя жизнь и ты сама были бы другими. Хочешь ты того или нет, следы, что он оставил, настолько глубоки, что даже со временем могут никогда не зажить. Настолько сильными были эти раны и настолько ужасно было их терпеть, особенно так долго. Самое мрачное и извращённое в этой истории в том, что с Порко не всегда было плохо. Когда-то ваши отношения действительно были хорошими… до тех пор, пока всё не изменилось. Так всё и бывает. Когда вы только познакомились, и он начал проявлять к тебе интерес, твой разум не мог поверить, что кто-то настолько привлекательный и популярный, как он, вообще взглянул бы в твою сторону. С тобой такого просто не происходило. Но как-то случилось. Поддавшись восторгу, который приносила сама мысль о нём, ты приняла его без колебаний, распахнув ту единственную дверь, что вела прямо к твоему сердцу. Ты показала ему, как оно бьётся, надеясь, что он захочет запомнить его ритм так же, как ты быстро выучила его. Он даже не попытался. В начале ваших отношений он был добрым, заботливым и открытым. Он старался, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, защищённой от всего, чего ты боялась. И главное — рядом с ним ты впервые ощущала, что тебя действительно хотят, так, как никто до этого. Он поднёс тебе всё, о чём ты когда-либо мечтала, на серебряном блюде. А ты, словно изголодавшаяся и израненная собака, лишённая почти всех базовых человеческих потребностей, жадно и охотно это приняла. Откуда тебе было знать, что всё это обернётся иначе? С Порко ты словно парила в небесах, жила на облаке счастья, опьянённая зависимостью, с которой не хотела слезать. Это чувство накрыло тебя с головой, и ты влюбилась сильно и опасно быстро. Поверив, что любишь его безмерно, ты отдала ему всё, что только человек способен отдать другому. Порко был твоим первым поцелуем, первой любовью, первым мужчиной — твоим первым всем. Ты думала, что, отдав себя полностью, сможешь навсегда удержать его рядом. Но, чёрт возьми, ты ошибалась так, как никогда раньше. Прежде чем ты успела что-то сделать, твой мир, построенный только вокруг него, начал вращаться мимо своей оси, когда-то удерживаемой твоей безусловной любовью. Тот сладкий, головокружительный подъём рухнул вниз, прямо к раскалённому сердцу земли, по пути разрывая твою душу, некогда наполненную чистотой. Ты оказалась испачканной, измотанной, барахтающейся в мутных ядовитых водах, из последних сил стараясь не утонуть. Каждый день ты боролась, пиналась, сопротивлялась беспощадному течению, единственной целью которого было поглотить тебя целиком. Ещё вчера ты была без ума от мужчины своей мечты — идеального, желанного для каждой женщины, а уже сегодня жила в чистом аду, задыхаясь от худших сторон его натуры и балансируя на грани смерти. А что делал Порко? Он сидел и наблюдал, как жизнь покидает твои глаза, находя в твоих мучениях какое-то извращённое развлечение. Ты уже синела от нехватки воздуха, а он продолжал воровать последний кислород из твоих горящих лёгких — и при этом ещё спрашивал, почему ты не даёшь ему больше. Истинная чёрствость сердца Порко пролилась прямо к твоим ногам, приклеив тебя к хрупкому полу из одних яичных скорлупок, по которому ты и шагу не могла сделать, чтобы попытаться уйти. Было слишком поздно. Ты застряла. Твоё тело, разум и душа больше не принадлежали тебе — они были полностью его. Желаемый, любимый, безупречный Порко исчез. А тот, кто встал на его место, был человеком, которого ты уже не могла узнать. Вся та доброта и любовь, на которых должны строиться отношения, оказалась лишь подделкой. Первым изменилось его отношение к тебе. Потом — исчезло уважение. И, наконец, любовь, которой он якобы был переполнен, бесследно растворилась. Ты всё чаще задавалась вопросом: а была ли она вообще? Или всё это было плодом твоего воображения, подпитанного отчаянным желанием, чтобы она существовала. Иллюзией, рождённой твоим постоянным страхом одиночества и болезненной потребностью чувствовать любовь. Любовь, что поблекла и начала умирать в тот день, когда ты потеряла свою мать. Любовь, что угасла ещё сильнее, когда твой отец перестал понимать, как её принимать и как отдавать взамен. Любовь, что окончательно замерла и умерла, когда умер твой брат. И потому, что ты была отчаянно напугана мыслью потерять хоть какую-то любовь снова, ты вцепилась в Порко мёртвой хваткой, несмотря на его безудержное перерождение в худшее, вгрызаясь пальцами в самые проклятые его части, надеясь превратить их в добро, но всё становилось только хуже. Медленно и мучительно ты наблюдала, как он разучивается тебя любить. Ты должна была понять, что он слишком хорош, чтобы быть правдой. Люди вроде Порко живут лишь затем, чтобы пользоваться сердцами, туго стянутыми нитями уязвимости, такими, как твоё. Порко начал злиться на тебя из-за мелочей: за выражение эмоций, за немытую посуду, за одежду, что ты носила, за еду, которую ела, за то, с кем говорила, за то, как ты говорила, как смеялась, как держалась, как плакала, за то, где находилась, когда выходила из дома, за то, что была слишком нуждающейся, или наоборот — недостаточно; за то, что была слишком грустной, слишком счастливой, слишком доброй, или, наоборот, недостаточно доброй. За то, что ты просто была. И по сей день ты не уверена, был ли когда-нибудь конец этому списку того, что он не мог в тебе выносить. Казалось, он тянется дальше, чем бесконечность, обвивая земной шар тысячу раз — и всё ещё хватило бы, чтобы обернуть его ещё тысячу. Вскоре ты оказалась в положении, когда отдаёшь сто десять процентов себя человеку, который больше не готов дать тебе даже каплю себя взамен. И то немногое, что Порко всё-таки тебе давал, ты принимала с отчаянием и пыталась на этом построить целый город на вершине холма, куда он тебя безжалостно закопал. И когда всё рушилось, засыпая твоё хрупкое существование бесконечными обломками его эгоизма — как ты и знала, что будет, как это всегда было — ты снова пыталась. И снова. И снова. Пока твои ладони не были рассечены до сухожилий от бесконечной изматывающей работы, которая никогда ни к чему не приводила. Не в силах смириться с тем, во что превратились ваши отношения, ты не могла отпустить. Вместо того чтобы уйти, ты тратила каждую секунду своей жалкой жизни на лихорадочные попытки вернуть тот потерянный подъём, чтобы снова почувствовать это чувство. Даже если оно было слабым, мимолётным, исчезающим, тебе было всё равно — ведь хотя бы в эти моменты там было что-то, кроме бездонной пустоты, которая поселилась в том месте, где должна была быть твоя душа. День за днём Порко брал от тебя всё, что хотел, и выбрасывал те части тебя, которые ему были не нужны, словно мусор на обочине дороги, от которого он спешил избавиться. Он без всяких извинений снимал кожу с твоих костей, одновременно лишая тебя всякой человеческой ценности. Порко колол и ковырял тебя словами, поступками, манипуляциями, пока ты не становилась красной, живой раной — уже не ты. Пока ты не становилась ничем. В твоей голове причиной всего этого был не он. Ты была полностью убеждена, что каждая капля каждой проблемы — твоя вина. Ты винила свой характер. Ты винила свою внешность. Ты винила свой вес. Ты винила свои привычки. Ты винила свои эмоции. Ты винила свои обычные человеческие потребности. Ты винила себя за то, что ты — это ты. И Порко винил тебя тоже. Когда в ваших отношениях стало хуже всего, ты начала вести свои записи «Дорогая Вселенная», но случились два события, которые ранили тебя так сильно, что ты не смогла заставить себя коснуться бумагой пера, чернила которого словно были твоей собственной кровью, — бумаги, хранившей твои секреты лучше, чем друг. Ты не нашла в себе сил записать слова о том, что произошло в те две ночи. Это было слишком больно, слишком унизительно, и в них было слишком много правды о вещах, которые ты никогда не хотела признать. Поэтому ты спрятала эти шрамирующие воспоминания глубоко, в самые дальние уголки своего сознания, пытаясь скрыть их от себя самой и от всего мира. Ты называешь это своими невысказанными истинами. Ты поклялась себе хранить эти истины взаперти до конца вечности, но теперь, когда Порко стоит прямо перед тобой, в переполненном ресторане, без какого-либо предупреждения, те скрытые воспоминания, которые ты насильно отвергала, возвращаются без малейшего колебания. И вот ты сидишь за этим квадратным столом с белой скатертью, полном лжи, выплюнутой твоим отцом, пока Порко — последний человек в мире, которого ты хотела бы видеть — возвышается над тобой, словно его место действительно рядом с тобой. Внутри всё горит, пламя предательства причиняет невыносимую боль, но ты можешь лишь молчать, пытаясь осознать происходящее. Плохое только что стало ещё хуже. Ты замираешь, тело и само время застывают, пока разум уносит тебя в воспоминания, которые ты не хочешь вспоминать. Каждое место, к которому прикасался Порко, каждая часть тебя, которую он ранил, теперь зудит и жжёт сильнее кожи, проникая в каждую из ноющих костей. Твои невысказанные истины сорвали замок и освободились, и теперь нет ни единого, чёрт возьми, места, куда можно было бы бежать. Твоя первая невысказанная истина Тогда. Вы с Порко только что вернулись домой после ужина с его друзьями в местном баре и гриль-ресторане. Было уже поздно — около часа ночи. Изначально ты не хотела идти: это не казалось тебе заманчивым, да и люди, которыми он себя окружал, тебе не особо нравились. Большинство из них были грубыми, эгоистичными, унижающими других ублюдками. К тому же ты тонула в учебных проектах и всё ещё переживала потерю Лукаса, не получая почти никакой поддержки ни от отца, ни от Порко. Но он как-то умудрился вызвать у тебя чувство вины, и ты поддалась. У него всегда хорошо получалось добиваться желаемого. В итоге ты сделала тяжёлый выбор пойти с ним, только чтобы он в итоге вёл себя так, будто тебя вообще там не было. — Не понимаю, зачем я вообще пошла, — наконец нарушаешь ледяное молчание, висящее с тех пор, как вы вышли из ресторана. — Для тебя не было бы никакой разницы, была я там или нет. Это был первый раз, с тех пор как ваши отношения начали меняться, когда ты решилась заступиться за себя, пытаясь озвучить чувства, которые постоянно глушила ради него. Ты была слишком устала от вечного молчания. — Что за хрень ты несёшь, Т/И? — отозвался Порко. По тону ты поняла, что он уже раздражён: сухой, горький голос, от которого хотелось бежать и прятаться. — Ты серьёзно опять жалуешься? Вы заходите в его пустую квартиру. — Я не жалуюсь. Я говорю, что чувствую. Это разные вещи, Порко, — отвечаешь ровно, стараясь держаться. — Так и должны работать отношения. Если мне что-то кажется неправильным, я должна иметь возможность сказать об этом, а ты — выслушать и постараться понять. Он закатил глаза и, войдя следом, хлопнул входной дверью с такой силой, что у тебя побежали мурашки. — Да? И что, по-твоему, я сделал не так? Он всегда был жертвой. При любых обстоятельствах. — Ты всё время меня игнорировал, — шаг за шагом идёшь по дубовому полу его тёмной квартиры. — Не хотел быть рядом. Я пыталась взять тебя за руку, пыталась подойти, а ты каждый раз отталкивал меня. Вёл себя так, будто меня вообще не было. И это, честно говоря, задело меня. Чувствовать, что тот, рядом с кем ты больше всего хочешь быть, хочет прямо противоположного, — всё равно что быть чем-то заразным и неизлечимым. — Ты, значит, пытаешься выставить меня плохим парнем? — его голос захлёбывался злостью, пока он с силой ударял по выключателю. — Я просто тусовался с друзьями, блядь, Т/И. Чего тебе ещё надо? Чтобы я подстраивался под каждую твою ёбанную прихоть? Чёрт возьми, повзрослей уже. Его раздражение заполняло всю квартиру. Ты глубоко вдохнула, пытаясь удержаться, хотя сердце уже готово было сдаться. Зайдя на кухню, ты щёлкнула выключателем на стене, добавив света в помещение. Но темнота всё равно оставалась — шла она не от отсутствия солнца, а от него самого. — Нет. Я просто говорю, что мне было больно. Ты обидел меня. Как только эти слова слетели с твоих губ, он горько рассмеялся, так, что у тебя скрутило живот. Ты резко обернулась. — Почему ты смеёшься? — спросила ты, чувствуя, как стыд полностью заполняет тебя. — Что смешного? — Ты, — резко ответил он. — Ты такая, блин, зануда. Не могу поверить в эту хрень. Ты — шутка. Просто чёртов посмешище. — Почему? — твои черты напряглись под тяжестью его злости. — Чем я смешна? Я просто говорю о своих чувствах. Что в этом такого? Ты прикусила щёку, а руки начали тереться друг о друга от нарастающей тревоги. Быстро заметив привычное движение, ты убрала их за спину, чтобы он не видел. Порко всегда ненавидел эту твою привычку. Без причины. Просто потому, что это часть тебя. Его смех быстро стих, губы сжались в прямую линию под тяжестью раздражения. — Господи, Т/И. Завались уже, — процедил он, и слова его жалили, словно яд. — Это не так уж и серьёзно. Ты всё преувеличиваешь. Такая, бля , чувствительная. В глубине души ты ожидала, что он так и отреагирует. Но всё же была тонкая, хрупкая надежда, что он поймёт. Надо было знать лучше. Никогда ни на что не надеяться. Ты прикусила щёку изнутри, готовясь что-то сказать, но его голос прозвучал раньше, чем ты успела набраться сил, чтобы тебя было слышно. Лоб Порко напрягся до предела. — У тебя, блядь, должно быть много наглости, чтобы стоять передо мной и рассказывать, что я делаю не так. Особенно после того, как ты вела себя сегодня. — Разговор резко сменил направление, и его вес пронзил тебя насквозь. Он никогда не упускал шанса перевести стрелки на тебя, перекручивая всё так, чтобы ситуация выглядела в его пользу. Идеальный Порко. Невыносимая Т/И. — Я? — твои глаза распахнулись, а сердце поднялось к самому горлу. — Что я сделала? Единственная причина, по которой я вышла сегодня — я хотела, чтобы ты был счастлив. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Порко. Это всё, чего я хочу. Почему ты не можешь это понять? Кончик его носа начал краснеть — верный признак того, что он на грани ярости. — Пиздишь. — Его челюсть была так сжата, что казалось, она вот-вот треснет. — И ты, и я прекрасно знаем, что ты вышла не ради меня. — Он засунул руки в карманы, но по тому, как ткань брюк натянулась, было видно, что кулаки у него сжаты. — Тебе плевать на меня. Внутри тебя стремительно росло непонимание. Ты провела весь вечер, стараясь не дать ему повода злиться. Ради этого и пошла. Но ты снова провалилась. Снова и снова. — Что ты имеешь в виду? Я не понимаю, — почти прошептала ты, голос был таким же хрупким, как твоё сердце. — Не прикидывайся дурочкой. — Порко сделал пару шагов к тебе. Кулаки выскользнули из карманов и повисли вдоль тела, костяшки побелели от напряжения. — Я видел, как ты смотрела на Киана, Т/И. Когда я попросил тебя пойти с нами, я не думал, что это означает, что ты будешь вести себя как шлюха. Твоё сердце рухнуло куда-то глубоко вниз. Киан был его лучшим другом, и единственным из его компании, кто тебе нравился. Он был приятным, добрым парнем, и ты часто удивлялась, как такой, как он, мог дружить с Порко. Но ведь Порко никогда не показывал другим ту тёмную сторону, что зналa ты. Для всех он был добропорядочным. В ресторане вы с Кианом разговаривали, пока Порко с остальными играли в бильярд. Он спрашивал твоё мнение, и ты просто слушала. Всё. — Не смей меня так называть, Порко, — глаза начали жечь. — Я не понимаю, что ты пытаешься доказать. Я пришла сегодня, хотя и не хотела, ради тебя. Как ты можешь говорить, что мне на тебя всё равно? Ты ведь знаешь, что это неправда. — Ты настолько тупая? Ты прекрасно знаешь, о чём я. — Он встал прямо перед тобой, и ты почувствовала, как его злость будто перетекает в твою кожу. — Почему ты была так близко к Киану? Что ты ему говорила? Ты обошла его, не желая находиться рядом. — Он спрашивал моего совета по поводу Мии, ну, девушки, с которой он сейчас общается. Я просто делилась мыслями. Я пыталась быть другом. Всё. Ты ведёшь себя как сумасшедший. Он развернулся и пошёл за тобой. — Чушь, — выкрикнул он громче. — Ему твой идиотский совет не нужен. Ему нужна ты… и, наверное, ты тоже его хочешь, да? Я видел, как ты с ним смеялась, как вилась вокруг. Прямо передо мной трахалась с ним взглядом. Ты остановилась и повернулась к нему: — Порко, прекрати. Киан — мой друг, — сказала ты в защиту. — Ты тупая, что ли? Киан тебе не друг. Никто из моих друзей тебе не друг. Запомни это и перестань врать. Скажи, что хочешь его, Т/И, — он требовал. — Я знаю, что ты мечтаешь, чтобы он тебя трахнул. Ты распахиваешь ноги перед каждым, кто уделит тебе внимание. Ты настолько отвратительна. Есть у тебя хоть капля уважения ко мне? Ты понимаешь, как унизительно видеть, как ты так себя ведёшь? Всё, что ты делала, — это просто была доброй. Ты просто была собой. — Потому что, не дай бог, я буду хорошим человеком, да? Боже, я реально этого не заслуживаю. Не заслуживаю. — Ты сказала это скорее себе, чем ему. — Я ухожу, пока ты не успокоишься. Тогда мы сможем поговорить, как люди в отношениях. — Ты развернулась и пошла прочь. — Мне не нравится, как ты сейчас со мной разговариваешь. Это неправильно. Совсем. Разговор накалялся слишком быстро. У тебя было чёткое чувство, что всё закончится плохо. Очень плохо. Нужно было уйти. Но Порко не собирался мириться с тем, что ты уходишь. Ему никогда не нравились решения, которые исходили не от него. — Вернись, Т/И, — крикнул он. — Не смей уходить. Ты начала этот срач — мы его и закончим. Не знаю, за кого ты себя возомнила, но правила здесь ставлю я. Ты промолчала, но он не остановился: — И куда ты пойдёшь, а? — прокричал он. — К Киану? Ты снова его проигнорировала, стараясь не усугубить. Ты уже прошла половину узкого коридора, когда услышала его тяжёлые шаги сзади, быстро приближающиеся. Ты ускорилась, думая только о том, чтобы уйти подальше. — Т/И, — его голос стал жёстким, полным ненависти. — Т/И, я с тобой разговариваю! Он догнал тебя. Слишком близко. Его присутствие будто давило на тебя. Вдруг, прежде чем ты смогла дойти до спальни, ты почувствовала, как обе его большие руки упёрлись тебе в спину и с силой толкнули вперёд. Ты споткнулась и едва удержалась на ногах. И в этот момент твоя мнимая «сетка безопасности» оборвалась, и всё твоё существование рухнуло в самую глубину ада.

| ♬ now playing ... extension cord ; fog lake |

Не в силах противостоять нестерпимому весу Порко, который грубо навалился на тебя, ты ударилась головой о стену в коридоре, даже не успев остановиться; ладони на долю секунды опоздали коснуться прохладной поверхности, чтобы смягчить падение. Звук резкого столкновения черепа со стеной отозвался в тебе и тут же эхом разошёлся по ушам. Острая боль с бешеной скоростью пронзила всё тело — от головы до кончиков ног. С дрожащими руками ты медленно оттолкнулась от стены и тут же заметила взглядом маленькую вмятину на белой краске там, где секунду назад ударилась головой, — и где, казалось, часть твоей души осталась размазана рядом. Он толкнул тебя. Он причинил тебе боль. Ты почувствовала, как по лбу начинает струиться тёплая влага, обжигая кожу на пути вниз. Подняв дрожащую руку, которая казалась тяжелее всего мира, ты коснулась холодными, почти онемевшими пальцами горячей крови, вытекающей из свежей раны. Я ранена, — подумала ты. — Он сделал это. Ты не могла поверить. Не хотела верить. Такое бывает в фильмах. В книгах. В новостях. Но не с тобой. Кровь продолжала стекать по лицу, смешиваясь с горячими слезами, которые жгли щёки, вырываясь из глаз, болезненно сидящих в орбитах, будто они кричали о том, как сердце разбивается под рёбрами. Порко мог бы прямо пальцами провести по твоей свежей ране, размазывая кровь, и подписать своё имя на стене там, где мгновение назад в тебе что-то умерло — отметив это своей «работой». Ты медленно развернула тяжёлое тело и посмотрела на Порко. Он стоял, глядя на тебя, и его лицо тут же выдало сожаление. — Порко? — губы дрожали, голос сорвался в едва слышный, болезненный шёпот. Ты звала его по имени, как будто он собирался тебя защитить, хотя именно от него тебе нужна была защита. Его лицо стало искаженным. Ты сама почувствовала себя больной. Казалось, ты умрёшь от этого тошнотворного чувства — и часть тебя хотела этого. — Чёрт, Т/И, — Порко был в панике, растерян, метался. — Чёрт, чёрт, чёрт… Мне жаль. Прости. Мне так жаль. Ты просто стояла. Тело застыло в шоке. Заплаканные глаза не отрывались от него, колени дрожали и вот-вот должны были подкоситься. К горлу подступала тошнота, сердце будто упало куда-то в живот, где всё переплелось в клубок из бесконечных мучений. — Т/И… прости… Я просто хотел остановить тебя, чтобы поговорить, и ты потеряла равновесие. Я не хотел, чтобы это случилось. Прости. Ты начала винить себя. Может, я и правда потеряла равновесие? Может, это случайно? Может, я сама виновата? Надо было просто промолчать. Мир вокруг стал плоским, сердце — медленным, будто готовым остановиться. Первая мысль должна была быть: «Мне нужно от него уйти». Это было бы правильно. Логично. Но ты думала о другом: Останется ли шрам? Будет ли он заметен? Прикрывает ли его линия волос? Как я это спрячу от других? Всё вокруг застыло, а в голове всё крутилось с бешеной скоростью. Тошнота резко усилилась, и тело перестало держать себя на ногах. — Пок… Я… что-то мне нехорошо, — прошептала ты. Глаза закатились, и мир потемнел. Твоё тело ударилось о пол. Порко попытался поймать тебя, но ты выскользнула из его рук — так же, как сердце долгие месяцы скользило сквозь них. Ты так и не поняла — потеряла ли сознание от боли в голове или от боли в сердце. Но, по сути, разницы не было. После этого дня ты начала защищать себя намного реже. Твоя вторая невысказанная правда Тогда. В ту ночь, когда всё было хуже некуда, вы лежали в постели, и Порко начал спускаться по твоему телу. В тот момент ты уже была уверена, что единственная твоя «ценность» для него — удовлетворять его и потом просто молчать. Он целовал тебя от губ к шее, по животу… но, дойдя до бёдер, резко остановился. Его взгляд упал на свежие неровные порезы на верхней части твоих бёдер. Стыдно признавать, но после месяца «чистоты» ты сорвалась. Ты не знала, что на тебя нашло — просто разум был в тёмном месте, ты была одна и чувствовала, что сходишь с ума. Это было единственным ответом, который у тебя оставался. После смерти Лукаса он забрал с собой смысл жизни. Всё вокруг казалось иллюзией, симуляцией. Казалось, что ничто не реально, даже ты сама. Иногда эта мысль разъедала тебя так сильно, что ты просто рушилась. И именно так произошло прошлой ночью. Ты снова вогнала свою печаль в собственное тело. Осознав, на что смотрит Порко, ты почувствовала, как живот проваливается куда-то глубоко, хотелось провалиться сквозь матрас до такой степени, чтобы никто не мог тебя увидеть. Ты хотела исчезнуть. Сжав зубы, задержала дыхание, надеясь, что он ничего не скажет, проигнорирует следы твоей ненависти к себе и просто продолжит то, для чего оказался там. Но, конечно, этого не произошло. Порко поднял на тебя взгляд, уголки его губ опустились. Лицо побледнело. — Я думал, я сказал тебе перестать себя резать, — проговорил он сквозь раздражение, будто это стирало с его лица остатки тепла. — Извини, — прошептала ты, прося прощения за личную битву, которую снова и снова проигрывала, будто это вообще было за что извиняться. — Мне так жаль. — Всё, что ты умеешь, — это жалеть, — усмехнулся он. — Почему ты продолжаешь так делать? Ты не ответила, потому что ответа не было. В голове — пустой холст. На языке — чистый лист. Видя твоё молчание, Порко навалился на тебя сильнее, вонзив пальцы глубоко в бёдра, почти в незажившие порезы. Горячая, кипящая злость из его рук проникала в кожу и уходила прямо в кости. Иногда тебе казалось, что пусть бы он разломил тебя своей силой надвое — чтобы больше не пришлось терпеть. Ни его. Ни этот мир. Но всякий раз его сила была ровно такой, чтобы причинить боль, но не убить. — Ты мне больно делаешь, — сказала ты тихо, испуганно. Воздух застрял в горле, ты попыталась пошевелить ногами, но его хватка не ослабла. Он был куда сильнее и не давал ни малейшего шанса выбраться. Двинешься — и он разозлится сильнее. Не делай себе хуже, — сказала ты себе. Ты была в ловушке. Беззащитна. Унижена. Обезличена. — Отвечай, Т/И, — его грубые мозолистые пальцы впивались глубже, будто сжимали каждую клетку под твоей кожей. — Живо. Ты поморщилась от боли. — Хватит… Отпусти меня. Пожалуйста… Ты мне больно делаешь, — повторила ты. Голос стал таким тихим, что, казалось, стук сердца заглушал каждое слово. Грудь тяжело вздымалась и опадала, лёгкие будто сжимались до пустоты. Воздух был слишком горячим, слишком тяжёлым, слишком ядовитым. Несмотря на твои мольбы, Порко даже не шелохнулся. Его хватка только крепла, посылая новые волны боли в тело. — Отпусти меня, Порко… Пожалуйста… — ты почти задыхалась. — Пожалуйста, Порко… Он цокнул языком громко и издевательски, словно смакуя твои просьбы о пощаде, чтобы потом швырнуть их обратно, уже униженными. Он хотел сломать всё, что в тебе было — разум, сердце, самую суть. Он бил по тебе до самых кровеносных сосудов. — Что? — наконец сказал он холодно. — Ты же любишь боль, да? Всегда, чёрт возьми, калечишь себя. Так в чём, мать его, проблема? Я же сказал тебе бросить эту суицидальную хрень. — Его пальцы сжали и дёрнули кожу на твоих бёдрах — напоминая, что рядом с ним твоё место всегда под его рукой. Он ненавидел шрамы, что ты оставляла себе, но никогда не задумывался о тех, что оставлял тебе. Ты лежала неподвижно, понимая, что попытка вырваться только усугубит и без того кошмарную ситуацию. — Я хочу остановиться, Порко… Разве ты не понимаешь? — выдохнула ты. Сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот взорвётся. — Это… это трудно. Я не знаю, как перестать. Я стараюсь… правда стараюсь. Была чистая больше месяца. Ты не понимаешь… Я и так разочарована в себе. Пожалуйста… только ты не разочаровывайся во мне. — Должна быть разочарована в себе, — его вес ни на миг не ослаб. Ты уже чувствовала, как на коже проступают будущие синяки, и просто терпела, принимая, что скоро они станут чёрно-фиолетовыми. Ты слишком боялась пошевелиться, пока он продолжал обрушивать на тебя слова унижения. В его голосе звучала ярость, но куда сильнее ты ощущала её в его прикосновениях. — Ты такая же неудачница во всём, за что берёшься, Т/И. Это позор, — наконец он оттолкнулся, освобождая твою кожу, которая буквально кричала от боли. Неудачница. Разочарование. Позор. Слова, что любил повторять твой отец, теперь звучали из уст ещё одного дорогого тебе человека.

| ♬ now playing ... in this shirt ; the irrepressible |

Почему. Почему это происходило с тобой? Почему все люди, которых ты беззаветно любила, так легко относились к тебе? Как будто ты была в их распоряжении. Никчёмная мелочь, удобная лишь в определённые моменты. Как будто им не составляло труда смотреть, как ты ломаешься способами, которые ни один человек не должен переживать. Наверное, для этого я и была создана, — подумала ты. — Чтобы провалить эту жизнь, которую я никогда и не хотела жить. Ты надела рубашку и натянула на себя одеяло. — Я… — ты оборвала фразу на полуслове. Горло болело слишком сильно, чтобы пытаться выдавить хоть что-то из сухих, потрескавшихся, жадных до воздуха губ. Он встал с кровати. — Если ты хочешь перестать резать себя, то почему продолжаешь это делать? — Порко моргнул безразлично. — Почему? Потому что хочешь внимания? В этом дело? Ты настолько, блядь, отчаянная? От его равнодушия сердце разломилось надвое, а обломки впились в живот, вызывая тошноту. Ты хотела задыхаться, рвать, выплеснуть всё наружу — каждый сантиметр кишок, каждую часть тела, которую ненавидела, пока не останешься пустой. Ты сжала зубы, подавляя подступающую тошноту, силой загоняя её обратно в горло. — Нет… Не в этом… — выдохнула ты. Твой голос стал тоньше воздуха, когда ты доверила ему свои уязвимые слова, зная, что он не отнесётся к ним бережно, как бы искренне ты ни говорила. — Месяц чистая? — Порко остановился лишь для того, чтобы рассмеяться. — Ты такая, блядь, слабая, что это жалко. Если бы ты любила меня, ты бы просто перестала. Вот что я имею в виду, когда говорю, что тебе плевать на меня. Его взгляд скользнул по твоему лицу, пока ты лежала уязвимая перед ним; в ореховых глазах мелькнул мрак отвращения, голова начала отрицательно качаться. — Господи, Т/И, ты хоть раз в жизни можешь быть хоть в чём-то полезной? Его слова вырвали сердце из твоей груди и швырнули на пол, опустошив тебя. — Я стараюсь изо всех сил, — горло жгло от количества проглоченных слёз, словно это была единственная пища, которую ты знала. — Правда… я стараюсь. Ты не могла заплакать. Не перед ним. Ты знала, что это только усугубит всё, а он уже тащил твоё сердце и душу по грязи и земле. Ещё чуть-чуть — и ты превратишься в пыль, без следа для этого мира. И, возможно, это и было его целью — избавиться от тебя, потому что ты больше не удовлетворяла его так, как раньше. — Очевидно, твоих стараний недостаточно. Что, умереть хочешь, да? — Порко стиснул зубы. Ты молчала, но тишина была оглушительной. Он посмотрел на тебя. Ты — на него. Без слов вы оба знали. И он знал, что ты знаешь. Он был отвратительно холоден. Ты видела это в каждом его движении. Чувствовала в каждом вздохе. Порко коротко хмыкнул и начал расхаживать. — Ради Бога, Т/И. Что ты собираешься делать? А? Продолжишь болтать о том, что убьёшь себя, или, наконец, сделаешь это? Мне уже тошно это слушать. Так что либо сделай то, что обещала, либо перестань об этом говорить. Ты — блядь, обуза. Понимаешь? В этот момент ты поняла, что готова умереть ради того, кто не моргнул бы дважды, если бы ты исчезла. Какая же это горькая пилюля. — Прости, — сказала ты. И сама не знала, за что именно извиняешься, но это было всё, что ты умела. Эти слова были выжжены на твоём языке, всегда готовые сорваться первыми. Извинись. Проглоти слёзы — притворись счастливой. Опустоши себя, чтобы наполнить другого. Повторяй. Это была твоя рутина. Твой мир и всё, что в нём. То, ради чего ты была создана. То, из чего ты состояла. Он поднял свою рубашку с пола и встал, глядя на тебя сверху вниз, пока ты лежала в его постели. — Может, и правда тебе лучше умереть. Было бы меньше стресса в моей, блядь, жизни. Любить тебя стало обязанностью. Ты даже не смогла ответить. Слова не складывались — язык застрял между зубами, бесполезный кусок плоти, просто занимающий место. Но даже если бы могла, что бы ты сказала на такое? Ты ведь всё равно ничего не стоила. Ты осталась лежать неподвижно и молча, пока он натягивал рубашку. Когда он оделся, его взгляд, всё ещё тёмный, снова упал на тебя. — А может, я просто найду себе девушку, которая будет поменьше поломана, чем ты. Хотя бы тогда мне не придётся закрывать, блядь, глаза, когда я тебя трахаю. Ты почти закричала бы от боли, которую принесли эти слова. Сердце больше не было в груди — оно утонуло в твоей печали и хотело умереть. — Я… — ты запнулась. — Я не хочу больше быть с тобой, — прошептала ты, натягивая одеяло выше. — Я ухожу. Он замер на миг. — Ты хочешь меня бросить? — наконец произнёс Порко, лицо его не дрогнуло ни на йоту. — Ты вообще в зеркало себя видела? Видела, как ты выглядишь? Будь честной: никто тебя не полюбит. Ты это понимаешь? Никто не захочет кого-то вроде тебя. Все эти порезы, вся эта жалкая, блядь, тоска. Посмотри на свои ноги, Т/И. Посмотри, что ты сделала. Твой взгляд опустился с него на свои бёдра, и голова стала тяжёлой, когда ты увидела кожу, исполосованную прошлой ночью — и теперь, дополнительно, свежими ранами от него. Тебе стало дурно, глядя на то, в каком состоянии ты находишься. Ты больше не состояла из кожи, плоти и костей. Ты была полностью сделана из безграничной ненависти к себе и печали, которой не существовало решения. Он прав, — подумала ты. — Это уродливо. Я такая уродливая. Сжав губы в тонкую линию, ты медленно подняла глаза на него, пока он снова начинал говорить. — Ты молчишь, потому что знаешь, что я прав, — Порко небрежно провёл пальцами по своим грязно-русым волосам, будто этот тяжёлый разговор не весил для него ровным счётом ничего. — Ты вся в шрамах теперь. Господи. Ты реально всё себе испортила, да? Никто никогда не захочет того, кто выглядит, как ты. И винить в этом можно только тебя саму. Ты смотрела на него сквозь жгучую боль в глазах, впитывая ненависть, которая пронизывала каждую твою вену. Ты ничего не сказала. И он — тоже. Порко вышел из комнаты, громко хлопнув дверью так, что звук прошёл сквозь почти все стены, заставив тебя вздрогнуть, и оставил тебя одну. Это было одним из его любимых занятий — оставить тебя холодной и одинокой после того, как он вырвет твою волю к жизни прямо из груди, которая и так уже была вдавлена внутрь. Пустая. Бесполезная. Неузнаваемая. Одинокая. Ты лежала на его кровати в кромешной тьме, прикусывая язык, чтобы сдержать тяжесть, давящую на грудь, и не дать ей вырваться наружу. В тишине ты прислушивалась, улавливая звук его шагов по деревянному полу, и ждала, пока он отдалится на достаточное расстояние. Когда поняла, что он теперь в другой части квартиры, ты тихо сползла с кровати и начала быстро одеваться в одежду, разбросанную по комнате. Ты чувствовала слабость и тяжесть в теле, а кожа ещё горела от его ненавистного прикосновения. Осторожно ты пересекла комнату и зашла в ванную. Закрыв дверь тихим щелчком замка, ты заперлась и, почти бегом, дошла до самого дальнего угла — до унитаза — как раз вовремя. Твои колени упали на белую плитку, и всё, что было в желудке, вышло наружу. Ты выворачивалась наизнанку, пока внутри не осталась одна только слизистая, и, если бы было возможно физически, ты бы и её вырвала. Тебя ранили его слова и поступки. Но больше всего ты была отвратительна самой себе и той стадии жизни, в которой оказалась. Когда уже ничего не осталось, ты смыла следы и свернулась калачиком на холодном, твёрдом полу. И тогда плотина, возведённая вокруг твоего сердца, рухнула. Слёзы прорвали её, и ты начала выть от всепоглощающей боли, в которой была уверена, что заслужила её. Сжав колени к груди, ты подняла запястье к губам и вцепилась в него зубами. Ты вонзила их глубоко в плоть, почти до того, чтобы прокусить, — жалкая, но необходимая попытка сдержать всхлипы, чтобы они не просочились под дверь и не дошли до Порко, который находился где-то за стеной. Ты не хотела давать ему ещё одну причину ненавидеть тебя — их и так было достаточно. Ты ненавидела то, что он ненавидит тебя. И сам факт его ненависти тянул тебя всё глубже в бесконечную чёрную яму собственной ненависти к себе. Недостойная. Нежеланная. Нелюбимая. Всё, чего ты хотела, — это чтобы он любил тебя, хотя бы чуть-чуть. Полюби меня. Полюби. Пожалуйста, полюби меня. Я буду кем угодно, кем ты захочешь. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я сделаю что угодно, лишь бы быть любимой тобой, даже если это будет лишь иногда. Его извращённая любовь, которая на самом деле не была любовью, стала твоим кислородом, и без неё тебе казалось, что ты не сможешь выжить. Ты оказалась в бесконечном токсичном цикле, который он же и создал, и поддерживал. Иногда выбраться из такого цикла было труднее, чем просто терпеть его боль и позволять ему идти своим злобным чередом. Ты хотела для себя другого, хотела лучшего, но не любила себя достаточно, чтобы что-то с этим сделать. Хотеть чего-то и верить, что ты этого достойна, — это две совершенно разные вещи. Ты не помнила, сколько именно пролежала на кафеле той ночью, плача. Это длилось долго, но Порко так и не зашёл проверить, как ты. И было грустно, насколько притупилась твоя реакция к этому факту. Когда твои слёзы иссякли, ты поднялась с пола, почистила зубы и плеснула на лицо холодной водой, чтобы уменьшить отёки вокруг глаз и скрыть следы того, что ты плакала. Ты наложила большую повязку на порезы на бёдрах, чтобы ограничить их видимость, и вернулась в кровать. Вскоре за тобой пришёл Порко. Он забрался в пространство рядом, прижал свою грудь к твоей спине, обвил руками талию, притянув тебя к себе. — Эй. Не спишь? — его прикосновения всегда были такими до чёрта холодными. Твоё тело замерло. У тебя не было сил отстраниться. Было слишком страшно. Ты не хотела снова его разозлить. Ты едва заметно кивнула, и мышцы, и разум были слишком измотаны. Порко провёл большим пальцем по твоей руке. — Прости, Т/И. Я не имел в виду ничего из того, что сказал. Это было лишнее. Ты промолчала. Хотела, чтобы он убрался от тебя, но и не хотела снова злить его. Ты просто не выдержала бы ещё одного его приступа. В тебе не осталось сил. К тому же, идти домой было не вариантом. Если бы отец оказался пьяным, то, скорее всего, вышла бы его жестокая сторона, и ты не могла рисковать остаться наедине с таким. Быть избитой отцом было похоже на медленную, мучительную смерть, полную бесконечных страданий. Тёмная сторона Порко была меньшим из двух зол. Он продолжил извиняться, заполняя тишину, которая витала в воздухе: — Прости меня, Т/И. Пожалуйста, поверь. Пожалуйста. Господи, я так люблю тебя, что это, блядь, больно. В горле запылало, и ты почувствовала, что снова можешь расплакаться, но знала — ты уже высохла. Твоё тело больше не могло производить столько слёз, чтобы справляться со всей печалью, что жила в тебе. Даже если бы ты попыталась, больше ничего бы не пролилось через ресницы. — Ты всегда делаешь мне больно, — прошептала ты, крепко зажмурив глаза. — Почему ты всегда делаешь мне больно? Я стараюсь быть для тебя хорошей. Ты чувствовала себя сломанной пластинкой, вновь и вновь задающей один и тот же вопрос. Раньше ты задавала его отцу, в те вечера, когда он был достаточно трезв, чтобы стоять на ногах. А теперь — Порко. Верно говорят: история, блядь, повторяется. Ты не могла понять, почему с тобой так обращаются и что именно ты делаешь не так, чтобы это всё продолжалось. Хотела хоть какого-то объяснения. Думала, что, может быть, ответ сделает реальность менее болезненной. Ты была отчаянна. А в поговорке «отчаянные люди делают отчаянные вещи» нет ни капли лжи. Он выдохнул: — Мне так, так жаль, Т/И. Я так сильно люблю тебя, и мне больно видеть, что ты продолжаешь делать это с собой. Честно, я не знаю, что на меня нашло. Господи, мне так, блядь, стыдно. Он извинялся и звучал искренне. Или, скорее, ты просто хотела верить, что он искренен. Ты сдерживала язык несколько секунд, собираясь с какой-то хрупкой смелостью. — Я думаю… — ты замялась, не зная, как он отреагирует. — Думаю, ты оставил на мне синяки. Слова вырвались так, будто это ты сделала что-то не так. Будто это была твоя вина, что его злость теперь отпечаталась на твоей коже. Ты не знала его реакции — не могла видеть его лица. Ты просто задержала дыхание и молилась Богу, в которого не верила, чтобы его гнев не прорвался снова. — Где? — спокойно спросил Порко. — На бёдрах? Волна облегчения коснулась тебя от его ровного ответа, и ты медленно кивнула. Он откинул одеяло, обнажая твою нижнюю половину. — Дай посмотрю. — Ты осталась неподвижна, пока его взгляд скользил по повязке, закрывающей кожу с порезами, которые теперь соседствовали с отметинами от его злости. Ты почувствовала, как он выдохнул тебе в плечо, и одеяло снова оказалось на месте, закрывая тебя до шеи. — Чёрт. Я позволил гневу взять верх. Я стараюсь работать над этим. Правда. Я не осознавал, что хватал тебя так сильно. Мне так плохо, Т/И. Прости. Прости, пожалуйста. Я обожаю тебя. Ты красивая. Ты для меня всё. Твоя голова и плечи были тяжёлыми, кожа — обожжённой холодом его прикосновений. — Я никогда не прошу у тебя ничего, — сказала ты, глядя в стену. — Но, Порко… пожалуйста, перестань причинять мне боль. Пожалуйста. — Твоя губа дрожала, и, как бы ты ни старалась, остановить её не получалось. — Это всё, чего я хочу. Мне больше ничего не нужно. Просить о любви. Просить остаться невредимой. Вот так жить. Вот так любить. — Я не буду причинять тебе боль, — Порко уткнулся лицом в твои волосы. — Я никогда больше не обижу тебя, детка. Обещаю. Я так тебя люблю. Клянусь, однажды это, правда, меня убьёт. Но обещание, данное в ту ночь, не стало правдой, как бы сильно ты ни хотела, чтобы оно сбылось. С течением времени его злость только росла, синяки появлялись всё чаще, а твои оправдания за то, что он с тобой делал, становились настолько убедительными, что однажды ты сама начала в них верить. Нарушив своё обещание, Порко хватал тебя так не один раз — столько, что ты уже не могла сосчитать. Он превращал твою кожу в полотно, на котором рисовал свою злость чёрно-синими красками, рядом с сердцем, которое когда-то билось ярко для этого мира. «Он просто не понимает своей силы, и всё», — продолжала ты говорить себе день за днём. — «У него и так был плохой день. Мне не стоило лезть к нему, когда он был злой». «Это не может быть насилием», — убеждала ты себя. — «Он же никогда меня не бил. Он бы не стал». И он действительно никогда тебя не ударил. Но всегда находил другие способы причинить тебе боль. Насилие бывает в разных формах, и не всегда просто провести тонкую грань, ведущую к неприятной правде, когда она размыта отчаянным желанием почувствовать хоть какую-то любовь в мире, который не отвечает взаимностью. Разбитые обещания и ложь, которую говорить почему-то проще, чем правду, — Порко так и не перестал причинять тебе боль. Наши дни. — Где ты была? Этот требовательный вопрос. Этот голос. Голос Порко. Он словно разрезает каждый позвонок в твоём позвоночнике, оставляя тебя почти парализованной. Звук, интонация — всё это мгновенно выдёргивает тебя из тёмных воспоминаний, в которых ты только что тонула, и с силой швыряет обратно на землю этой Вселенной, которая, кажется, любит подсовывать тебе худший конец каждой палки. Ты всегда задавалась вопросом: что будет, если однажды снова столкнёшься с Порко лицом к лицу? Спрячешься ли? Убежишь? Разрыдаешься? Но такие вещи невозможно предугадать — пока момент не наступит. И вот он настал. Прямо сейчас. И всё, что ты чувствуешь — ярость. Лютую, обжигающую. Ты ощущаешь, как температура твоего тела стремительно растёт. Вся злость, копившаяся годами из-за того, что он с тобой сделал, из-за всех оставленных им ран, закипает внутри и готова прорвать стены твоей груди. Страха нет. Для него просто нет места. Есть только гнев — горький, едкий, просачивающийся из тебя, и ты даже не уверена, где именно он зародился. Всё меняется, когда ты понимаешь свою ценность. Отводя взгляд от Порко, чьё самодовольное выражение лица заставляет тебя почти физически разваливаться на части, ты встречаешься глазами с отцом. — Ты привёл его сюда? — в голосе твоём отвращение. Ты демонстративно игнорируешь и присутствие Порко, и его слова. — Это твой план? Серьёзно? Ты приманил меня Лукасом ради этого? Кит спокойно ест свою лазанью, будто это встреча, о которой ты мечтала. Отец же выглядит почти гордым — как будто только что разблокировал новое «достижение». — Нет, Т/И , я не шучу, — он проглатывает пищу, откладывает вилку наполовину на тарелку. — Когда я вышел из реабилитации, Порко связался со мной. Он сказал, что не знает, где ты, и это нас обоих насторожило. Он говорил, что беспокоится о тебе и хочет с тобой поговорить. Я решил, что это хорошая возможность, чтобы ты его выслушала. Ты вырываешь руку из ладони Жана, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Ты открываешь рот, но перебивает знакомый неприятный голос: — Я забочусь о тебе, Т/И. Хотел просто убедиться, что с тобой всё в порядке, — Порко намеренно смягчает взгляд, делая его «заботливым» и «раскаянным» — убедительным для окружающих, но не для тебя. — Я совершал ошибки, я знаю, но скучал по тебе. Прошло много времени. Я думал, мы сможем поговорить. Эта фальшивая забота вызывает в тебе тошноту. Удивительно, как легко ложь скатывается с его языка. Ты переводишь взгляд на Жана. Он уже смотрит на тебя, нахмурив брови. Он пытается мысленно сложить картину, не задавая вопросов вслух. Он не знает, кто такой Порко и что между вами было, но уже оказался в центре твоего хаоса — и одно это причиняет тебе боль. Ты снова смотришь на Порко: — Господи, ты жалкий, — бросаешь ты, мягко потянув Жана за руку, избегая смотреть на Порко дольше, чем нужно. — Пойдём. Я не хочу здесь находиться. — Ладно, — отвечает Жан твёрдо, без тени сомнения. — Уходим. Вы поднимаетесь, выходите из-за стола. Ты машинально хватаешь его за руку. Он отвечает тем же, сжимая твою ладонь с такой готовностью, будто ждал этого момента. Его большой палец мягко скользит по твоей коже, словно говоря: «Я рядом». И, несмотря на весь кошмар вокруг, это даёт тебе каплю покоя. Вы почти проходите мимо отца, но Кит резко хватает тебя за правое запястье. — Куда ты собралась? Ты смотришь вниз на руку, что столько раз причиняла тебе боль. — Домой, — резко отвечаешь ты, вырываясь. — Убери от меня руки. Его ладонь падает на стол. Пальцы сжимаются в кулак. — Твой дом — здесь, — он пытается спорить. Ты моргаешь медленно. — Мой дом никогда не был здесь, — твой голос ровен. — Мы можем делить кровь, но ты мне больше не семья. Отец застывает, скрипя зубами, и снова сжимает твоё запястье — сильнее. — Ты моя дочь, и я… — начинает он, но Жан обрывает его: — Она сказала — не трогайте её, — Жан убирает твою руку и отталкивает хватку отца. — Что? — Кит переводит взгляд на Жана, виски вздуваются, он сжимает щёку зубами — жест, который, к несчастью, у вас с ним одинаковый. — Это тебя не касается. — Затем он снова поворачивается к тебе. — Не знаю, что в тебя вселилось, но тебе нужно успокоиться и выслушать Порко. А ты стоишь перед ними, чувствуя себя сильнее, чем когда-либо. И понимаешь, что часть этой силы — от того, кто сейчас рядом с тобой. Присутствие Жана будто возвращает твоей душе равновесие. Ты резко вдыхаешь. — Я не обязана делать то, чего не хочу. Убирайтесь из моей жизни. Оба. Рука Жана легко находит твою левую ладонь, и он начинает уводить тебя от стола к выходу из ресторана. Порко полностью сосредоточил внимание на тебе, сместившись корпусом в твою сторону. Он ни разу не взглянул на Жана, словно тот не существует. — Сядь обратно, Т/И, — требовательно произнёс Порко. — Ты обязана мне это. Его мания величия всё так же сочится самодовольством. От его слов тебя мутит. С трудом сглотнув, ты проходишь мимо него, нарочито игнорируя всё, что он говорит. Сейчас ты хочешь только одного — уйти. Хочу домой, думаешь ты. Хочу домой с Жаном. Вы почти прошли мимо Порко, Жан идёт впереди, когда вдруг ты чувствуешь, как Порко хватает тебя за свободное запястье. Он дёргает тебя к себе, отчего ты спотыкаешься назад. Жан тут же замечает твоё движение, даже несмотря на твои попытки не показывать слабости. Пальцы Порко впиваются тебе в кость так глубоко, что кожа под его рукой словно вспыхивает огнём. Одно это прикосновение возвращает воспоминания обо всех тех моментах, когда он причинял тебе боль скрыто, так, что никто вокруг не замечал. Но для тебя это всегда было пыткой, будто твою плоть разрывали на куски. — Я с тобой разговариваю, Т/И, — снова говорит Порко, сильнее сжимая твоё запястье. Взрыв ярости проходит сквозь тебя, словно удар тока. Ты вырываешь руку из пальцев Жана и резко разворачиваешься к Порко лицом, выдёргивая свою руку из его хватки. Его желание обладать тобой подталкивает тебя к этому. Глаза Порко замирают, встретившись с твоими. — Послушай… — начинает он. Но ты не успеваешь себя остановить. Рука поднимается, и с силой, о которой ты даже не подозревала, твоя ладонь встречается с его щекой, прерывая его фразу звонкой пощёчиной. Удар отдаётся вибрацией в твоей руке, проходит по всей кости вверх к плечу. Ты слышишь удивлённые вздохи за соседними столами — все обернулись на вас. Глаза Порко распахиваются, челюсть напрягается. Он медленно прижимает пальцы к щеке, где только что встретился с твоей ладонью, и кожа тут же покрывается розовым пятном. Он молчит. Слишком ошарашен тем, что ты осмелилась сделать это — с ним. Жан делает шаг вперёд, закрывая тебя собой. Его зубы стиснуты, челюсть ходит от напряжения, злость буквально льётся наружу. — Попробуй ещё раз к ней прикоснуться. Давай. Чёрт возьми. Попробуй. Ты видишь, как сильно он хочет ударить его — видно по стойке, по напряжённым мышцам, по голосу, в котором пульсирует ярость. Чистая агрессия захлёстывает Жана, заполняя весь зал. Понимая, что всё может закончиться плохо, а взгляды посторонних уже прикованы к вам, ты хватаешь Жана за руку, не давая Порко вставить слово. — Пойдём. Они того не стоят. — Ты почти умоляюще тянешь его к выходу. Ты знаешь: если Жан ударит его — последствия будут страшнее. Он колеблется, но, наконец, уступает твоей решимости, позволяя увести себя от стола. — Он тронул тебя, — сквозь сжатую грудь говорит Жан. — Клянусь Богом, я хотел бы избить его до крови, Т/И. — Просто уйдём. Люди ужинают… я и так устроила сцену, — твой голос звучит тихо. Злость всё ещё заметна в его взгляде, но он больше не сопротивляется. — Т/И! — слышишь, как отец окликает тебя, но ни ты, ни Жан никак не реагируете, будто его голос так и не прозвучал. Рука в руке, вы идёте сквозь ресторан к выходу, решительно уводя каждый шаг прочь — от отца и Порко, лавируя между столиками с ужинающими людьми. — Ты в порядке? — спрашивает Жан спустя несколько секунд тишины, всё так же крепко удерживая твою ладонь, пока вы пробираетесь к двери. Ты поднимаешь взгляд на него. Его глаза полны тревоги. — Да. Я… я буду в порядке, — отвечаешь ты. — Просто хочу домой. Он кивает: — Хорошо. Пойдём домой. Вы выходите через стеклянные двери. На улице вас встречает неподвижный ночной воздух. Повернув направо, вы идёте вдоль здания. Жан оборачивается через плечо к входу, проверяя обстановку, удостоверяясь, что за вами никто не следует. — Кто вообще этот тип? — спрашивает он, снова глядя на тебя. — Мне совсем не понравилось, как он с тобой вёл себя. От одних мыслей у тебя во рту становится горько. — Мой никчёмный бывший, — выдыхаешь ты с раздражением. — Любимчик моего отца. Ты ощущаешь, как рука Жана сжимает твою сильнее. — Чёрт. Я знал, что надо было выбить из него всё дерьмо, — в его голосе жёсткая уверенность. — Кого? Моего отца или Порко? — Обоих, — отвечает он мгновенно, даже не задумываясь. В голосе — честность и твёрдость. — Ещё раз их увижу — клянусь… — Вперёд, — говоришь ты почти спокойно. Вы оба возвращаете взгляд вперёд — и резко замираете. На пути к парковке, ведущей к машине Жана, стоит человек, перегородивший дорогу. Чёрт. Это Порко. Он, должно быть, вышел через служебный вход сбоку здания. Ты должна была догадаться, что он так просто вас не отпустит. Дальше идти невозможно — его присутствие словно стена. Он хмурится, кожа на лице до сих пор горит от твоей ладони. — Т/И. Ты изменилась. Что с тобой? От того, как он произносит твоё имя, тебя передёргивает. Смотришь на него — и не веришь, что когда-то позволяла такому человеку унижать тебя. Теперь ты ясно знаешь свою ценность и то, насколько лучше твоя жизнь без него. — Я сказала держаться от меня подальше, — твой взгляд сужается от раздражения. Но Порко открыто игнорирует твои слова, будто они пустота. — Это серьёзно? Ты правда так со мной? После всего? — его глаза скользят по твоему лицу. — Я всего лишь хотел поговорить. Я заслуживаю объяснений. Это минимум, что ты могла бы сделать после того, что сама со мной сотворила. Ты хоть понимаешь, через что я прошёл? Ты мои сообщения видела? Всё, что я тебе отправлял? Ложь для людей без совести весит меньше пера — её ничто не отягощает. Он стоит нагло, скрестив руки, смотрит так, будто умоляет о сочувствии. Его искусственная жалостливая мимика — те самые фальшивые глаза, в которые ты раньше снова и снова верила. Но больше нет. Он ждёт извинений. Ты знаешь это. Ты всегда извинялась. Но постоянная боль меняет человека — превращает его в того, кем он раньше не был. Потеряв Порко, ты нашла себя. Теперь ты видишь его насквозь, то, чего раньше не могла. Его жалкая попытка вызвать жалость вызывает лишь отвращение. Твоё сердце остаётся твёрдым. — Ты говоришь о своих жалких попытках вернуть меня? — каждое твоё слово пропитано горечью. — Честно, это было унизительно — видеть, как далеко ты готов был пойти ради «скучной пустышки», как ты меня называл. Я не хочу иметь с тобой ничего общего, Порко. Я ушла не просто так. Хочу, чтобы тебя не было в моей жизни. Совсем. Оставь меня в покое, чёрт возьми. Он стоит на месте, слова словно скользят по нему. Но по груди заметно, как копится раздражение. — Я хочу вернуть тебя, Т/И. Он. Серьёзно?! Ты моргаешь спокойно, хотя внутри готова разорвать его на куски. — А я хочу, чтобы ты сгорел в аду. Шея Порко напрягается. — Ты даже не слушаешь, что я хочу… Но Жан резко делает шаг вперёд, перебивая его: — Она, блядь, сказала, что не хочет иметь с тобой ничего общего, — прорычал он. — Она теперь со мной. Она моя девушка. Продолжай разевать пасть — и я сломаю тебе челюсть так, что ты никогда больше не сможешь произнести её имя, никчёмный ублюдок. Жан теряет самообладание. Ярость постепенно прорывается наружу. От того, что ты не даёшь Порко того, чего он добивается, его окончательно переклинивает. Он начинает издевательски смеяться и поворачивается к тебе. Его нос краснеет, жилы на шее проступают наружу. Ты знаешь, что это значит. Ты узнаешь это даже с закрытыми глазами. Ты знаешь его ужасные стороны лучше, чем он сам. Ты помнишь каждую деталь. Его ярость на грани. Она вот-вот сорвётся, рухнет в пылающее поле неконтролируемой злобы. — Что? Ты он тебя трахает? — впервые он переводит внимание на Жана. — Ты её трахаешь? Господи. Наверное, ты ещё не слышал, сколько раз она пыталась себя убить. Да? Знаешь, что она ебанутая? Всё время мечтает увидеть своего мёртвого брата. Не переживай, ты устанешь от неё, как устал я. Как её отец. — Его взгляд вонзается в тебя. — Как Лукас. Лукас. Лукас. Как Лукас. Что-то в тебе ломается пополам, выпуская ярость наружу. Твоё тело горит, сердце и разум обращаются в безжалостное пламя. Маска совершенства, которую Порко всегда носил для мира, рухнула. Он больше не играет свою роль. Спектакль окончен. Занавес опущен. В лунном свете виден его настоящий лик. — Ублюдок. Что ты только что ей сказал? — вес Жана смещается, он выпускает твою руку. Ты расслабляешь челюсть и заговоришь, удерживая голос ровным, несмотря на бурю внутри. Ты решаешь ударить его словом, не кулаком. Язык касается внутренней стороны щеки. Вся ты — огонь. Твой взгляд твёрдый, не мигающий. — По крайней мере, когда Жан меня трахает, он доводит меня до конца. Челюсть Порко отвисает, но он быстро захлопывает рот, пытаясь скрыть удивление. Улыбка тут же появляется на лице Жана. Он почти смеётся, и по его губам ясно — он решил подыграть. — Чистая правда, — говорит он, не сводя глаз с Порко. Уголки губ всё так же насмешливо изогнуты. — Хочешь, покажу? С губ Порко срывается сдавленный смешок, его рот дёргается. По одному взгляду ты понимаешь — он сейчас взорвётся. Лицо застыло, все мышцы натянуты, в глазах за секунду проступает тьма. — Ладно. Хорошо, — прорывает напряжённый воздух голос Порко. Его зубы так стиснуты, что губы почти не двигаются. — Хочешь её — забирай. Она и так не была такой уж тугой. Все тело Жана становится каменным от ярости. Кулаки Порко сжаты, грудь тяжело поднимается и опускается с каждым дыханием. — На твоём месте я бы поосторожничал, — сквозь зубы бросает он. — Стоит дать ей немного свободы — и она сразу начнёт шляться, верно, Т/И? — Его тёмные глаза находят твои. — Жан вообще в курсе, какая ты всегда отчаянная? Видел, что ты прячешь под этим платьем? Видел твои бед— Ты знаешь, куда он клонит. Ты читаешь слова ещё до того, как они срываются с его языка. Только он способен опуститься так низко. Ты должна его остановить. Не дать сказать. Ты не хочешь, чтобы Жан узнал об этих сломанных частях тебя. Не хочешь, чтобы у него появился повод судить тебя, как это делали другие. Ты открываешь рот, но не успеваешь произнести и слова — Жан хватает тебя за запястье и оттягивает за свою спину. Он делает шаг вперёд и, не колеблясь, бьёт Порко кулаком в челюсть. Резко, сильно. От удара Порко отшатывается, спотыкаясь в сторону бокового выхода. На его лице — чистое потрясение. Удар был неожиданным. Никакого предупреждения, только обнажённая ярость Жана, которую он больше не мог сдерживать. Жан пользуется замешательством и вжимает его в кирпичную стену здания. Порко пытается прийти в себя, оттолкнуться, но Жан быстрее. Он замахивается снова — и кулак снова врезается в челюсть, несмотря на то что Порко успевает схватить его за руку и при этом стянуть рукав худи выше локтя. Схватив Порко за рубашку, Жан с силой швыряет его на землю. Тот падает слишком тяжело, чтобы успеть подставить руки, и скользит по асфальту. Жан встряхивает руку, сбрасывая боль, и смотрит на него сверху вниз: — Подойдёшь к ней ещё раз. Скажешь о ней хоть слово. И в следующий раз я заставлю тебя молиться о смерти. Порко плюёт кровью на бетон, тяжело дыша, грудь вздымается рывками. Жан отходит от него, натягивая рукав обратно, скрывая шрамы, и направляется к тебе. Но не успевает дойти — за его спиной раздаётся издевательский смешок. Звук режет воздух, Жан замирает и резко разворачивается. Порко уже поднялся на ноги. Он вытирает кровь тыльной стороной ладони, бросает взгляд вниз — на рукав Жана, затем поднимает глаза на него: — Чёрт… Так ты тоже режешь себя? Прямо как Т/И? — губы Порко кривятся в злой ухмылке. — Может, вы и правда созданы друг для друга. Мир обрушивается в ледяную тишину. Ты судорожно вдыхаешь. Желудок сводит от тошноты — ты понимаешь: Порко увидел шрамы Жана, когда тот замахнулся. Сердце проваливается вниз. И прямо на твоих глазах Жан срывается окончательно. Порко бросается в атаку, но Жан читает движение и успевает увернуться. Удар пролетает в сантиметре от живота. — Жан, — шепчешь ты, но он тебя не слышит. Ярость заполнила его до краёв. Кажется, ты слышишь, как сердце бьётся по всему его телу. Жан хватает Порко за шею, сжимает пальцы вокруг неё и всей массой вжимает его в кирпичную стену. Затылок Порко ударяется о камень, из груди вырывается сдавленный звук. Он начинает оседать вниз, ноги скользят по земле, но Жан меняет хватку — хватается за воротник чёрной рубашки и рывком снова поднимает его, вдавливая в стену, не позволяя рухнуть. Свободной рукой Жан снова и снова врезает кулаком в лицо Порко. Тот больше не смеётся — его рот потерял всякую функцию от ударов, которые на него обрушиваются, подпитываемые всепоглощающей яростью Жана. Ты не знаешь, что делать. Всё происходит слишком быстро. Тебе плевать, что будет с Порко; ты лишь не хочешь, чтобы Жан навредил себе ради тебя, особенно учитывая его нынешнее состояние и все те травмы, через которые он уже прошёл. Его путь к восстановлению и так был слишком долгим. Его руки. Руки Жана. Только об этом ты и думаешь. Страх сковал каждый уголок твоего мозга. Он повредит свои руки. Ты не уверена, сколько раз Жан ударил Порко, но знаешь — он не останавливается. Лишь из-за того, что Жан вжимает его в стену, Порко всё ещё держится на ногах. Кровь начинает капать на цемент, когда вдруг ты слышишь громкий, глубокий голос вдали: — Какого чёрта здесь происходит? Ты резко поворачиваешь голову влево и видишь, как твой отец, пошатываясь, выходит из боковой двери и быстро направляется к Порко и Жану. Подойдя, он хватает Жана за капюшон свитера у шеи, резко отрывает его от Порко и отбрасывает в сторону. Потеряв опору, Порко падает на землю, съёжившись, с кровавым лицом. Отцовская сила заставляет Жана пошатнуться; он успевает опереться на руку, прежде чем совсем рухнуть. Отец опускает взгляд на Порко: — Посмотри, в каком он состоянии, — говорит он, указывая на его тело, безвольно прислонившееся к стене. Затем поворачивается к тебе: — Это твоя вина, Т/И. Всё могло пройти спокойно, а теперь смотри, что произошло, — язвит он, снова выпрямляясь. — Всё потому что ты привела с собой кого-то вроде него. Он бросает взгляд на Жана, потом снова на тебя. Твои голосовые связки словно завязаны узлом. — Ты даже не знаешь, что Порко сделал со мной, — твой голос такой же напряжённый, как и челюсть. — Ты понятия не имеешь. Кит переносит вес и полностью разворачивается к тебе: — Ну что ж, Т/И, — его губы застывают в прямой, твёрдой линии. — А ты это заслужила? Твоя душа разрывается. Ты открываешь рот, чтобы ответить, но слова теряются на пути. Отец делает шаг вперёд, сжимая кулак у бедра. — Господи, — качает он головой. — Твоя мать была бы так разочарована тем, кем ты стала. Его слова пронзают твоё сердце. Неописуемая боль проносится по всему телу, словно молния, что длится целую вечность, а не миг. Отец идёт к тебе, шатаясь, слова его путаются. Ты замечаешь серебристую крышку, выглядывающую из переднего кармана его брюк. Фляжка. Та самая, которую ты искала, когда только пришла в ресторан, думая, что, раз её нет, он, может, действительно трезв. Минуты назад ты решила, что он задержался внутри, оплачивая счёт. Поэтому его и не было рядом с Порко. Но ты должна знать — он с лёгкостью сорвёт недели трезвости, стоит подвернуться случаю. Когда же ты поймёшь? Люди вроде него никогда не меняются, как бы сильно ты этого ни хотела. По выражению лица отца ты понимаешь — он собирается ударить тебя. Ты знаешь это. Знаешь эту ситуацию так, как не должна была бы знать. С детства ты изучала его так же тщательно, как учебники к экзаменам, стараясь понять, когда безопасно быть рядом, а когда нет. Ты научилась замечать его невербальные сигналы, читать скрытые послания в каждом жесте, предугадывать уровень его ярости по знакомым пьяным привычкам. Ты потратила столько лет своего детства на это ради собственной безопасности, что теперь, в этот момент, достаточно одного взгляда, чтобы понять: небезопасно. Бежать или сражаться, Т/И? Ты выбираешь побег, но тело решает иначе, не позволяя тебе двинуться. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Ты стараешься, но усталые ноги словно приклеились к асфальту, а сердце, колотящееся в груди, будто пытается вырваться из-за рёбер, не дающих тебе дышать. Ты замерла. В страхе. Ты задыхаешься от избыточного ужаса, искусно созданного никем иным, кроме твоего пьяного отца. Сознание уносит тебя назад, в годы, когда он впервые изменился из-за своей скорби по матери. Во все те моменты, когда он бил тебя или Лукаса, а ты могла думать только о том, как сильно хотелось, чтобы он тебя обнял. Чтобы его руки оказались на твоей спине, а его объятия сделали мир безопасным. Как и должно быть у отца. Но он отказался. Ты не можешь вспомнить ощущение его объятий — и больше всего на свете сейчас желаешь, чтобы могла. Почему ты думаешь об этом именно сейчас? Ты ведь взрослая. Ты уехала. Ты ушла вперёд. Ты должна была оставить это позади. Позади — тоску по отцовской любви, которой всегда жаждала. Моргнув, ты возвращаешься в жестокую реальность. Отец уже рядом. Ты ощущаешь запах виски, просачивающийся сквозь его поры. Этот запах жжёт нос и душу одновременно. Мир замирает, зрение сужается в туннель. Не существует Стохесса. Не существует этой парковки и ресторана. Не существует Жана. Не существует Порко. Весь мир сейчас состоит лишь из тебя и твоего отца — и твоего сердца, которое будет всегда любить его, даже когда разрывается на куски под рёбрами, потому что ты знаешь: он никогда не полюбит тебя в ответ. Ты делаешь последний вдох, готовясь к боли, которую знаешь слишком хорошо. Смотрясь в его глаза, наполненные отчаянием мольбы, ты разжимаешь губы: — Папа… П-пожалуйста… — выдыхаешь последнюю надежду. — …Не надо. Отец даже не моргает. Он поднимает руку, сжимает её в кулак. Твои безмолвные мольбы для него ничего не значат. Кулак движется к тебе. Движения пьяные, неуверенные, но страх твой от этого не меньше. Время искажается. Секунды тянутся часами. И вдруг — в одно мгновение всё меняется. Жан оказывается перед тобой: быстрый, высокий, словно стена. И кулак твоего отца врезается в его лицо. Нужно несколько мгновений, чтобы осознать, что произошло. Но когда доходит, шок накрывает тебя с головой, пробегая по каждой клеточке тела. Жан принял удар вместо тебя. Теперь, стоя перед тобой, его фигура заслоняет тебя от отца. И уже его кулак врезается в лицо твоему отцу прямо в центр. Будучи пьяным, тот от неожиданного удара падает навзничь на бетон. Жан смотрит сверху на его дезориентированное тело. — Ещё раз прикоснёшься или поднимешь на неё руку, — стиснув зубы, угрожает он, — и получишь то, что действительно заслуживаешь. Не дав отцу опомниться, Жан хватает тебя за запястье и оттаскивает прочь от парковки, выводя из глубокой ямы прошлого, из которой ты не верила, что когда-то выберешься. Ты вышла. Ты свободна. И вы оба не оглядываетесь. Жан идёт впереди, торопливо ведя тебя к своей машине, припаркованной в квартале отсюда. Когда машина оказывается в поле зрения, он достаёт ключ из кармана, открывает её. Вы садитесь, и, как только двигатель оживает, он резко трогается, прижимая педаль почти к полу. Ты сбита с дыхания, сердце колотится так сильно, что его биение отдаётся во всём теле. Сознание зависло, пытаясь обработать произошедшее, но это слишком тяжело. — Чёрт, — бормочет Жан, ведя машину по улице. — Блядь. Обычно его вождение осторожное и уверенное, но сейчас оно быстрое и напряжённое. Слова-приговоры, срывающиеся с его губ, ясно показывают: ему важно лишь одно — как можно скорее увезти тебя отсюда. Его дыхание тоже тяжелое, в такт твоему, пока он сворачивает на тёмную улицу, где путь освещают лишь фары. — Ты в порядке? — спрашивает он с тревогой. Твой разум слишком громок, чтобы услышать его голос или понять, о чём он спрашивает. Ты нервно трушь руки друг о друга на коленях, прижимая язык к внутренней стороне щеки. Взгляд устремлён в окно, на этот город, построенный на траншеях твоих страданий. Внутри ты желаешь лишь одного — чтобы это место исчезло с лица земли. Ты бы отдала всё, лишь бы узнать мир, в котором нет Стохесса и ужаса, таящегося в его зияющих трещинах. Глаза обжигает огонь слёз, но как только они подступают ближе, они исчезают внутри, словно лучи палящего солнца испаряют воду в самый жаркий день. Это предательство собственного тела. Эгоистичное и жестокое. С годами ты бессознательно приучила себя отказываться от слёз, которые должна была пролить, и чувств, которые должна была прожить. И ты ненавидишь себя за это — за то, что невозможность выразить эмоции делает твою боль в десять раз сильнее. Невозможно описать хотя бы одно из тысяч чувств, что сейчас проносятся внутри. Это слишком многое сразу. Ты задерживаешь дыхание, пытаясь дать слезам волю, но они лишь вцепляются в твои голосовые связки, держатся за них как за якорь, сопротивляясь, не желая быть освобождёнными. Эти упрямые солёные капли отказываются подчиниться единственной просьбе твоего сердца, разбитого на тысячи частей, — и ты иногда даже удивляешься, как оно вообще ещё бьётся. — Т/И. Скажи хоть что-нибудь, — Жан пробует снова, не теряя мягкости в голосе, даже когда ему приходится повторять, потому что ответа нет. — Поговори со мной. Пожалуйста. Мне нужно знать, что ты в порядке. Он кладёт свою правую руку поверх твоих, заставляя их разомкнуться и остановить привычное движение, осторожно избегая дотрагиваться до мест, где есть кровь. Твоё дыхание сбивается, когда его слова и прикосновения проникают в кожу. Волна тепла и комфорта окутывает твоё встревоженное тело, и вдруг становится легче находить опору в мире, охваченном пламенем, которое разожгли злые и эгоистичные сердца других людей. Ты медленно киваешь. Горло жжёт так сильно, словно кто-то поднёс к нему горящий огонь зажигалки. — Я… э-э, — сдавив губы, ты выдыхаешь тихо через нос. — Да. Я… думаю, да. Просто… я никогда больше не хочу сюда возвращаться. — И не нужно. Никогда, — уверенно отвечает Жан. — Как ты сама сказала: это место не твой дом. Трост твой дом. И я не позволю никому заставить тебя чувствовать вину за это. Никогда не извиняйся за то, что хочешь лучшего для себя. — Я знаю, — шепчешь ты. — Я знаю. Ты отворачиваешься от окна и переводишь взгляд на Жана. Он остановился у знака «Стоп» в конце улицы, смотрит на тебя глазами, в которых танцует тревога, и убирает правую руку с твоей, кладя её на руль. Твой взгляд опускается на его губы, и в груди вспыхивает тоска. — Твои губы… — потом ты смотришь ниже, на его костяшки, и резко вдыхаешь при виде красного. — Чёрт, Жан. Твои руки… — голос дрожит, выдавая панику, что пробирается в кости при виде его ран. Его правая рука сжимает руль, кожа покрыта багровыми пятнами. Костяшки разбиты — порезы, синяки, кровь. На нижней губе, с левой стороны лица, кожа разорвана от удара пьяного кулака твоего отца, который должен был причинить боль тебе. От этого зрелища твоё сердце, бьющееся в бешеном ритме, падает вниз. Все те тёмные чувства, что только что переполняли тебя, в один миг превращаются в безмерную заботу. Ты перестаёшь думать о себе — и начинаешь чувствовать только за него. Жан качает головой и снова сосредотачивается на дороге. Машина рвётся вперёд, набирая скорость. — Это неважно. Сейчас для меня важно только одно — ты, — произносит он. Твоё сердце начинает биться беспорядочно, словно его вовсе нет в груди. — Жан, не думай обо мне, — говоришь ты, не сводя с него взгляда. — Ты весь в крови. Пальцы Жана ослабевают на руле, но тут же сжимаются вновь. — Клянусь, всё не так плохо, как выглядит, Т/И. — Он бросает короткий взгляд в твою сторону. — Большая часть крови даже не моя. — Сказано это так буднично, будто и нет ничего особенного, и он снова возвращает взгляд на разбитую дорогу. Но слова не успокаивают тебя. Забота о нём лишь крепнет. — Ты ранен. — Ты тянешь левую руку к водительскому сиденью, ладонью вверх. — Дай посмотреть. Я хочу убедиться, что раны не глубокие. — Я за рулём, — его окровавленные руки не сдвигаются с места, пока он сворачивает налево. — Обещаю, со мной всё в порядке. Я правда чувствую себя нормально. Боли нет. — В голосе звучит твёрдость. — Всё, чего я хочу сейчас — вывезти тебя из этого города к чёрту. Больше ничего не имеет значения. Ни моя рука, ни лицо. Это всё ерунда. Сейчас я хочу только одного — чтобы ты была в безопасности. Чтобы с тобой ничего не случилось. — Его взгляд опускается вниз, на лице проступает эмоция, которую ты не можешь распознать. И почти шёпотом он добавляет: — Я не провалю это снова. Не позволю. У тебя перехватывает дыхание. Ты понимаешь, что эти слова не предназначались твоим ушам, но вместе с тем в них слишком много правды, чтобы не услышать. Ведь не секрет — сердце и душа Жана до краёв полны самобичевания. Он слишком ясно видел ту трагедию, что вырвала Марко из этого мира, из его мира. И это чувство вины сместило его изнутри, как тектонические плиты, — то самое, что называют «синдромом выжившего». Ты знаешь: нельзя позволить, чтобы рядом с тобой Жан тоже тонул в самообвинении. Ты не хочешь, чтобы это чувство разрывало его ещё больше, чем уже изуродовала жизнь. Всё, чего ты хочешь, — собрать эти осколки, вернуть им место, помочь стать целым снова. Никто не заслуживает существовать лишь обломками себя, изувеченными жестокостью судьбы. Каждый человек достоин быть цельным, даже если приходится склеивать себя криво, неровно, но всё равно становиться единым. Несовершенства и изъяны не делают человека менее ценным. Твоё сердце возвращается на своё место, в грудь. — Я в безопасности, — произносишь ты с искренностью, капающей в каждом слове. — Я в безопасности, потому что рядом с тобой. Ты говоришь это не только ради того, чтобы облегчить его вину, но и потому что на самом деле так чувствуешь. Честность в твоём голосе осязаема, и ты ощущаешь, как она возвращает тебе ритм сердца, переливаясь к нему с твоего языка. И несмотря на всё, что случилось в том ресторане — твои худшие страхи, тьма прошлого, сливающаяся в один кошмар, — никогда прежде ты не чувствовала себя так защищённо, как сейчас, рядом с ним. Лицо Жана смягчается, словно твои слова приносят ему хотя бы крупицу покоя. Впереди зелёный свет сменяется жёлтым. Он сбавляет скорость и останавливает машину на красный. Его взгляд обращается к тебе, и он выдыхает с облегчением: — Я могу что-то сделать? — пауза, и в салоне начинает отстукивать ритм мигающего поворотника. — Честно, я даже не знаю, что мне можно сделать для тебя. Но я готов отдать тебе всё, что нужно. Мне всё равно что. Он — тот, кто сейчас в крови и боли, но заботится только о тебе, сидящей рядом невредимой — благодаря его защите. Жан умеет быть самоотверженным, даже если не любит это показывать. Ты начинаешь всё лучше замечать его скрытые стороны. — Ты уже сделал для меня больше, чем мог, — тихо отвечаешь ты. — Теперь я хочу помочь тебе. Я знаю, это не сравнится с тем, что сделал ты, но я хотя бы должна попробовать. — Твои глаза скользят к его правой руке, что покоится теперь на кожаной коробке передач, пальцы с разбитыми костяшками слабо сжаты вокруг неё. — Позволь обработать твои раны. Я хочу убедиться, что всё в порядке. — Твой взгляд снова возвращается к его лицу, подсвеченному переливами светофора. — Это поможет мне хоть ненадолго отвлечься от всего. Жан прикусывает правую сторону губы, осторожно избегая рассечённую левую. — Хорошо, — соглашается он. Он убирает руку с рычага, быстро берёт телефон и протягивает тебе. — Найди аптеку GPS в соседнем городе. Заедем туда перед тем, как поедем домой. Ты подносишь экран к лицу, свет режет сухие, отказывающиеся плакать глаза. — А нельзя найти самую ближайшую? — поспешно вырывается из тебя. — Я не хочу, чтобы ты оставался в таком состоянии дольше, чем нужно. Твои слова слишком быстрые, выдают то, насколько сильно в тебе поднялась тревога. Свет загорается зелёным. Он возвращает правую руку на руль и трогается. — Соседний город — это компромисс, — произносит твёрдо, не оставляя места для возражений. — Я хочу увезти тебя подальше от Стохесса. — Его челюсть напрягается, хватка на руле усиливается. — Подальше от этих ублюдков. Понимая его тревогу после всего, что он увидел и услышал, и зная, что он не имеет ни малейшего представления о твоём прошлом в этом городе, ты тихо отвечаешь «ладно». Быстро вводишь нужный адрес в карту, и Жан направляется туда. До соседнего городка, Либерио, всего около десяти минут. Всё это время Жан не задаёт вопросов. Поездка состоит из музыки, его уверенного вождения, пытающегося создать расстояние между тобой и тем местом, откуда вы только что уехали, и его взглядов, что снова и снова возвращаются к тебе, даже если ты делаешь вид, что не замечаешь. Наконец он останавливается у CVS на углу главной улицы и паркуется прямо у входа. — Ты правда настаиваешь на этом? — спрашивает он, переводя машину в режим парковки. — С моей рукой всё нормально. Ты резко выдыхаешь, заранее зная, что он именно так и скажет. — Честное слово, Жан, ты иногда такой упрямый. — Разворачиваешься к нему, протягиваешь ладонь. — Ты уже припарковался. Дай посмотреть. С его приоткрытых губ срывается усталый вздох, и он всё же подаёт тебе руку. Ни тени сомнения, когда речь заходит о твоём прикосновении. И всё же тебя до сих пор поражает, как он встал на твою защиту. Будто это было в его природе — не думая ни секунды, пойти на всё ради того, чтобы защитить тебя, несмотря на цену. Ты бережно обхватываешь его запястье, стараясь не задеть повреждённые места. Медленно поднимаешь его руку ближе к лицу, чтобы рассмотреть ссадины, порезы и красноту, разъедающую кожу. Это не то, что требует швов, но достаточно, чтобы знать — ему больно. В животе сжимается от грусти. Ты подталкиваешь его руку обратно к нему, чтобы он сам посмотрел. — Жан… скажи мне честно… какая часть этой руки, по-твоему, «нормальная»? Он моргает, бросает взгляд на свои пальцы и снова поднимает глаза на тебя. Его губы опускаются вниз в выражении бессилия. — Ладно. Может, она и правда немного разъёбана — пожимает плечами, пытаясь придать словам небрежность, и убирает руку к себе. — Но я справлялся и с похуже. Ничего особенного. Всегда заживало. Но ты знаешь: его руки — это всё. Его будущее. Его профессия. Его мастерство. Даже если они и приносят ему боль, незаслуженную и тяжёлую, всё равно именно в них заключён он сам. Ты хочешь убедиться, что он сможет сохранить это, если только от тебя что-то зависит. — Для меня это не имеет никакого значения. Я не говорю о прошлом. Ты сейчас ранен, и я ни за что не позволю этому воспалиться или заразиться, — ты проводишь обеими руками по длине своих бёдер. — А как твоя губа? Нормально себя чувствуешь? Жан меняет положение тела, опускает солнцезащитный козырёк, сдвигает крышку маленького зеркальца и открывает его. Тусклый жёлтый свет заливает темноту в салоне машины, чтобы он мог рассмотреть повреждение. Он наклоняется вперёд, чуть поворачивает голову, рассматривая небольшую рану под разными углами. Несколько секунд наблюдает, затем произносит: — Всё нормально. Уже не кровоточит. Он закрывает зеркало и поднимает козырёк обратно к потолку машины. Ты прижимаешь язык к нёбу и киваешь. — Ладно. Пойдём внутрь, я возьму, что мне нужно. — Он глушит мотор, и лёгкая вибрация от двигателя исчезает. — Я соглашаюсь на всё это только потому, что знаю: даже если я скажу «нет», ты всё равно вломишься туда по-своему упрямому, со мной или без меня, — он тянет на себя ручку двери и отталкивает её коленом. — Да, ты прав. Так бы и сделала, — ты собираешься выйти из машины, но ощущаешь, как здоровая рука Жана мягко ложится на твоё колено. — Эй, — он останавливает тебя. — Т/И. Подожди минутку. Твоя рука соскальзывает с дверной ручки и возвращается в колени. Его горячее прикосновение будто обжигает кожу. Ты закрываешь глаза на мгновение, позволяя себе раствориться в его тепле, потом резко распахиваешь веки и поворачиваешь голову к нему. — Да? Его взгляд ищет твой. Разные оттенки коричневого в его глазах всё ещё наполнены заботой и участием, словно они там навсегда. — Я знаю, ты говорила, что не хочешь обсуждать это… но ты уверена, что с тобой всё в порядке? Ты замираешь, подбирая ответ. Ничего не звучит правильным. Поэтому выбираешь простое: — Всё в порядке, — тихо говоришь ты. — Я просто хочу привести тебя в порядок. Он медленно кивает, убирая руку с твоего колена. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Не думай, что должна разбираться со всем этим дерьмом одна, даже если ты к этому привыкла. Его слова звучат осторожно, голос мягок, а взгляд ещё мягче. Чувство благодарности заполняет тебя, вытесняя кровь из вен. Он не требует ответов, не загоняет тебя в угол, не заставляет оправдываться. Жан просто предлагает плечо, которое можно занять, и оставляет его открытым, пока ты сама не решишься. Но сейчас ты не готова. Ещё нет. Где-то внутри тебя есть часть, которая хочет этого, но сначала нужно понять свои чувства. Сейчас у тебя нет сил думать о том, что произошло в ресторане, о сказанных словах или о воспоминаниях, пропитанных тьмой, которые вновь всплыли после долгого забвения. Ты глотаешь навязчивые мысли, опуская их глубже живота. — Спасибо, — мягко произносишь ты, хотя этих слов явно недостаточно. — Думаю, позже я смогу поговорить. Но сейчас я просто хочу помочь тебе. Жан снова кивает с пониманием и слегка улыбается, распахивая дверь пошире коленом. — Ну тогда пошли. Ты киваешь, и вы выходите из машины. Ты захлопываешь дверь, а он обходит «Мерседес» и подходит к тебе с другой стороны. Жан нажимает кнопку на брелоке, запирая автомобиль, и уже собирается идти к входу. — Готова? — спрашивает он, делая шаг. — Подожди, — тихо останавливаешь ты его, ухватившись за ткань его худи. — Дай взглянуть на рассечённую губу ещё раз. В тот же миг, как только он ощущает твоё прикосновение, Жан переносит вес и разворачивается к тебе, словно твой голос сделан не из вибраций, а из магнитов. Его взгляд опускается вниз, на тебя, и он мягко качает головой; лёгкие пряди его мягкой стрижки шевелятся от прохладного ночного ветра. — Ты же только что видела, как я сам проверял, — утверждает он, и его упрямство вновь прорывается наружу. Ты смотришь на него из-под ресниц и опускаешь руку, позволяя ей скользнуть к бедру, ладонь ложится на ткань. — Жан. С его опущенной головы он слегка наклоняет её вбок; глаза быстро мечутся, будто ищут в твоём взгляде слова, написанные там. — Т/И. Ты медленно моргаешь, и мягкость переполняет твой взгляд, позволяя глазам говорить вместо слов. — Чёрт возьми… — он цокает языком, закатывает глаза, но всё же сдаётся. — Ладно, — ворчит он и делает шаг вперёд, сокращая расстояние между вами. Ты тянешься и хватаешь пригоршню тёмно-зелёной ткани в центре его груди, скручиваешь её и подтягиваешь его высокое тело к себе. — Ближе. Его глаза расширяются, дыхание сбивается, словно он чуть не подавился собственным языком. Он явно не ожидал от тебя такой настойчивости — об этом кричит каждая черта его тела. — Ты слишком высокий, Жан, — бормочешь ты, снова дёргая ткань. — Мне нужно, чтобы ты был ближе. Его плечи напрягаются, но он подчиняется твоему прикосновению, позволяя себе склониться ниже. Между вами остаётся лишь тонкая щель для воздуха. Ты поднимаешь обе руки и кладёшь ладони ему на щёки, большие пальцы ложатся на подбородок прямо под нижней губой. — Насколько сильно болит? — спрашиваешь ты, разглядывая тонкий красный разрез, идущий от внутренней стороны губы вниз, чуть ниже линии. Сама рана не страшна. Страшно другое: эта рана не его. Удар твоего отца был предназначен тебе, а лечиться теперь приходится ему. Несколько секунд тянутся, но ответа от Жана нет. Его тело будто замирает в твоих руках, словно он превратился в камень. Ты медленно переводишь взгляд с его губ на глаза — и обнаруживаешь, что он уже смотрит прямо на тебя. Его взгляд погружён в мысли, но ты не можешь понять, какие именно. — Жан, ты меня слышал? Он моргает, словно возвращаясь в реальность от твоего голоса. — Прости… — он прочищает горло. — Что ты сказала? — его голос дрожит, в нём чувствуется нервозность. Твои руки остаются на его щеках. — Я спросила, насколько сильно болит. — Не сильно, — он моргает дважды. — Всё нормально. Я… я в порядке. — Его дыхание сбивается, становится поверхностным, как будто ни одно не приносит облегчения. Ты быстро переводишь взгляд с одного его глаза на другой. — Жан. На его висках выступает напряжение, он закусывает внутреннюю сторону щеки. В ответ издаёт лишь дрожащий звук, явно смущённый. Ты чуть наклоняешь голову. — Я тебя смущаю? Его глаза широко распахиваются, брови приподнимаются, на лбу появляется складка. Он поспешно моргает, возвращая взгляду обычное выражение. — Девушки меня не смущают, — заявляет он. Ты медленно качаешь головой. — Я не о других. Я о себе, — шепчешь ты. — Я тебя смущаю, Жан? Он сглатывает, на челюсти проступает напряжённая мышца. — Я… э-э, ты… — он на секунду раздражённо зажмуривается, но тут же открывает глаза, и они без труда находят твой взгляд. Он делает паузу, затем начинает снова. — Нет. Не смущаешь. Потому что если бы смущала, это значило бы, что я что-то чувствую к тебе. А то, что я чувствую… — он спотыкается на полуслове. Ты ждёшь, но продолжения не следует. Его рот лишь пару раз открывается и закрывается, словно он отчаянно ищет слова, но так и не находит. — Что именно, Жан? — ты мягко проводишь большим пальцем по линии его челюсти. — Ничего? Его зубы стиснуты, и он кивает, не отводя от тебя взгляда. — Совсем ничего, — отвечает он голосом, в котором нет ни капли силы. — Что… что заставляет тебя думать, будто кто-то вроде тебя может меня смущать? Ты слегка пожимаешь плечами. — Не знаю. Наверное, то, что я только что закончила за тебя твою фразу. Щёки Жана мгновенно окрашиваются в лососёвый оттенок, жар пронизывает твоё прикосновение к его коже. Он резко отстраняется, вырывая лицо из твоих рук, выпрямляется и снова возвышается над тобой так, как всегда. — Пошли, Т/И. Ты ведёшь себя чертовски нелепо, — бросает он и начинает идти вперёд. Ты смеёшься себе под нос и идёшь следом, направляясь вместе с ним в магазин. Рядом, бок о бок, вы проходите почти пустые ряды. Добравшись до отдела с медицинскими принадлежностями, сворачиваете в нужный проход. Жан берёт с полки бутылку перекиси водорода и протягивает тебе. Ты мягко качаешь головой, берёшь её из его рук и возвращаешь обратно. — Что? — произносит Жан холодновато. — Для тебя недостаточно хороша? Ты отходишь чуть в сторону, взгляд скользит по полкам. — Дело не в этом. Оно-то работает, но может навредить больше. А я не собираюсь покупать то, что причинит тебе лишнюю боль. Лучше использовать антисептик. Ты берёшь всё необходимое — белые бинты, марлю, антисептический раствор для промывания ран — и аккуратно складываешь в маленькую красную корзинку. — Похоже, ты отлично знаешь, как с этим управиться, — замечает Жан, наблюдая, как ты складываешь вещи. — У тебя что, большой опыт в том, чтобы залечивать раненых парней? Ты внимательно осматриваешь корзинку, чтобы ничего не забыть. — Почему, Жан? Ты ревнуешь? — ты разворачиваешься к нему на каблуках, взгляд мягко скользит вверх по его высокому телу, встречая его лицо. — Ты надеялся быть у меня первым? Жан проводит языком по зубам. — Нет, конечно. Я никогда не ревную, — отрицает он, но в его голосе проскальзывает едва заметная дрожь. Он прочищает горло, пытаясь заглушить неустойчивость, которую ты делаешь вид, что не заметила. — Я просто хотел узнать, сколько у тебя опыта. Хочу быть уверен, что ты умеешь, а то вдруг попытаешься меня вылечить и в итоге угробишь. Ну, если только ты не собиралась это сделать специально. — Потише, Жан. Ладно? Ты не должен знать о моём секретном плане. Я должна убедиться, что смогу скрыться после убийства, — говоришь ты с игривой улыбкой. Он усмехается. Улыбка не отражается на лице — губам больно изгибаться, — но смех звучит отчётливо и заполняет твою грудь так, словно создан именно для того, чтобы жить там, рядом с сердцем. Ты позволяешь себе на несколько секунд утонуть в этом звуке, но потом возвращаешь разговор в другое русло. — Шучу, — говоришь ты, улыбаясь. — В основном мне приходилось ухаживать за братом. Когда мы росли, у нас не было страховки, да и если бы была — Лукас ненавидел врачей и больницы. Он ходил туда только если уж совсем вынуждали. — Как… — Жан осекается, его губы плотно смыкаются. Он колеблется: спросить или оставить эту часть твоей жизни нетронутой. В итоге выбирает второе. — Забудь. Это трогательно — он старается уважать твои границы, даже несмотря на любопытство. Но, если честно, ты бы не возражала, если бы он спросил о брате. В машине по пути в Стохесс ты заметила: когда говоришь о Лукасе с Жаном, боль не такая тяжёлая, как с другими. То же самое было, когда он смотрел на фотографию выпуска Лукаса в твоей комнате. Конечно, ком в горле никуда не делся, как всегда, когда произносишь имя брата. Но, когда слушает Жан, эта боль будто становится немного легче. В его присутствии в имени Лукаса появляется какая-то свобода. — Если хочешь спросить про него, можешь, — мягко говоришь ты с лёгким кивком. — Я не против. Жан изучает твоё лицо, словно проверяет твою искренность. Ты отвечаешь ему мягкой, ободряющей улыбкой. Это подтверждение успокаивает его, и тревога сходит с лица. — Я просто хотел узнать, почему его приходилось заставлять. Это был страх или что-то другое? — голос Жана мягок, будто он заранее боится навредить тебе. Ты кладёшь правую руку себе на живот и скользишь пальцами по ткани жёлтого платья, впитывая в кожу его мягкость. — Дело не в страхе. Он всегда говорил, что врачи и больницы слишком напоминают ему о смерти, а смерть — о нашей маме. Когда мы только переехали, Лукас начал драться и попадать в ситуации, где его постоянно били. Конечно, отцу было всё равно. А раз Лукас не хотел к врачу, то я и занималась его ранами, если они не были слишком серьёзными. Думаю, со временем я просто научилась. Жан не сводит с тебя глаз, пока вы отходите к полкам, чтобы пропустить покупателя. — С кем он дрался? Ты пожимаешь плечом. — Часто — с отцом. Иногда — с незнакомыми. Но в основном это были те, кто обидел меня. Жан кивает. — Похоже, он был хорошим братом. Защитником. Отпустив ткань платья, которую перебирала пальцами, ты опускаешь руку к бедру. — Он был таким. С ним рядом я никогда ничего не боялась, — тихо говоришь ты, потом слегка приподнимаешь корзинку, наклоняя её в его сторону. — Ладно, всё, что нужно, я взяла. Ты готов? Или хочешь ещё что-то? — Надо взять одну вещь, быстро, — Жан кивает куда-то дальше по магазину и переносит вес с ноги на ногу. — Пойдём со мной. Ты едва заметно киваешь и идёшь за ним. Он ведёт тебя сквозь ряды до продуктового отдела, сворачивает в проход с печеньем и сладостями — «Орео», «Pepperidge Farm». Посреди ряда он останавливается, заставляя и тебя замедлиться. Ты замираешь у него за спиной и смотришь, как он протягивает руку и берёт с полки коробку «Little Debby Cosmic Brownies». У тебя в голове всплывает только «Sonic». Ты хмуришь брови, не понимая, зачем он это делает. — Для Конни? Или для Саши? Он качает головой. — Ни для кого, — разворачивается к тебе, синий пакет в руке. Кидает его в корзинку, а потом вырывает её у тебя. Ты моргаешь, чуть приоткрыв рот, чтобы что-то сказать, но Жан опережает тебя. — Пошли, пока не начала задавать вопросы. Всё равно не отвечу. Что он задумал? — Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы, — протягиваешь ты с досадой, проводя ладонями по боковым швам платья. — Ненавижу вопросы, — отвечает он и, проходя мимо, слегка толкает твоё плечо. — Зато люблю держать тебя в неведении. Это забавно. — Забавно? — бормочешь ты, идя за ним. — Для кого? Он бросает на тебя взгляд через плечо. Протягивает руку и кладёт ладонь тебе на поясницу, подтягивая ближе, чтобы идти рядом. — Для меня. А для кого ещё? — отнимает руку, и ты закатываешь глаза. У кассы самообслуживания вы сканируете покупки. Ты начинаешь рыться в сумочке за кошельком, но Жан опережает тебя, вставляя карту в терминал. Ты застываешь с рукой в сумке и поднимаешь голову на него. — Я собиралась заплатить. Жан бросает на тебя короткий взгляд, потом возвращает внимание к терминалу, когда тот подаёт сигнал. Достаёт карту и убирает её в карман. — Надо было быть быстрее, — спокойно говорит он, забирает чек и пакет. — Давай, черепаха, а то оставлю тебя здесь. Ты выдыхаешь лёгкий вздох поражения. — Даже если бы ты ушёл, всё равно вернулся бы за мной, — дразнишь ты. — Вряд ли, — он смотрит на тебя сверху вниз. Лицо убедительное, но голос — нет. — Ну и ладно, — ты пожимаешь плечами. — Хочешь бросить меня — бросай. Я найду, как добраться домой, — уголок твоей губы приподнимается в лёгкой усмешке. — Да? И кого ты позовёшь? Кольта? — Жан усмехается. — Жаль только, что его номер остался в моей машине. Так что помочь он тебе не сможет, да? Ему явно не по душе этот Кольт. — Да, ты прав. Подожди секундочку, — ты поднимаешь палец. — Проверю список контактов, вдруг кто-то свободен. Его глаза сужаются, ресницы почти смыкаются, скрывая коричневый оттенок. — Разговариваешь так, будто у тебя есть варианты. Ты наклоняешь голову. — А у меня их нет? Его губы чуть подрагивают, он сдерживает улыбку. — Знаешь, ты, наверное, худшее, что случалось со мной в жизни. — Ты такой романтик, Жан, — мягко смеёшься ты, глядя на него снизу вверх и слегка хлопая ресницами. — Ты просто умираешь от желания покорить меня, да? Перестань так явно показывать это. — Ага, — фыркает он. — Что-то мне подсказывает: ради такого придётся попотеть и умолять. — Ты не ошибаешься. — Ты убираешь кошелёк обратно в сумку, и вы вдвоём заходите через автоматические стеклянные двери. — Я не привыкла просить, поэтому мне нравятся мужчины, которые делают это сами. Я знаю себе цену. Им остаётся только доказать, что они тоже её понимают. Я думала, я ясно дала это понять. — Ага, ясно. Так же, как и то, что ты мне дико надоедаешь, — усмехается Жан. — Ага, ясно, — ты закатываешь глаза и смеёшься. — Яснее ясного, блин. — Ты поддеваешь его, и он смеётся в ответ. На этот раз твои слова звучат мягче, искреннее: — Но честно, Жан… ты уже столько сделал для меня сегодня. Я могла бы хотя бы сама взять эти вещи. — Ты киваешь на пакет, который он держит. Жан слегка качает пакет в руке, глядя на тебя сверху вниз: — Это я сам угробил свои руки. Я не хочу, чтобы ты платила за то, что нужно, чтобы исправить мои же травмы. Ты осторожно хватаешь его за руку чуть выше локтя, останавливая у самого носа его машины: — Но ведь единственная причина, почему ты получил эти травмы, — это потому, что я поставила тебя в такую ситуацию. — Опустив руку с его локтя, ты берёшься за ручки пакета прямо под его рукой. — Раз уж ты не дашь мне заплатить, то хотя бы посиди, дай мне обработать тебя, прежде чем мы вернёмся домой. Жан уступает охотно: — Ладно. Пусть будет по-твоему. Давай, играй в медсестру. — Он отпускает пакет, передавая его тебе. — Где прикажешь сидеть? — На багажнике, — показываешь рукой. — Так я смогу стоять и дотянуться до тебя. Нужно ещё эту мерзкую царапину на губе почистить, а ты для меня слишком высокий. Он соглашается, и вы обходите его машину. Жан легко запрыгивает на багажник, раскидывает ноги, и ты становишься между ними, выравниваясь с его телом. Жар его тела мгновенно проникает вглубь тебя, пока ты ставишь пакет на поверхность машины. Вы оба молчите, пока ты достаёшь аптечные принадлежности и раскладываешь их рядом с его бедром. Близость давит, и ты не понимаешь, это напряжение от тебя, от Жана или от вас обоих. Как ни крути, оно так сильно, что кажется, ты вот-вот разлетишься на тысячи осколков. Жан внимательно следит за твоими движениями, его взгляд обжигает кожу, будто от него можно получить ожог первой степени. Ты горишь только от его глаз и не знаешь, как потушить этот пожар — да и хочешь ли ты это делать вообще. Может, глубоко внутри ты согласна сгореть дотла. Ты тяжело сглатываешь, стараясь отогнать это чувство, и открываешь бутылочку с антисептиком. — Болит? — нарушаешь тишину. — Руки? Он резко вдыхает носом. Когда медленно выдыхает, дыхание скользит по твоему лицу. Ты едва удерживаешься, чтобы не задрожать. — Нет, — отвечает Жан тихо, его голос становится мягким. — Я чувствовал боль и похуже. — В его интонации — искренность, в ней слышится тень грустных воспоминаний. Твой живот сжимается, ты опускаешь голову. Ты думаешь, не сделал ли весь его прошлый опыт боли его почти невосприимчивым к остальному. Ты не задаёшь вопросов — это не твоя территория. Ты знаешь, насколько он ревностно охраняет стены, которые выстроил вокруг себя. Поэтому ты просто протягиваешь ладонь, молча предлагая ему руку. Он сразу вкладывает свою. Тепло его кожи проходит сквозь твою ладонь, пробегает вверх по руке, через шею и вдоль позвоночника — за долю секунды. Когда ты сюда приехала, ты ничего не чувствовала. Ты думала, так будет всегда. Но с Жаном ты чувствуешь всё, везде и сразу. Ты выпрямляешься, отбрасываешь напряжение и спокойно говоришь: — Я начинаю. — Делай своё дело, Т/И, — его голос мягко растворяется в тебе. — Спаси мне жизнь. — Разве я уже этого не сделала? Просто появившись в ней? — Ты смотришь на него с мягкой улыбкой . Он тихо хмыкает: — Если ты так думаешь, то продолжай спасать. У тебя в животе появляется ощущение — словно бабочки. Ты не хочешь, чтобы они были здесь, но они уже нашли себе тёплое место. Блядь. Ты глубоко вдыхаешь, берёшь его руку к себе на грудь и начинаешь закатывать рукав, открывая его кожу. Жан не возражает. Он позволяет тебе видеть шрамы, которые считает своим позором. Ты смотришь — и сердце сжимается почти до ничтожности. Ты никогда не говоришь о них, но каждый раз это больно. Ты хотела бы вытащить из его головы все ядовитые слова, которые Порко вложил в него, и заменить их лекарством — знанием, что эти следы не определяют, кто он есть. Ты моргаешь, отводишь взгляд от его кожи и отталкиваешь мысли подальше. — Будет немного щипать, — предупреждаешь. Жан кивает — будто уже готов. Берёшь антисептик с поверхности его машины, приподнимаешь бутылочку над его рукой и осторожно сжимаешь, позволяя жидкости капнуть на рассечённые костяшки. Жан резко вдыхает, когда жжение берёт своё. — Господи, — бормочет он таким низким голосом, что вибрации заставляют волосы на твоей шее встать дыбом. — Блядство. Схватив свежую белую марлю, ты начинаешь очищать сами раны и засохшую кровь, прилипшую к его коже. Его зубы стиснуты, он втягивает в себя ночной воздух, но реагирует куда слабее, чем ты ожидала. Жан переносит боль лучше, чем большинство. Вокруг тихо, только его приглушённые ругательства время от времени и звук, как прозрачный антисептик капает на бетон, стекая с его руки. Ты знаешь, на чём сосредоточен взгляд Жана, даже не поднимая глаз. Не на его ранах, не на твоих движениях, когда ты стараешься обработать их, а на тебе. И этот взгляд приклеен намертво, не желая сдвинуться. Его напряжённые глаза будто вырезают каждую букву его имени на кроваво-красных стенах твоего сердца. Это ощущение подавляет — но в лучшем смысле. Оно затягивает. Оно такое, от которого хочется придвинуться ближе, почувствовать ещё, полностью зарыться в него и жить там до конца своих дней, а после смерти провести и всю вечность. Тебе нравится это чувство, каким бы оно ни было. Но и ненавидишь его. Вернее — ненавидишь то, что оно тебе нравится. Ты сама не до конца понимаешь. Единственное, что ты точно знаешь — это то, что в вопросах, связанных с этим мужчиной, ты никогда ничего не знаешь. Ты продолжаешь аккуратно очищать его кожу, стараясь не замечать пламени, которое горит внутри тебя, когда вдруг чувствуешь, как его рука начинает дрожать в твоём захвате, мышцы и сухожилия просят пощады. Как только Жан замечает дрожь, из его груди вырывается тяжёлый вздох, и он отдёргивает руку, заставляя тебя остановиться. Ты поднимаешь взгляд и видишь разочарование, написанное на каждой черте его лица. С окровавленной марлей в пальцах ты опускаешь руку вниз. В мыслях сочувствие. В сердце — печаль. Голова Жана опускается в стыде, он начинает давить на дрожащую руку, как делал раньше на занятиях с тобой. — Чёрт, — скрежещет он зубами от злости, коря себя. — Думаю, я перегрузил руки. — Он замолкает на несколько секунд и качает головой. — Чёрт возьми, это не прекратится. — Он снова протягивает тебе руку. — Просто продолжай. Надо подождать, пока отпустит. Сколько это займёт — не знаю. Всегда по-разному. Ты мягко берёшь её, твоя кожа снова встречается с его, и жар от прикосновения пробегает по всей руке. — Ты уверен, что мне продолжать? Может, хочешь передохнуть пару минут? Я не против. Жан поднимает голову, его взгляд мгновенно врезается в твой, полный тревоги. — Всё нормально. Можешь продолжать. Просто поговори со мной, — тихо просит он. — Мне нужно слышать твой голос. Это отвлечёт. Ты киваешь без тени сомнений. Если Жану нужна отвлекающая беседа — значит, она будет. В голове быстро перебираешь варианты. — Значит так… — начинаешь снова обрабатывать его раны, стараясь быть максимально точной. — Раньше ты сказал, что привык к травмированным рукам. Когда в последний раз дрался? — Эм, — он прочищает горло и выпрямляется. — Несколько месяцев назад, наверное. Или около того. Точно не помню. Всё как в тумане. Ты останавливаешь движения и бросаешь на него быстрый взгляд; любопытство задевает глубже обычного. В Жане есть что-то такое, что постоянно тянет тебя на самое дно. — Я его знаю? — Ага, — коротко кивает Жан. — С Эреном. — Его тон резкий, как факт. Ты хмуришься. — Ему правда нужно было набить морду? И за что? — Да нет, он ничего не сделал, — Жан качает головой, чуть склоняя её вниз. — Честно говоря, это я сам напрашивался. Он просто ответил. — Он признаётся. — Не помню, что именно сделал, но знаю — заслужил. Но при этом ни за что бы не дал Эрену шанс победить. Как ты сама сказала, я упрямый. — Удивительно, что хоть раз со мной согласился, — бросаешь ты, выбрасывая марлю и, наклонившись вправо, берёшь бинт у его бедра. Его правое плечо чуть дёргается вверх. — Хоть ты и несёшь чушь большую часть времени, но в этот раз ты права. Ты берёшь бинт и начинаешь его обматывать. — Кто выиграл в драке? — спрашиваешь ты. — Никто, — признаётся он. — Нам просто дали выплеснуть всё, пока не выдохлись. — Его голос звучит безразлично, но в то же время честно. — Похоже, для вас это обычное дело. — Ты поправляешь повязку, убеждаясь, что она держится крепко, но не слишком туго. — Типа того, — Жан выпрямляет спину, и даже сидя его рост ощущается. — У нас так всегда было, с самого знакомства. Не думаю, что это когда-нибудь изменится. Ты замечаешь, что его рука совсем успокоилась в твоих пальцах, и огромная волна облегчения накрывает тебя с головы до ног. — Тебе хоть горячая медсестра потом заботу обеспечила? — отпускаешь ты, убирая руку, а он отдёргивает свою. Челюсть Жана напрягается от воспоминаний. — Да нет, достался Конни со своей тупостью. Этот идиот решил меня чистить полупустой бутылкой «Тито’s». Он начинает шевелить пальцами, то сжимая, то разжимая их, привыкая к повязке. Ты чуть приподнимаешь бровь, а на губах появляется слабая улыбка. — Звучит как весьма горячая медсестра, — подшучиваешь, морща нос. — Он новых пациентов принимает? Жан фыркает: — Знал, что из твоего рта вылетит какая-то хрень. Ты перекладываешь вещи на багажнике его машины. — Он же лучший в TSU, — с кривой улыбкой замечаешь ты. — Чего ещё ждать? — Жан закатывает глаза, а ты продолжаешь. — Кроме Эрена, ты часто дерёшься? — Если его не считать, то нет, — качает он головой. — Пару раз в школе и пару раз из-за какой-то тупости в бейсболе. Но обычно только если считаю, что кому-то реально надо набить морду. А твой бывший, как ты сама знаешь, давно был в очереди. — Да, он это заслужил, — киваешь ты, собирая окровавленные марли и бросая их в пакет CVS. — Я так хочу поблагодарить тебя… но простое «спасибо» звучит слишком слабо, и я ненавижу это. Он медленно выдыхает: — Благодарить не за что. Это я сижу и жалею, что сделал недостаточно. — Недостаточно? — твои глаза расширяются. — Ты же рисковал собой и руками ради меня. — Всё равно этого мало, — Жан смотрит прямо в твое лицо, не отводя взгляда. — Честно, я бы отрубил себе руки, если бы это гарантировало твою безопасность. Твоё тело замирает, губы чуть приоткрываются в поисках воздуха, выбитого его словами. — Ты бы… Живот наполняется странным тёплым ощущением, похожим то ли на защищённость, то ли на утешение. Оно непривычно, но уходить не хочется. Хочется, чтобы оно осталось. — Конечно, — кивает он. — Ты же моя подруга, Т/И. Думал, ты уже поняла это. Подруга. Он считает тебя подругой? Ты вспоминаешь вечер с мороженым в Pied Piper, когда после звонка от отца Хистории ты пошла проверить, как он. Тогда он сказал, что не считает тебя другом, что раз все остальные приняли тебя, это не значит, что он обязан. Ты уже свыклась с мыслью, что так и будет, ведь Жан не любит подпускать людей близко. Но теперь он сам открывает тебе дверь в свою жизнь — и ты не можешь не принять это. Для него ты больше, чем просто случайная знакомая. Обычно ты бы сострила, но сейчас не можешь рисковать — вдруг потеряешь эту редкую возможность. Поэтому говоришь честно: — Хорошо. Потому что ты тоже мой друг. На его губах появляется лёгкая улыбка облегчения — будто он рад, что ты приняла его редкое признание. Ты делаешь несколько шагов ближе, прижимаясь к багажнику машины, ощущая, как его бёдра с обеих сторон словно запирают тебя в ловушку. — Не двигайся, — мягко говоришь ты. — Мне нужно обработать твой рассечённый губу. Он делает глубокий вдох, и его взгляд на мгновение соскальзывает к твоим губам — так быстро, что ты почти не успеваешь это заметить, — а затем снова возвращается к твоим глазам. — Ты ведь просто используешь это как предлог, чтобы подобраться ко мне поближе, да? — поддевает он с лёгкой усмешкой. — Только окажи мне услугу и постарайся не поцеловать меня, ладно? Ты моргаешь и проводишь языком по губам. — Видишь ли, Жан, я люблю тех, кто берёт инициативу, — твой голос становится мягче и ниже. Ты медленно склоняешься к нему и подносишь губы к его уху. — Хочешь меня? Тогда приди и возьми сам. Ты чувствуешь, как он напрягается под твоим телом, стоящим так близко над ним; даже его дыхание изменилось. Когда ты отстраняешься, он проводит руками вдоль своих штанов, пытаясь избавиться от lingering ощущения твоей близости. — Да? А Сашу ты без проблем поцеловала, — его голос звучит натянуто, каждое слово даётся с усилием. — Там-то уж точно ты проявила инициативу. — Это другое, — отвечаешь ты. — Ради девушки я сделаю всё. Жан усмехается носом. — Ладно, справедливо. Если вдруг понадобятся советы, как её заполучить — обращайся, — замечает он с лукавым оттенком в голосе. Ты цокаешь языком. — Почему? Не говори, что ты реально думаешь, будто у тебя больше навыков флирта, чем у меня? Его широкие плечи легко приподнимаются. — Я знаю, что у меня больше. Ты хмуришь брови. — Послушай, Жан. Я понимаю, что ты стараешься изо всех сил звучать как крутой сердцеед с кучей опыта и репутацией… но если я правильно помню, разве это не ты заикался, когда наткнулся на меня в коридоре своей квартиры после душа, когда на мне было только полотенце? — твоя голова слегка наклоняется набок. — Где твой флирт был тогда? Его губы плотно сжимаются. На щеках проступает лёгкий румянец — признак смущения. — Заткнись, Т/И, — бурчит Жан, закатывая глаза. Ты мягко смеёшься. — Всё ещё жду того дня, когда у тебя хватит смелости заставить меня, — и замечаешь, как его горло напрягается, когда он тяжело сглатывает твой намёк. Ты кладёшь левую ладонь на правую сторону его щеки, прижимая пальцы к его коже. Ни у кого не должно быть столько жара в коже. Это должно быть чертовски незаконно. Твоя рука почти инстинктивно хочет отдёрнуться, будто этот жар прожигает тебя до костей, но ты борешься с этим изо всех сил. Жан замирает под твоим прикосновением так сильно, что ты уже не уверена, получает ли его грудь воздух — или это твои лёгкие перестали дышать. Мысли слишком спутаны, чтобы собрать хоть одну внятную. Ты глубоко вдыхаешь, стараясь сдержать нахлынувшее. — Ладно. Сделай одолжение и не открывай свою самодовольную пасть пару минут, хорошо? Он стонет. — И как мне выжить так долго, если я не смогу сказать тебе, как сильно ненавижу тебя, — саркастично бросает он. Ты улыбаешься. — Потерпи. Ты медленно проводишь ладонью вниз по его щеке и оставляешь руку прямо под его подбородком. Слегка опуская его голову, направляешь её к себе, чтобы лучше рассмотреть. Его глаза тут же находят твои, и взгляды сцепляются. Большим пальцем левой руки ты дотрагиваешься до пореза на его губе. Осторожно тянешь нижнюю губу вниз, открывая внутреннюю часть. Ты сглатываешь, ощущая его тёплое дыхание на своей руке. Твой взгляд вырывается из его глаз и сосредотачивается на рассечённой губе. Ты прижимаешь к ней чистую марлю, смоченную антисептиком, и он морщится, когда жидкость попадает на порез, обжигая кожу. Жан тихо стонет от боли: — Ч-чёрт возьми… И в тот же миг его пальцы вцепляются в тонкую жёлтую ткань твоего платья у бёдер и на бедре, сжимая её в кулаках. Воздух густеет, дышать становится тяжело. Этот внезапный жест посылает шоковую волну по всему твоему телу, сердце сбивается с ритма и никак не может вернуться в привычный темп. Ты понимаешь, что Жан держит тебя лишь затем, чтобы сохранить равновесие и облегчить жгучую боль, но это никак не объясняет, почему твои нервы натянуты, будто готовы сорваться с края. Ты сосредоточенно продолжаешь обрабатывать его рану, сражаясь сама с собой, пытаясь забыть ощущения, которые он тебе дарит. Ты выдыхаешь тяжело и с какой-то изнурённой тоской, разрываемая пополам: часть тебя хочет, чтобы это всё исчезло, а другая — чтобы это поселилось внутри тебя навсегда. А существует ли вообще золотая середина? Сквозь скрежет его зубов ты слышишь: — Чёрт, Т/И… — он снова ругается от боли, пока ты тщательно обрабатываешь рану, не оставляя ни единого шанса инфекции. Твоя голова приподнимается, взгляд снова встречается с его. — Я знаю, жжёт. Прости, — шепчешь ты, продолжая мягко двигать руками по его лицу. Большим пальцем делаешь лёгкий штрих. — Ещё чуть-чуть, ладно? Жан медленно кивает. Ваши глаза по-прежнему прикованы друг к другу, словно ни у одного из вас не хватит сил вырваться из этого. Твои руки замирают, как и он весь. Ладонь остаётся на его лице, и ты чувствуешь, как оно становится теплее. Внутри ты умоляешь свои лёгкие вдохнуть, но его взгляд, то, как он смотрит на тебя, словно лишает тебя самого простого человеческого акта. Секунда. Две. Три. Четыре. На пятой секунде ты разрушаешь напряжение простым морганием. Почему? Потому что, проведи ты в этом взгляде ещё мгновение, — и упала бы замертво от нехватки кислорода, который он словно вырвал из тебя глазами. Ты отводишь голову и опускаешь руки от его лица. Запихиваешь грязную марлю в пакет CVS, берёшь свежую, смачиваешь её антисептиком. Возвращаешь ладонь к его щеке и повторяешь те же действия, что и прежде. Его хватка на твоём тонком жёлтом платье всё ещё там, и ты ощущаешь, как она становится сильнее. Костяшки его пальцев упираются в твоё бедро, прожигая тепло прямо в кости. Прикусывая кончик языка, ты осторожно обрабатываешь рану ещё раз, и наконец заканчиваешь. — Вот, — убираешь руки от его лица, опускаешь их вниз. Жан облегчённо выдыхает. — Всё. — Спасибо, что сделала это, — выдыхает он, отпуская ткань твоего платья. — И что не прикончила меня. — Только самое худшее для тебя, Жан, — дразнишь ты. — Иного и не ожидал, — отвечает он. Ты выпрямляешь спину, глядя на него — чистого, перевязанного. Он дарит тебе лёгкую улыбку, уверяя, что с ним всё в порядке, но чувство вины всё равно давит в груди. Ты не можешь избавиться от мысли, что это твоя вина. Если бы ты не согласилась пойти с ним сегодня, ничего бы не случилось. Он не пострадал бы, не мучился бы, и это знание превращает твой гнев на Порко и отца в гнев на саму себя. Самообвинение впивается зубами в твою кожу и тянется прямо к сердцу, чтобы вырвать его. Ты крепко сжимаешь губы. — Прости, — опускаешь голову, взгляд падает на ноги. — Всё это из-за меня. Если бы я не потащила тебя сюда , с тобой бы ничего не случилось. Ты делаешь шаг назад, чтобы дать ему пространство, но он снова хватается за ткань твоего платья и слегка дёргает. Этого движения хватает, чтобы вернуть тебя туда же, близко и лично к нему. Жан ищет твои глаза и мягко вздыхает: — Не хочу, чтобы ты себя винтила, ты ни в чём не виновата. Я ни о чём не жалею. Если бы снова пришлось столкнуться с ними, я сделал бы то же самое. Без колебаний. То, что они сказали и сделали с тобой, было не окей. Он резко втягивает воздух сквозь зубы и выдыхает: — Меня вывернуло от этого дерьма, Т/И. Я скорее чёрта за горло возьму, чем позволю, чтобы с тобой такое повторилось. Внутри тебя разгорается война с самим сердцем. — Я не знала, что отец так поступит. Приведёт Порко. Но, думаю, и удивляться не стоило, — признаёшься ты честно. — Он никогда не думал логически о том, что делает. Они оба ужасные люди. Особенно Порко. Несколько ударов тишины. Дышать всё так же невозможно. — Т/И, — шепчет Жан, так тихо, что это звучит где-то глубоко в его груди, отзываясь в твоей коже. Его пальцы всё ещё сжимают платье. Ты поднимаешь взгляд. В его глазах бушуют волны грусти. — Ты в порядке? — спрашиваешь. — Всё ещё больно? Тебе неудобно? — Т/И, — он качает головой, и печаль остаётся в его взгляде. Ты начинаешь тараторить, слова срываются быстрее, чем успевают оформляться в голове: — Я могу поправить повязку, если нужно. Только скажи, и я— …и тут он тебя перебивает.

| now playing ... John wayne ; cigarettes after sex ♬ |

— Нет, — Жан медленно качает головой. — Нет. Ты идеальна. — Его голос настолько тих, что ты почти не слышишь слов. — Ты хорошо справилась. Твоё сердце выскакивает из груди и застревает в горле. — Тогда что не так? — Ты… — Жан запинается. Словно то, что он хочет спросить, слишком тяжело даётся. — Чёрт… — выдыхает он сквозь зубы. — Что, Жан? — Ты моргаешь, всё тело застывшее. Он тяжело дышит и пробует снова: — Порко. Когда ты была с ним… — снова пауза. — Он когда-нибудь причинял тебе боль? — Его голос звучит болезненно, словно он уже знает ответ, но не хочет, чтобы это оказалось правдой. По его взгляду ты понимаешь — этот вопрос терзал его ещё с тех пор, как вы вышли из ресторана. Он будто разрывал его изнутри, пока не вырвался наружу. Ты не винишь его. Не можешь. Он спрашивает не из любопытства и не для того, чтобы сунуться в твою жизнь, а потому что ему важно. Он заботится. Это ясно по его присутствию, по тому, как он всё ещё держит ткань твоего платья, будто боится, что ты исчезнешь, и по его голосу, который лёг прямо на порог твоего сердца. Твои глаза смягчаются, а внутри уже готово признание. Жану достаточно одного взгляда, чтобы прочитать тебя, как открытую книгу. Твоё сердце, излитое неровными строками на бумагу, сотканную из твоей измученной души. В его взгляде появляется выражение, словно его мир только что рухнул. Будто боль твоего прошлого ранит его так же, как его собственное прошлое — тебя. Ты видишь в его глазах печаль, которую он прячет от всех. Она уходит глубже, чем радужка — прямо к сердцу. К разбитому сердцу, полному потерь, которое он скрывает даже от себя. Сломанные части, сгнившие и мёртвые, те, что он пытался склеить, но терпел поражение снова и снова. Его спина опадает, будто он не может больше держать осанку под тяжестью того, что узнал твой взгляд. — Чёрт, Т/И. Мне надо было его убить. Я должен был его, чёрт возьми, убить. Твоё тело прижато к багажнику его машины, внутренние стороны его бёдер касаются твоих. — Жан. Я в порядке, — выдыхаешь ты, прижимаясь к его теплу. — Всё хорошо. Не поднимаясь с места, он медленно опускается к тебе и мягко прижимает лоб к твоему плечу, ближе к шее. От этого невинного жеста из лёгких разом выходит весь воздух. — Он больше никогда не тронет тебя. Клянусь. Мне плевать, что придётся сделать, но я не допущу этого. — Жан утыкается лбом глубже в твоё плечо. — Я обещаю, ладно? Клянусь. Я сделаю всё. Всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя. — Ладно, — отвечаешь ты тихо, застыв на месте. В голове роятся тысячи слов, но вырывается только одно. Жан поднимает голову, ловя твой взгляд. — Мы можем больше не говорить об этом… — он смотрит на тебя внимательно. Ты видишь, как он сдерживает слова, глотает вопросы, которые так и рвутся наружу. Ты уверена, что он хочет спросить всё, что видел и слышал. Но он сохраняет ровный тон: — Но если однажды ты захочешь поговорить, неважно — сегодня, завтра или через год, я выслушаю. Всё, что захочешь рассказать. Сколько бы ты ни сказала. Если ты выберешь меня, я сяду рядом и просто буду слушать. Твоё сердце замирает. — А если я не смогу? — голос звучит робко. — Если я не смогу рассказать тебе всего, что со мной произошло? Глаза Жана не отрываются от твоих. — Тогда я буду слушать и твоё молчание. И словно его слова вдохнули жизнь обратно в твои лёгкие, сердце вновь начинает биться. — Спасибо, Жан, — шепчешь ты. Ещё одно слово, которое никак не отражает всего, что ты чувствуешь. Он снова опускает голову к твоему плечу, в то же самое место. Его прикосновение мягкое, но уверенное, и ты чувствуешь, как оно отзывается по всему телу. — Теперь ты в безопасности. Я рядом. — Его слова будто проходят сквозь грудь прямо к сердцу. — Я рядом. Жан может казаться испорченным и дерзким, но с тобой он бережен даже к тем частям, которых сам не понимает. Каждое его прикосновение мягко, невинно, как у ягнёнка. Оно заставляет тебя чувствовать себя самым чистым существом на земле, чьё сердце не виновно ни в чём, чьё существование не предвзято, будто ты — единственное решение всей жестокости мира. Разве люди могут так заставлять чувствовать? Тепло его слов и прикосновений проникает даже в те части души, которые ты давно заложила бетоном ради защиты. Но даже в трещинах холодного цемента начинают пробиваться цветы. Может быть, есть шанс, что цветы расцветут и в тебе тоже. Всё это заставляет тебя хотеть расплакаться, разрыдаться в объятиях Жана, но, как и в машине, слёзы отказываются выходить, и от этой мучительной невозможности тебе хочется закричать. Пожалуйста, пусть они придут, — думаешь ты. — Я не хочу держать их в себе ни секунды дольше. Но они не могут. Не приходят. Не выйдут. Воздух в одно мгновение покидает твои лёгкие, и ты медленно поднимаешь голову вверх, позволяя глазам упасть в бескрайнюю тьму неба, лишённого солнца. Твоё сердце тяжело от слёз, которых ты не можешь пролить, но то, что Жан так близко, всё ещё нежно прижат к твоему плечу, помогает облегчить эту удушающую тяжесть, из-за которой тебе всегда так трудно дышать. Ты не двигаешься. И он тоже. Вы сохраняете эту близость в том же положении, боясь пошевелиться, заговорить и потерять это новое чувство комфорта и тепла, которое помогает растопить части тебя, остывшие так давно, что ты даже не замечала. Вдали переговариваются совы, а сверчки, находящие свой голос только под жёлтым светом луны, тоже ведут свой разговор, но ваши голоса с Жаном будто исчезли. Холодный воздух теперь наполнен тишиной двух людей, сердца которых пытаются найти новые способы биться. И Жан делает ровно то, что обещал. Он слушает твоё молчание.

***

Поездка обратно в Трост заняла около двух часов. Примерно на середине пути ты уснула. — Т/И. — Тебя разбудила большая ладонь на плече: кто-то легко встряхнул тебя, стараясь вытащить из безмятежного сна. — Эй, Т/И. Глубокий голос и прикосновение заставили тебя резко вздрогнуть, мышцы напряглись, возвращая тебя в реальность и отрывая от сна, который ты уже не могла вспомнить. Жан убрал руку с твоего плеча, его локоть упал на подлокотник между сиденьями. — Чёрт, извини. Не хотел напугать. Мы уже дома. Ты зевнула, посмотрела на него: — Всё нормально. Сколько я проспала? — спросила ты, протирая глаза, пытаясь рассеять остатки сна. — Недолго, — ответил Жан, съезжая с трассы на съезд. — Минут сорок пять, может, час. Ты отрубилась сразу после того, как доела свою коробку Покки. Ты тихо хмыкнула, вытянув ноги вперёд — мышцы ныли от усталости. — Как рука? — Живой пока, — усмехнулся он, сворачивая направо. — Ты хорошо обо мне позаботилась, жаловаться грех. — Он бросил взгляд через левое плечо и переключил полосу. — Но у меня есть один вопрос. Ты потянулась, расслабила руки и положила их на колени: — Валяй. — Хочешь заехать кое-куда? — Жан посмотрел в зеркало заднего вида. — Или отвезти тебя сразу домой? Любопытство закружило в голове, ты глубоко вдохнула, стараясь оставаться спокойной: — Зависит от того расскажешь, куда мы едем, или опять оставишь меня гадать? На красном свете он остановил машину и усмехнулся: — Думаю, ты и сама знаешь ответ. Отрицать интерес было бесполезно. — Ладно, сдаюсь, — улыбнулась ты. — Я в деле. Жан довольно кивнул и снова тронулся, не раскрывая, куда именно направляется. Через восемь минут он свернул на знакомую переполненную стоянку: Sonic. Припарковавшись у окошка для заказа, он отстегнул ремень и посмотрел на тебя: — Вот почему я купил ту коробку «космических» брауни. — А ты сам есть сможешь? Жан мельком взглянул на тебя, уголки губ изогнулись в лёгкой усмешке: — Я хорошо управляюсь ртом, Т/И. Не переживай, разберусь. У тебя сжался живот, пока он опускал стекло со своей стороны. — Ты тоже возьмёшь нормальную еду, — его взгляд сузился, почти обвиняюще. — И не вздумай говорить, что Покки тебе хватило. Такая фигня со мной не прокатит. Ты закатила глаза, расстёгивая ремень. — Я и не говорила, — ответила ты с притворным возмущением. — Говорила, — отрезал он, и ты знала, что он прав. — Что будешь? Кроме мороженого. Ты быстро провела языком по губам: — Я же говорила, я неприхотлива. Удиви меня. — Ладно, — пожал плечами Жан. — Тогда возьму тебе то же, что и себе. И ты не стала спорить. Он нажал на кнопку вызова и заказал для вас двоих «Oreo Blasts» — как в первый раз, когда вы сюда приезжали, а ещё по порции картошки-тетерок, по два кренделя, по два корн-дога и по большой ванильной коле. Под болтовню вы быстро разделались с едой — оба были голодные, — и перешли к мороженому. Жан достал из заднего сиденья коробку брауни, открыл её, и вы вдвоём накрошили кусочки в стаканы, перемешивая с мороженым. Он аккуратно зачерпнул ложкой, следя, чтобы не задеть больную сторону губ. Проглотив, повернулся к тебе: — Вкусно, как помнишь? — Да. Всё так же, — кивнула ты, чувствуя, как прохладное мороженое тает во рту. — Только разница в том, что рядом нет Конни и Саши, чтобы заболтать мне уши. — Ага, — тихо усмехнулся Жан, крутя ложку в стакане забинтованной рукой. — Немного тишины и покоя по сравнению с прошлым разом. — Признайся, ты скучаешь по ним, — прищурилась ты. Вы уставились друг на друга. Ты с обвинением, он — упрямо. Но твоя улыбка всё-таки заставила его сдаться. — Ладно, ладно. Скучаю, — пробормотал он. — Я так и знала! — рассмеялась ты, откусывая ещё ложку мороженого. Жан тоже засмеялся. — А по кому больше скучаешь? — спросила ты. — Учитывая, что Конни вечно пытается меня поцеловать, скажу: по Саше, — ухмыльнулся он, прибавляя тепло в машине. — А ты? Ты провела рукой по волосам и поставила стакан на бедро: — Заставлять меня выбирать между двумя любимыми людьми — это чистое зло, Жан. — Искренне извиняюсь, — сказал он, зачерпывая ещё ложку мороженого и отправляя её в рот. Ты тихо засмеялась. — А как ты узнал, что я соглашусь сюда пойти? — спросила ты. — Ну, а если бы я сказала «нет»? И ты купил бы коробку космических брауни зря? — Тогда я бы просто отвёз тебя домой и пролистал список контактов, посмотрел, кого можно набрать. У тебя есть варианты, — хитро сказал он. — У меня тоже. — Наверное, у тебя там целый университет? — Ты же должна понимать, что я не ограничиваюсь университетом, — его голос буквально сочился сарказмом. Ты закатила глаза: — Ну да, надо было догадаться. Жан засмеялся: — Да я прикалываюсь. На самом деле, список небольшой. Я сохраняю номера только тех, кто важен для меня. Ты отбиваешь пальцами ритм по подлокотнику двери: — Значит, у тебя сохранён мой номер? Жан цокнул языком: — Конечно нет. Я же тебя больше всех ненавижу. Тебе повезло, что ты мне нужна как репетитор. А то я давно бы тебя заблокировал. Я просто оставляю наши сообщения, чтобы, если что, написать и облегчить себе жизнь. Ты снова закатила глаза: — Ну ладно. Тогда давай проверим, врёшь ты или нет. — Достаёшь телефон из сумки. — Ты знаешь, как я отношусь к врунам. — Чёрт возьми, Т/И, — проворчал Жан. — И что ты опять затеваешь? Ты не обращаешь внимания, быстро открываешь переписку, набираешь «привет» и отправляешь. Телефон Жана тут же загорелся в нише возле коробки передач. Он посмотрел вниз, потом на тебя. — Ты серьёзно написала мне? — фыркнул он. — Ты как ребёнок. Ты заблокировала телефон и положила его на колени: — Просто хочу проверить, говоришь ты правду или опять несёшь чушь. — Я… — начал Жан. — Ненавидишь меня, знаю, — перебиваешь ты. — Очень, — сказал он, поворачивая шею и беря свой телефон. — Больше всех, — добавляешь ты. Ты берёшь его телефон, случайно задевая пальцами повязку на его руке — от него всё ещё шло тепло даже сквозь белую ткань. На экране — уведомление о твоём сообщении и твой номер, сохранённый как «Т/И». Тепло разливается по груди и опускается в живот. Ты выключаешь экран и возвращаешь телефон: — Значит, опять говорил чушь, — сказала ты с лёгкой улыбкой. Жан пожал плечами: — Наверное, Конни взломал мой телефон и сохранил твой номер, пока я не видел. — Конечно, я верю, — рассмеялась ты. — Но имя у меня в контактах скучное. Поменяй. — Да? А на что? — Он провёл рукой по волосам. Ты задумалась, прикусывая щёку: — Не знаю. Что-то, что будет напоминать тебе обо мне. — Ладно, — Жан разблокировал телефон и начал что-то набирать. Через несколько секунд протянул его тебе: — Всё, готово. Ты взяла телефон: — Только не вздумай написать какую-нибудь глупость. Он устроился поудобнее: — Просто смотри, Т/И. Ты взглянула на экран. Тепло внутри стало сильнее. Там теперь было написано:

Т/И 🌻

— Так лучше? — спросил он спокойным голосом. — Намного, — улыбнулась ты. — Добавь ещё жёлтое сердечко — и будет идеально. Жан тяжело вздохнул: — Пока я жив, рядом с именем девушки не будет этой сопливой ерунды. — Но ты же сохнешь по мне, — сказала ты, отчего он нахмурился. — Не смотри так. Это не я сказала, а «Полароид» и твоя ладонь. — Всё это далеко от правды, — буркнул он, постукивая по рулю. — То, что я сделал, — максимум. Поняла? — Да, — улыбнулась ты про себя. — Ладно. — Теперь хотя бы не будешь меня донимать, — он снова кинул телефон в нишу и начал собирать мусор в бумажный пакет, оставив только мороженое. — Ну что, после еды тебе лучше? — Лучше. — Ты помолчала, потом покачала головой. — Я знаю, что повторяюсь, но прости за то, что произошло в Стохессе. Мне не стоило туда идти. Чувствую себя такой глупой. — Не кори себя, — сказал Жан, отложив пакет и повернувшись к тебе. — Ты пошла туда ради брата. И в этом нет ничего постыдного. Будь я на твоём месте, я бы поступил так же. Я, наоборот, уважаю тебя за это. — Уважаешь? — переспросила ты. — Конечно. Ты ненавидишь это место, но всё равно решилась туда поехать. Это требует силы. Его слова обволакивают твоё сердце теплом. — Спасибо, — сказала ты. — Я же говорила, в том городе всё всегда хуже. Единственное, что там мне нравилось, — это то, что мы с Лукасом могли уйти в наше место, поговорить и забыть обо всём. — Куда вы ходили? — В аэропорт, на парковку. Там можно было видеть, как самолёты пролетают прямо над головой перед посадкой. Мы сидели и разговаривали. Было ощущение, что весь город исчезал, оставались только мы. — Даже если такие воспоминания причиняют боль, хорошо, что они у тебя есть, — тихо сказал Жан. — Воспоминания больно держать, но я бы не променяла их ни на что. Пусть его нет здесь, но он хотя бы есть в моей памяти. Жан посмотрел на тебя, словно впервые задумавшись над твоими словами. — Никогда так не думал, — сказал он. — Но теперь буду. — А у тебя было своё место? — спросила ты. — Да. Оно называлось «Вид». Моё любимое место в Тросте. Может, когда-нибудь отвезу тебя туда. Ты улыбнулась: — Я бы хотела. Вы ещё немного поговорили, доели мороженое и вышли из «Соника». Вернувшись в машину, ты пристегнулась. — У тебя завтра нет пар? — спросил Жан. — Нет. А что? Ты же отвозишь меня домой? Он включил фары и тронулся. Его рука легла на спинку твоего сиденья, когда он сдавал назад. — Не сразу. — Куда ты меня везёшь? — тревожно спросила ты. Он остановился на знаке и посмотрел на тебя. — Ты мне доверяешь, Т/И? Ты встретилась с его взглядом: — Да. Доверяю. Он слабо улыбнулся. — Вот и хорошо. Тогда доверься и в этот раз. — И машина поехала в сторону неизвестности.