Окей, Бэмби

Пятнадцать минут. Столько времени уходит, чтобы наконец приблизиться к неизвестному месту, хранящемуся в трещинах таинственного сознания Жана. Пятнадцать минут твоих попыток вытянуть из Жана хоть какой-то ответ, но он не дал ничего, что могло бы хоть немного облегчить зудящее любопытство. Пятнадцать минут, в течение которых Жан не выдавал ни одного выражения лица, которое ты могла бы прочитать, ни малейшего намёка в его словах, за который можно было бы зацепиться. Пятнадцать минут — под Cigarettes After Sex, звучащих через чистые колонки его машины, и под чрезмерный сарказм, плотно прилипший к концовкам каждой его шутки. Пятнадцать минут пролетели со скоростью света, потому что иногда, очень редко, но всё же иногда, время перестаёт существовать в зависимости от того, с кем ты его проводишь. И есть один факт: Жан стирает время. Или, по крайней мере, так кажется. — Через три мили ваша точка назначения будет слева, — пропел через динамики роботизированный голос навигатора в чёрном «Мерседесе» Жана, перебив припев John Wayne и дав понять, что вы становитесь всё ближе к неведомому месту, которое Жан упорно держит в секрете. Ты опираешь локоть о мягкий подлокотник двери. Бок головы лежит на сжатом кулаке, слегка давящем на висок. Терпение уже на исходе, и вместе с любопытством оно жжёт тебя изнутри. Ты поднимаешь голову от кулака и поворачиваешься к Жану, который сосредоточенно следит за дорогой перед собой. — Так… ты скажешь мне наконец, куда мы едем? — спрашиваешь ты в третий раз, слишком упрямая, чтобы оставить вопрос без ответа. Правая рука Жана — перебинтованная — лежит на гладком руле. Большой палец пару раз стучит по чёрной поверхности, выдавая нарастающее раздражение. — Ты уже, кажется, в пятый раз спрашиваешь, Т/И, — его взгляд по-прежнему устремлён прямо. Включив правый поворотник, он перестраивается в крайний ряд. — Ну и зачем ещё твой рот, кроме как доставать меня одно и то же снова и снова? И вот он — Жан, слишком упрямый, чтобы сказать хоть слово. Твоя рука падает на колени, на тонкую жёлтую ткань платья, в которую она вминается. Твои глаза прикованы к его идеально вылепленному профилю, подсвеченному ярко-красным светом светофора, у которого стоит машина. Его подбородок и скулы — такие острые, как свежее лезвие бритвы, только вынутое из упаковки. Стоит прикоснуться — и ты умрёшь от потери крови. В этом ты убеждена всем сердцем. И всё же тайно ловишь себя на том, что хочешь прикоснуться. Стоп, Т/И, чёрт возьми. Возьми себя в руки. Ты отталкиваешь эти мысли и прячешь их за запертой дверью в груди. — Не знаю, — отвечаешь ты хитро, с привычной быстрой находчивостью. — Спроси Конни. Вот так лучше. Голова Жана дёргается резко, как кнут о дерево. Он бросает на тебя взгляд — защитный, жёсткий по краям до ломкости. Его глаза сузились до тонких щёлок, а губы — розовые, разбитые, с рассечённой линией, будто специально носящей твоё имя, — сжаты в нитку. Его реакция только подталкивает тебя продолжать. Ну а что поделаешь? В какой-то момент поддевать друг друга стало неотъемлемой частью вашей дружбы. Будто ты наконец встретила достойного соперника. Ты продолжаешь, позволяя языку вести себя так, как он привык: — Не смотри на меня так. — Чёрт. Опять за своё, да? — лоб Жана собирается в складку между бровями, и на коже проступают жирные строки раздражения. Читаются они так же отчётливо, как только что отпечатанная книга, от которой ещё пахнет свежей типографской краской. — не смотреть, как именно? Ты медленно моргаешь и наносишь ещё один удар: — Как будто ты ревнуешь к тому, что я влюбилась в одного из твоих лучших друзей за такое короткое время. Знаешь, не выбирают, в кого влюбляться. Это просто случается. Ты либо принимаешь это, либо нет. И если моё сердце выбрало Конни, то я уж точно это приму. Жан почти вздрагивает от твоих слов. — Ага. Ладно, — фыркает он, выглядя почти уверенно. Он откидывает плечи назад, снова выравнивает голову вперёд, отталкивая первую реакцию, и сворачивает на более просторную дорогу. — А что насчёт моего другого лучшего друга? — Ты про кого? Про Сашу? — твоя голова наклоняется в сторону с любопытством, а губы едва заметно тянутся в улыбке. — Ты и так знаешь, что она — любовь всей моей жизни. Но признаюсь честно: Микаса тоже явно борется за это место. Жан тяжело вздыхает. Фары проезжающих машин режут светом лобовое стекло, покрытое засохшими каплями после недавнего дождя. — Твой тупой список всё длиннее и длиннее. Эрен, Конни, Микаса, Саша. Ещё кого-то я упустил? Ты прикусываешь нижнюю губу изнутри, гоняя мягкую плоть между зубами, а потом отпускаешь. — Не знаю. Мы с Бертольдом немного сблизились на работе, — дразнишь ты. — К тому же, он симпатичный, высокий и милый. Немного покорный… прямо мой тип. Так что можешь добавить его в список. — Господи. Серьёзно? Берт? — Жан закатывает глаза, его правая рука скользит с верхней части руля вниз вправо. — Ты же знаешь, что он с Райнером, скорее всего, трахаются? Мы ведь обсуждали это дерьмо прошлой ночью в подвале. — Ну и что? — твоя улыбка растягивается так широко, что сияет под тускло-красными лампочками кнопок на его магнитоле. — Мне нормально и с полиаморами. Взгляд Жана становится отстранённым, но без тени удивления. Он проверяет обстановку вокруг, мельком глянув в зеркало заднего вида, где покачивается его ароматизатор Black Ice. — Я так задолбался от тебя. Твоя улыбка не исчезает. Его слова, сказанные с намерением ранить, почему-то приносят тебе удовлетворение. — Почему? Что я сделала? Ты надеялся, что я скажу, будто хочу добавить в список тебя, а не Бертольда? Его голос становится каменным: — Нет, — рявкает он слишком быстро, так что ответ звучит неубедительно. — Тогда дай мне спокойно жить с моим длинным списком любовников, Жан, — говоришь ты. — Я свободна и могу делать, что хочу. — Ага, конечно, — он качает головой, и пряди его муллета колышутся от лёгкого потока воздуха из печки, выставленной на идеальную температуру. — Но серьёзно. Когда ты уже сделаешь выбор, кого именно хочешь? Я реально устал за тобой не поспевать. — Скоро, ладно? Не торопи меня, — ты пожимаешь плечами. — А может, я вообще не выберу. Пусть они все дерутся за меня, а я посижу и посмотрю, пока не появится кто-то, кого я смогу признать достойным победы. — Ага. Знаешь что? — Туча оборонительной злости нависает над ним, затемняя его присутствие. Его спина глубже вдавливается в чёрное кожаное сиденье водителя. Ты приподнимаешь бровь: — Что? — Есть у меня, оказывается, кое-какие планы, о которых я забыл, — его слова звучат холодно, но в тоне чувствуется жёсткий сарказм. — На следующем светофоре я разворачиваюсь, отвезу тебя домой и слиняю. — О нет, — парируешь ты, идеально копируя его интонацию, поворачиваясь в кресле пассажира так, чтобы смотреть на него более прямо. Твоя правая лопатка легко упирается в дверцу. — Я тебя злю? До твоего уха доносится привычный щелчок его раздражённого языка. — Ага. Ты бесишь меня с тех пор, как я встретил тебя на этой тупой кухне Йегера, — сдаётся Жан. — Ах, ты имеешь в виду ту тупую кухню Йегера, где ты начал влюбляться в меня? Или, подожди… — ты почесываешь правый висок, словно задумалась. — Это было на Titan Turf? Прости, не могу вспомнить. Я их путаю. Из его уст вырывается звук, но ты не можешь разобрать, это фырканье или смешок. Его губы остаются слишком неподвижными, чтобы понять. — Titan Turf? Ты реально думаешь, что я мог влюбиться в тебя только от того, что увидел тебя на кампусе, когда ты шлялась в том огромном коричневом фланелевом, такая потерянная и растерянная? Твои глаза расширяются. Он что, только что сдался? — Ты помнишь, в чём я была одета? — твоя голова откидывается назад, прижимаясь к прохладному стеклу окна, и холод пробирает сквозь волосы к коже. — Я многое помню, — моргает он. — Но это неважно. Ты всё равно меня разозлила в обоих случаях. Это у тебя лучше всего получается, будто твой настоящий талант. — Знаешь, раз уж ты это отметил, — начинаешь ты, и лёгкий смех смягчает твой голос, — в последнее время мне кажется, что я, возможно, наконец нашла своё истинное призвание. — Да? И какое же? — Жан бросает на тебя взгляд, а его дразнящие слова звучат, как приманка. — Быть раздражающей до чёртиков? Ты жадно хватаешь его приманку. — Конечно, нет. Моё истинное призвание — бесить твою высокомерную задницу, — предлагаешь ты улыбку, в которой смешаны ядовитая сладость и жестокость. — Ради этого решение переехать сюда без плана, как какая-то чокнутая, стоило того. Даже больше, чем встреча с Сашей. Красный свет сменяется зелёным. Снова сосредоточившись на тёмной дороге впереди, Жан трогается. Он резко выдыхает носом. — Скажешь ещё хоть слово, Т/И, и я даже разворачиваться не буду, — угрожает он. Его слова сотканы из огня, но в голосе проскальзывает спокойствие, словно вода. — Просто остановлюсь на обочине, и дальше сама добирайся домой. Ты смотришь на него: — Ещё одно слово, — насмешливо бросаешь ты, вызывая его на блеф. — Всё, — резко отрезает он. Включает поворотник, проверяет слепую зону, перестраивается в крайний правый ряд и съезжает на обочину. Этот ублюдок реально останавливается. Когда машина полностью замирает, он поворачивает голову к пассажирскому сиденью. Его карие глаза врезаются в тебя. Несмотря на темноту, они пронзают кожу и будто бьют прямо под рёбра, задевая лёгкие так, что они мгновенно сдуваются. — Сколько раз я должен тебе повторять, Т/И? Твой красивый ротик однажды загонит тебя в неприятности, — голос Жана звучит медленно, мягко, словно шёлк. Но в нём есть твёрдость, от которой кажется, будто тебя загнали в тесный угол, созданный только для того, чтобы вызвать клаустрофобию. — Почему ты такая? — Я никакая, — произносишь ты тихо, а глаза блестят невинностью. — Я просто жду, когда ты наконец сделаешь что-то. Вместо того чтобы бросаться пустыми угрозами одну за другой. Взгляд Жана становится ещё глубже, пронзительнее, и жжение под кожей превращается во что-то более острое. Как свежезаточенный кинжал, точно находящий слабое место и погружающийся вглубь. Это лучшая боль, которую ты когда-либо испытывала. Отлично. Что теперь, Т/И? Чёртова мазохистка? Да что с тобой не так? Ты тяжело сглатываешь, пытаясь похоронить свои мысли заживо. — Так скажи мне… — твой шёпот звучит ровно, голос держится из последних сил, — что именно ты собираешься сделать с моим красивым ротиком, Жан? Если ничего, то я и дальше буду использовать его, как сама захочу. Слова долетают до него, и он сжимает зубы так, что мышцы на чёткой линии его челюсти перекатываются. Виски напрягаются так сильно, что кажется, вот-вот лопнут под кожей. Твой ответ натянул его изнутри до предела, но он быстро стряхивает реакцию, будто это было лишь наваждение, созданное твоим воображением. Жан прочищает горло, и напряжение на его лице спадает. — Ничего. Я не собираюсь делать ни хрена, — переводя машину в режим «паркинг», он опускает руку на центральный подлокотник и частично переносит на него вес. — Давай, звони одному из своих дружков, о которых ты тогда хвасталась в CVS. Уверен, они не откажутся тебя забрать, — насмехается он. Ты поднимаешься на ту же гору язвительности, на которой он устроился. — Уже звоню. В этом и прелесть — иметь выбор. У меня всегда есть запасной вариант. Они, кстати, уже в пути, — ухмыляешься ты. — Правда? Все сразу? — его лицо меняется, но так, что не удаётся прочитать. — И кого из своих «запасных» ты выберешь? Твоё правое плечо лениво поднимается и тяжело опускается. — Кто первым приедет, того и возьму, — бросаешь ты насмешливо, продолжая игру. — Они будут через пару минут, если не раньше. Спасибо за поездку, правда ценю. Увидимся. И не забудь держать раны в чистоте, чтобы не загноились. Никакого спирта. Только антисептик. Отстегнув ремень безопасности, ты кладёшь руку на ручку двери. Медленно тянешь её на себя, будто собираешься открыть, как вдруг слышишь щелчок отстёгивающегося ремня рядом. В воздухе раздаётся почти лихорадочный шорох. Ты уже поворачиваешь голову, чтобы понять, что происходит, но не успеваешь. Прежде чем мозг отдаёт команду мышцам, верхняя часть тела Жана оказывается прямо рядом с тобой. Он нависает над центральной консолью. Правая сторона его тела плотно прижимается к твоей левой. Он горячий. Неимоверно горячий. Его мускулистая рука давит на твое плечо. Длинная конечность, одетая в плотную ткань Nike, пересекает твою грудь, тянется вперёд. Его перебинтованная рука ложится поверх твоей, всё ещё сжимающей прохладную серебристую ручку двери. Это происходит внезапно. Без предупреждения. Без ожидания. Без времени подумать или подготовиться. Ничего. Пальцы Жана напрягаются поверх твоих, будто он ищет изгиб твоей ладони, стараясь выучить её линии, как карту, которую нужно прочертить с максимальной точностью, не пропустив ни единой детали. Его прикосновение к тебе лёгкое, но даже в этой скрытой мягкости чувствуется огромный разряд дерзкой, мощной силы, выжигающей весь кислород. Его близость похожа на какое-то колдовство: как ещё объяснить, что одно лишь его присутствие способно превратить воздух — жизненно необходимый элемент — в нечто полностью исчезнувшее? Ни единого слова между вами. Только его поспешное касание и твоя жалкая неподготовленность к нему. Сердце заползает в горло и бьётся в беспорядочном ритме, не там, где должно быть. Если бы скальпель рассёк твою грудную клетку, внутри обнаружилась бы лишь выдолбленная пустота, ведущая к позвоночнику. Даже лёгкие словно сжались и исчезли. Ты запуталась в самой себе — и даже не знала, что это возможно. Из-за этого теперь ты не уверена, человек ли ты вообще. Ты делаешь намеренный вдох, пытаясь взять себя в руки. — Что ты делаешь? — выдыхаешь. Сердце удваивает темп, и тебе стоит неимоверных усилий сдерживать себя. — Если хочешь, чтобы я ушла, я уйду. Я никогда не стану навязываться тому, кто не хочет видеть меня рядом. Несколько секунд — тишина. Затем Жан наклоняется ближе. Его губы находят место прямо у твоего уха. Он делает то, чем ты обычно дразнишь его, — только теперь жест возвращён вдвое сильнее. Чёрт. Тебе это не нравится. Дарить такое? Легко. Получать самой? Особенно от Жана? Ни за что. Особенно когда это заставляет тебя чувствовать… вот так. — Да ни за что я тебя не отпущу, — хрипло шепчет он. — Посреди ночи? Такая красивая девчонка одна? Ты, должно быть, ебанулась. И где-то глубоко внутри, там, где встречаются кости и дух, всё превращается в жидкость. Ты слышишь его дыхание. Точнее — ощущаешь его. Тёплое, змеёй скользящее по шее, прорезающее ключицу и достигающее того места в тебе, о существовании которого ты даже не знала. Твоё сердце будто положили на солнце. Он — водород. Его прикосновение — гелий. А ты — элемент, который не имеет шансов. Жара от него навязчива, почти невыносима. Но всё равно цепляется за тебя, втягивая глубже. Ты ненавидишь это. Нет. Ты любишь это. Нет. Ты сама не знаешь. С Жаном ты будто не понимаешь больше ничего. Единственное, что ясно — он превращает тебя в трогательно-жалкую, голодную по прикосновениям идиотку. И это бесит. Ну ладно. Да, ты и правда обделена лаской. Но не хочешь, чтобы тебе об этом напоминали. И ещё больше ты не хочешь чувствовать себя человеком, который ничего не знает. А ведь ты — та, кто всегда старается всё изучить. Пока не поймёшь — продолжаешь копаться. Даже когда уже всё ясно — штудируешь снова, чтобы не упустить ни одной мелочи. Поэтому ты знаешь анатомию наизусть. Поэтому планируешь, систематизируешь, комментируешь даже то, что не нужно. Ты делаешь это, потому что тебе необходимо ощущение контроля. Ведь всю жизнь рядом были люди, жаждавшие контролировать тебя. Но с Жаном — невозможно ничего изучить, понять или разобрать. Это как пытаться пробежать марафон, когда твои ноги связаны верёвкой. Никуда не сдвинешься, сколько бы сил ни тратила. Бесполезная гонка без финиша и награды. Только пустая трата времени и сил. Тяжело смириться с этим, ведь ты всегда стремилась всё знать и понимать. Такой ты была с детства. Это черта от матери, и ты гордишься ею. А сейчас — тебя будто пожирают заживо. Кожа, клетки, кальций костей — всё съедено бесконечными загадками, среди которых ты блуждаешь, как в лесу без ориентиров. Кажется, прошла сотни миль, а оказалась там же, где и начала. Если бы можно было изучить сердце Жана и сделать на нём пометки, ты бы это сделала. Использовала бы целые стопки закладок из своей тумбочки, облепила бы ими каждую камеру его сердца, делая заметки на полях и выделяя маркером важное. Ты бы прошла весь путь, лишь бы понять хоть частицу того, кто он и что он с тобой делает. Но нельзя. Потому что Жан и всё, что он заставляет тебя чувствовать, просто есть. Без анализа, без смысла, без объяснений. И невозможность найти решение хоть чему-то из этого сводит с ума — ведь это ощущается так, будто мир вдруг встал с ног на голову, вышвыривая то необходимое чувство контроля, за которое ты так яростно цеплялась, прямиком в космос, в далёкую галактику, что ещё даже не открыта. Что вообще всё это значит? И почему ты чувствуешь это везде и всюду, если так долго не ощущала ничего и нигде? Звук голоса Жана резко обрывает длинный кабель, связывающий тебя с собственными пожирающими мыслями, не давая окончательно утонуть в их глубинах. — Ты закончила, Т/И? — Жан ворчит тебе в самое ухо, тягуче и угрожающе медленно. — Или хочешь продолжать со своим тупым бредом? Его голос хриплый, обжигающе грубый, но в то же время он обволакивает тебя чем-то до боли приторным, почти наркотическим. Зависимость, которой ты не хочешь. Ты стискиваешь зубы так сильно, что кажется, будто вот-вот сточишь всю эмаль, лишь бы справиться с мощным, невыносимым желанием вздрогнуть. В груди сжимается, пока ты тщетно пытаешься ухватиться за хлипкую ниточку надежды, что громкость музыки заглушит унизительно отчётливый звук твоего органа, бьющегося в панике. Горячая волна приливает к груди и быстро взмывает выше, находя идеальное место, чтобы осесть на твоих щеках, вспыхнув там ярким пламенем. Зажав язык между моралью и отчаянной попыткой держать себя в руках, ты сильно прикусываешь его, будто это способно заставить все твои чувства исчезнуть.

| now playing ... sex money feelings die | slowed ver. ; lykke li. ♬ |

Жан снова шепчет тебе: — Эй. Его рука срывается с твоей и оказывается прямо под твоей челюстью. Зажимая твой подбородок между большим и указательным пальцами, он медленно поворачивает твою голову к себе. — Я с тобой разговариваю. Ты почти задыхаешься в густеющем воздухе, когда твой взгляд сцепляется с его. — Ты меня слышишь? — спрашивает он, чуть приподнимая твою голову, чтобы встретить его взгляд сильнее. Его глубокий голос и прикосновение к твоей коже делают тесное пространство между вами таким жарким, что оно будто способно расплавить металл в ничто. О да, ты его слышишь. Громко и ясно. Он ведь буквально говорит прямо в твою кожу. Но переполняющие тебя чувства сковывают, лишая способности отвечать. Ты скорее умрёшь, чем признаешь что-то настолько глупое. Надо взять себя в руки. Нужно. Соберись, чёрт возьми. Ты не можешь позволить кому-то так влиять на себя. Особенно парню. Не так. Ты вытаскиваешь язык из-под зубов и резко вдыхаешь, позволяя облегчению прокатиться по лёгким, пока пытаешься выровнять дыхание. Пора выкручиваться. — Можешь повторить, что сказал? — наконец, твой голос вырывается из плена напряжённого горла. — Я не слушала. Он морщится. — Серьёзно? — Прости, — говоришь ты с намёком. — Я так привыкла не слушать тебя, что это стало гадкой привычкой. — Гадкой, значит? — большая ладонь Жана, покрытая мозолями, остаётся на месте, и ты не пытаешься вырваться. — Я сказал: ты закончила или продолжишь свою тупую чушь? Он не заметил. Отлично. — Мою тупую чушь? — ты замираешь, вспоминая. — Когда я впервые встретила тебя, ты ведь заявил, что вся компания успеет меня попробовать. Помнишь, да? — твои глаза внимательно изучают его, пока в памяти всплывают его громкие слова в ту первую ночь в подвале, когда тебе так хотелось дать ему пощёчину. — Так вот, я просто делаю то, что ты сам предрёк. Не вижу проблемы. Жан шумно выдыхает. Его взгляд отрывается от твоих глаз и падает на твои чуть приоткрытые губы. Его рука всё ещё под твоей челюстью, и ты ощущаешь, как меняется угол его пальцев. Сдерживая себя, он опускает большой палец и ставит его точно на твою нижнюю губу.ь Ты видишь, как взгляд Жана сужается. Медленно он проводит пальцем по твоей губе, ощущая её под подушечкой. Его глаза следят за каждым движением с мучительной сосредоточенностью. Твоё дыхание сбивается, и тебе клянётся, что ты слышишь, как его дыхание вовсе прерывается. Жан сглатывает так тяжело, что ты видишь, как напрягается его шея. — Чёртов рот, — произносит он низко. Это звучит как предупреждение, но в то же время совсем не так. Он сводит тебя с ума, но кажется, что самого его это разрушает куда сильнее. Сердце бьётся где-то в голове, гулко стуча по черепу, словно хочет пробить его изнутри. Ты пытаешься не обращать внимания, хотя чувство готово разорвать тебя на части. — Мой, — огрызаешься ты. — Пока ты ничего с этим не сделаешь. Его губы слегка приоткрываются, облегчая путь воздуху. Он снова прижимает палец к твоей губе, сильнее, проводя по ней, будто в этой коже хранится ответ на все его вопросы. Жан сквозь зубы втягивает воздух, пытаясь прийти в себя. — Ты сведёшь меня к чёртовой смерти, Т/И. — низко бурчит он. Его слова проникают в твои вены, словно яд или наркотик, поджигая их изнутри. Голова кружится от этого пламени, неудержимого, как лесной пожар, уничтожающего всё на своём пути, оставляя только пепел. Прах к праху. Пыль к пыли. Ты мягко улыбаешься ему, хотя каждое мускульное волокно сопротивляется, ведь ты даже не уверена, где твои лёгкие. Твои глаза ищут его, сердце выворачивается наизнанку. — Какая прекрасная смерть, — шепчешь ты. Если раньше его тело было напряжённым, то теперь оно словно застыло, горячее и твёрдое, как глина только что из печи. Его взгляд отрывается от твоих губ и снова встречает твои глаза. Пару мгновений он держит его. Наступает тишина. Ты начинаешь считать вдохи и выдохи, чтобы хоть немного отвлечься, потому что ни одно из чувств внутри не ослабло. Подъём и спад твоей груди становятся единственным способом отвлечься от того, что между вами. Ты считаешь до шести, и на седьмом Жан снова двигается. Отстранившись, он качает головой и прочищает горло от слов, которые так и не сказал. — Убери руку с чёртовой двери, Т/И , и пристегнись. Нам ещё ехать. Ты глубоко вдыхаешь. Воздух, который он будто вытянул из мира, снова находится. — Если ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, — начинаешь ты, — тогда скажи мне это. Ты ждёшь колебаний. Их нет. — Останься со мной, — говорит Жан. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Его слова не окрашены вопросом. Это точка. Конец. Голый факт: твоё присутствие — именно то, чего он хочет. Ты слышишь, как кровь стучит по венам, пока он продолжает: — Но продолжишь трепаться, и я отвезу тебя домой, — грозит он, губы сжаты, пока он пристёгивает ремень. — Я серьёзно. Ты берёшь себя в руки, не желая даже на секунду ощущать, будто теряешь над ним контроль. Ты делаешь то, о чём он просил: отдёргиваешь руку от двери, натягиваешь ремень и слушаешь щелчок. — Да брось, — легко толкаешь его пальцем в плечо. — Ты уже завёз меня так далеко. Может, уж стоит доехать до конца, как думаешь? — Ладно, — ворчит Жан, уже без особого сопротивления, прекрасно понимая, что всё равно бы проиграл. Как всегда. — Только потому что разворачиваться сейчас — значит зря спалить бензин. А он, между прочим, стоит чертовски дорого. — Говорит богатый мажор на своей роскошной тачке, — поддеваешь ты с кривой улыбкой, уходящей только в правый угол. — Признайся лучше: дело не в бензине, а в том, что я тебе начинаю нравиться, и ты хочешь провести со мной всё время на свете. Разве не так? Губа Жана дёргается — то ли сдерживает улыбку, то ли смех, но слишком быстро подавляет, чтобы ты успела понять. — Всегда одно и то же, — качает он головой, кладя ладонь на рычаг коробки передач. — Ну и кто из нас болтает ерунду? — Всё равно ты. По-другому ты вообще не умеешь со мной говорить, — заявляешь ты, и даже в темноте его «Мерседеса» замечаешь, как он закатывает глаза. — Тогда вообще не буду с тобой говорить, — бросает вызов он. — Дам своей заднице передышку. Как тебе? Ты поправляешь лямку платья, впившуюся в лопатку. — Отлично. Уверена, отдых не помешает, с учётом того, как часто ты её используешь. Он включает передачу, машина снова выезжает на дорогу. — Ага, — отвечает он самодовольно. — Задница реально болит. Может, разомнёшь её? Ты фыркаешь от его наглости: — Я тебе как врежу. Он смеётся: — Знаю. Я видел, на что ты способна в Стохессе, — ухмыляется своей фирменной ухмылкой. — А кто сказал, что я бы не хотел испытать это на себе? Ты давишь в зародыше смех, проводя языком по щеке изнутри. — Подкаблучник. Глаза Жана остаются на дороге, но уголок рта всё так же упрямо тянется вверх. Всё ещё самодовольно. — Шучу, дура. Ты смеёшься про себя, пока смех не сходит на нет. В салоне звучит музыка Cigarettes After Sex. Между вами и Жаном становится тихо. Единственные слова — голос навигатора и тексты песен. Это приятно. Спокойно. Ты начинаешь понемногу переставать ненавидеть тишину. Машина останавливается на только что загоревшемся красном. Твои глаза тут же выхватывают вывеску прямо напротив. Белые прожекторы освещают цветочную клумбу, а под ней раскинулись яркие алые и золотые цветы. В огромных серебристых буквах написано:

JOHN WAYNE AIRPORT.

В тот миг, когда ты читаешь эти слова у самого входа, дыхание сбивается, кровь перестаёт течь по венам, и всё внутри застывает, как лёд. Тишина между вами разрывается твоим голосом: — Что ты… — слова обрываются, не находя продолжения. Жан мягко прижимает губы друг к другу, пряча зарождающуюся гордую улыбку. Он проглатывает её, не давая показаться наружу. Ещё несколько минут в пути проходят в тишине. Он даёт тебе время переварить то, что происходит. Наконец вы подъезжаете к просторному пустому полю возле аэропорта. Ровная трава и редкие деревья, чьи крупные листья тихо шелестят от лёгкого ветра. Это парк под названием Astro Park, всего в нескольких кварталах от входа в аэропорт. Ты подаёшься вперёд к лобовому стеклу, ремень вытягивается. Внимательные глаза ищут недостающие куски загадки, пока в небе над тобой не пролетает огромный самолёт, низко и мощно заходя на посадку, гремящий в своей силе и величии. Остановившись у знака «STOP», Жан поворачивает голову вправо, чтобы взглянуть на тебя: — Ну что, догадалась? Ты в полном шоке, настолько, что электричество пробегает по всему телу, от головы до пят, будто гром, способный расколоть землю. Твои глаза распахнуты до предела, моргать они отказываются. Рот приоткрыт, но закрыться не может. Чистое изумление, обрушившееся на тебя, будто лишает человеческих функций. Твоё тело откидывается назад, и ты снова оседаешь в пассажирское сиденье. Смотришь на Жана — неверие написано на каждом движении твоего лица. — Смотреть на самолёты? — спрашиваешь ты, ища подтверждения своей догадки. Он кивает, отчего твоё ошарашенное выражение становится ещё сильнее. — Как ты… — обрываешься. — Когда ты… — снова недосказанность. Соберись, чёрт возьми, Т/И. Жан отвечает, уже прекрасно понимая, из чего складывались твои оборванные вопросы: — Там, в Sonic, когда ты пошла в туалет, я загуглил, есть ли в Тросте места, где можно посмотреть на самолёты. И нашёл это. Недалеко ехать, вот я и подумал, что можем заехать. — Он делает паузу, будто слегка колеблясь. — Ну… если ты хочешь. Твои глаза бегают по его лицу, будто пытаются вычитать причину в розоватом оттенке, проступившем на его скулах. — Я думала, это место тебе знакомо, что ты приходил сюда раньше с ребятами или что-то в этом духе. — Нет, — честно отвечает Жан, его голос звучит уверенно. — Никто из них тут не был. Только ты и я. Это место знаем только мы.

[ ♬ now playing ... somewhere only we know ; keane |

Ты продолжаешь смотреть на него, пытаясь разобрать его доброту на части, чтобы хоть как-то понять её, потому что сейчас твои мысли рассыпаны и кружатся, как в тумане. Большую часть своей жизни ты провела среди людей, чья жестокость казалась нормой. Их поступки убеждали тебя, что доброта — это не то, на что ты имеешь право. А если она и проявлялась, то лишь как валюта: за неё всегда требовали расплаты. То, что делает Жан сейчас — другое. Совсем другое. Это чистая, бескорыстная щедрость. То, что ты сама всю жизнь дарила другим, но никогда не получала обратно. До сегодняшнего дня. До этого момента. Впервые ты свободна от долга. Он сидит слева от тебя, весь в ссадинах и синяках, но рядом с ним ты чувствуешь защиту. Он бережно переписывает на твоём сердце новую главу сострадания, там, где его стены годами разрушались от пустоты и нехватки тепла. Будто он сажает корни смирения в тебе, и они начинают расти под светом его не навязанной заботы, оплетая твой позвоночник, удерживая тебя на ногах. В тех местах, где ты клялась, что жизнь больше никогда не пробьётся, где всегда будет темно, как оникс. Может быть, ты ошибалась. Может, в мире всё ещё есть добро. Может, есть хорошие люди. И, возможно, ты достойна жить в мире, где существует такое. Ты чувствуешь, что можешь расплакаться. Но знаешь — не получится. Наконец твой рот закрывается, а сердце становится горячим, как лавовый поток, разливаясь по телу. — Ты не должен был этого делать, — твой голос — лишь дуновение воздуха. Ты надеешься, что оно всё же пересечёт твои губы и дойдёт до него. И доходит. Жан ловит твои слова так, словно это единственное, чего он всегда ищет, независимо от того, как они звучат. Он продолжает вести машину через пустую парковку: — После всего дерьма, что произошло сегодня, я подумал, что тебе пригодится хоть что-то приятное. — Он мельком смотрит на тебя, потом возвращает взгляд на дорогу. — Я знаю, это не та парковка и не тот аэропорт, что в Стохессе. И знаю, ощущения будут другими. Возможно, это и близко не сравнится с тем, что у тебя было раньше. Но даже если это не так, как с твоим братом… я всё равно надеюсь, что это будет хотя бы немного нормально. В салоне воцаряется тишина. Шок снова парализует твой язык. Скажи что-нибудь, Т/И. Что с тобой не так? Ты просто сидишь в его машине и таращишься, как идиотка. Но даже с внутренними упрёками голос остаётся зажатым в горле. Год ты училась говорить то, что думаешь, и всё же иногда — вот так — голос снова предательски прячется, вцепившись когтями в твое горло. Жан слегка наклоняет голову вбок и нарушает молчание: — Ну и что думаешь, Т/И? — его голос становится тише, в нём слышится лёгкая неуверенность. Он нервничает из-за того, что выбрал это место. А твое молчание только усугубляет. — Хочешь посмотреть самолёты со мной? Его слова повторяются в твоей голове, как заевшая пластинка: «Хочешь посмотреть самолёты со мной?» Когда ты в последний раз слышала это? Простая, искренняя фраза, которую ты давно похоронила вместе с другими вещами, по которым тоскуешь. А вот она снова. Теперь ты не должна скучать. Радость и восторг нахлынули стремительно, словно всегда искали путь к тебе. Ответ для тебя очевиден. Слишком долго прошло. Ты тосковала, мечтала снова испытать это — маленькое занятие, которое приносило столько счастья тебе и Лукасу в те ужасные годы под властью пьяного отца в Стохессе. День, когда Лукас умер, стал днём, когда ты перестала. Любимая традиция умерла вместе с ним и с частью тебя. Сегодня у тебя есть шанс вернуть её, оживить кусочек брата. Твой голос наконец сдается и выходит наружу: — Да, — говоришь ты. — Хочу. Очень хочу. Твои слова звучат слишком поспешно, но ты не можешь иначе. Шок сменился живым восторгом, почти чрезмерным. Жан принимает твой ответ. И улыбается. Тепло этой улыбки проникает в тебя насквозь. Жан. Улыбается. Две эти вещи всегда идут рука об руку, хотя встречаются они редко. Но когда это всё-таки происходит, когда счастье стучится в сердце Жана и он позволяет этой чистой радости войти внутрь, пусть даже всего на миг, — кажется, будто мир, расколовшийся надвое, можно снова зашить. Ты становишься свидетелем этого и в голове остаётся лишь одна мысль, как назойливая зараза, разъедающая самые уязвимые места сознания: ты хочешь, чтобы счастье было единственным чувством, которое Жан когда-либо испытывает. Но несмотря на твои внутренние желания, ты видишь, как его улыбка постепенно гаснет. Не без борьбы — словно Жан сам хочет её удержать, но не верит, что имеет право. И хотя изгиб его губ исчезает, мысль о его безусловном счастье остаётся в тебе так, будто её вырезали острым ножом прямо на кости твоего черепа, прижгли и сделали вечной. Если бы тебе дали шанс найти что-то одно в этом мире, что принесло бы Жану постоянную радость, ты сделала бы всё, что угодно, лишь бы он это получил. Ты бы искала это. Ты бы шла за этим хоть через океан. Нет предела тому, что ты готова сделать ради человека, который заслуживает знать, что такое покой. «Что делает Жана счастливым?» — думаешь ты. — «И что мне нужно сделать, чтобы он это получил?» Ответа у тебя пока нет, но ты надеешься, что однажды он придёт. В тот день ты тоже сможешь быть счастлива. — Я припаркуюсь здесь, — говорит Жан, плавно нажимая на тормоз. — Но сайт, который я смотрел, сказал, что к лучшей точке обзора нужно пройтись через поле. Ты не против? Ты киваешь энергично, твой азарт всё ещё не уходит. Жан, сжав губы, глухо хмыкает — знак того, что он принял твой безмолвный ответ. Руль поворачивает вправо, фары разрезают ещё кусок зелёной равнины. Машина останавливается на краю, у самого поля. Он нажимает на чёрную кнопку зажигания, мотор стихает. Гаснет свет салона, уступая место ночи. Ты тянешься за бутылкой воды из дверного кармана, а Жан выходит первым. Следом выходишь и ты. Закрываешь дверь и вдыхаешь глубоко — лёгкие наполняются холодным ночным воздухом, тело растягивается, мышцы отзываются облегчением. Вдалеке в небо поднимается самолёт, только что взлетевший из аэропорта, и ты провожаешь его взглядом. — Подожди секунду, — голос Жана возвращает твоё внимание. Он обходит машину и открывает багажник, исчезая в его глубине. Слышно, как он что-то ищет. Потом выпрямляется, его голова появляется над поднятой крышкой. — Иди сюда, — он машет перевязанной рукой. — Ты мне нужна. — Слово пропустил, — мягко замечаешь ты. Ты глубоко вдыхаешь, разглаживая складки на жёлтом платье. Жан тяжело выдыхает, словно раздражённо, но сдаётся: — Пожалуйста. — Так-то лучше. Довольная тем, как легко он согласился выдать это маленькое «пожалуйста», ты подходишь к нему. Он держит в руках свой огромный бейсбольный свитшот с номером 21 — тот самый, что был на тебе прошлой ночью. — Держи. Я не знал, понадобится он тебе или нет, но на всякий случай захватил. — Жан протягивает его. — Дай мне воду, чтобы ты могла надеть. Не хочу, чтобы ты замёрзла. Одна только забота в его голосе согревает сильнее любой одежды. Ты принимаешь свитшот, отдавая ему бутылку. Улыбаешься, благодаришь за очередной акт доброты. Жан лишь коротко отвечает, что это не проблема. Ткань мягко ложится в твои ладони, толстый хлопок приятно щекочет кончики пальцев, чуть онемевшие от ночного холода. Ты натягиваешь свитшот — и его тепло тут же заменяет холодный воздух. Протянув голову сквозь капюшон, ты замечаешь, что Жан смотрит на тебя — неподвижно, пристально. — Опять смотришь? — дразнишь ты. — И ведь даже не под кайфом. Пора перестать использовать это как оправдание. Или ты, может, стащил косяк у Эрена, пока я не видела? Жан облизал губы и протянул тебе обратно бутылку. — Ага. Поймала. Я успел тяпнуть. — Его рука тянется к шнурку свитшота, случайно заправленному внутрь. Костяшки его пальцев касаются твоей кожи, прямо там, где горло соединяется с грудью. Лёгкое движение — и шнурок падает вниз, а его рука отступает. Ты машинально трогаешь это место, будто бы поправляя свитшот, но на самом деле стираешь обжёгший след от его прикосновения. Ты устала от того, как он заставляет тебя гореть. Но стоит огню угаснуть, ты ищешь его снова. — И даже не поделился? — твой голос звучит укоризненно. — Ты понимаешь, что это предательство уровня «топ-10 в аниме»? Жан криво ухмыляется: — Не строй из себя удивлённую. Думаю, тебе уже говорили, что я жадный на травку. Я вообще не любитель делиться. Ты пожимаешь правым плечом, почти самодовольно. — Может, это и так, но, честно говоря, я не уверена, что смогу когда-нибудь простить тебя за такое. Мы ведь только начали дружить, а я ожидала более доверительного фундамента для начала. — Да ну? — он резко выдыхает носом, будто смеясь. — И что ты хочешь, чтобы я сделал, Т/И? Чтобы я умолял тебя о прощении на коленях, пока не посинею к чёртовой матери? Улыбка сразу появляется на твоих губах, но, прежде чем успеваешь ответить, Жан считывает выражение твоего лица и спешит отыграть назад: — Даже не вздумай отвечать, — отрезает он. Ты цокаешь языком: — Слишком поздно. Ты сам это сказал, не я. Так что давай, Жан, — твой взгляд скользит вниз, потом снова встречает его глаза. — Я жду. Посмотрим, как хорошо ты смотришься на коленях, где мужчине и положено быть. Его лицо меняется, шея напрягается. — Не трать дыхание. Я прикалывался. Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к унижениям, — говорит он жёстко. — Я уже говорил тебе это. Не заставляй повторять. Ты закатываешь глаза. — Да знаю, знаю. Но ведь всегда можно начать, — замечаешь ты хитро. — Знаешь, как говорят? — Нет. И что же? — Жан щурит глаза, его ресницы почти скрывают белки, он осторожно проверяет почву разговора. — Или мне вообще лучше не спрашивать? Улыбка остаётся, чёткая, резкая. — Что практика всегда приводит к совершенству, — твои слова сладки, словно их можно попробовать на вкус. — А ты ведь не из тех, кто соглашается быть вторым? — Иисус Христос… — бормочет он, любимые его два слова. — Хватит уже. У меня башка трещит. Он отстраняется и наклоняется в багажник за чем-то ещё. Ты решаешь подлить масла в огонь. Уронив улыбку в кулак, роняешь бутылку воды. Она глухо падает на бетон, и звук смятой пластиковой бутылки заставляет Жана замереть. Он опускает голову, замечает, как бутылка закатилась под машину, а потом бросает на тебя взгляд через плечо. — Чёрт, Т/И. Поаккуратнее. — Прости, — отвечаешь ты, хотя извинением это назвать нельзя. Жан опускается на колени, ладонями упираясь в асфальт, чтобы заглянуть под машину. Вытягивает руку, достаёт бутылку. Поднимается, выпрямляется, оставаясь на коленях перед тобой, и протягивает её вверх: — Держи. В следующий раз держи крепче. Ты принимаешь бутылку и наконец позволяешь себе улыбнуться — хитро и молчаливо. Жан считывает её так, словно губы твои заговорили сами. — Пиздец… — шепчет он. Поднимается, делает шаг ближе, теперь уже возвышаясь над тобой. Его глаза сужаются, лоб морщится от напряжения. — Ты ведь специально это уронила, да? Ты скрещиваешь руки на груди, гордо выпрямляясь. — Просто захотела посмотреть, как ты выглядишь на коленях ради меня, Жан. Вот и всё. — Улыбка остаётся, довольная, победная. — Очень тебе идёт, если вдруг сомневался. — Не верю, что я повёлся на твою хуйню, — ворчит он. Тянется к завязкам худи, резко дёргает их, и капюшон стягивает твоё лицо, оставляя маленькую щёлку. — Ненавижу тебя. Ты выглядываешь из этой щёлки: — И я тебя ненавижу. — А как ты вообще знала, что я полезу её поднимать? — Он наматывает шнурок на палец. Ты морщишь нос и пожимаешь плечом: — Очень хорошее чутьё, — отвечаешь, а он закатывает глаза. — Жалеешь, что решил подружиться со мной? — Жалею. С первой секунды понял, что это ошибка, — произносит он твёрдо, но уголок его губ предательски дёргается вверх. Он отпускает шнурки, и капюшон возвращается на место. Ты освобождаешь капюшон руками и спрашиваешь: — Если бы мог, ты бы передумал? — Ни за что, — бросает он, снова копаясь в багажнике. — Всё равно в последнее время я не умею делать хорошие выборы. Он стоит спиной, и не видит твоей улыбки. Ты замечаешь сбоку прозрачный контейнер, полный его вещей. Внутри — холсты, краски, кисти, ручки, и ещё множество инструментов для его творчества. Это должно быть то самое место, где он взял ручку, чтобы подписать полароид, который вы сделали вместе. Твои глаза снова двигаются. Рядом с ящиком лежит куча бейсбольного снаряжения. Тёмно-синяя бейсболка с вышитой белой буквой T, обведённой тонкой оранжевой строчкой. На загнутом козырьке — два светлых пятна от постоянного ношения. Две использованные биты Slugger, обе чёрные с серебряными буквами, рядом с ними чёрный шлем и большая коричневая перчатка Rawling, переплетённая толстой чёрной нитью. Твой взгляд чуть смещается глубже в ту же кучу. Ты прикусываешь внутреннюю сторону щеки, а желудок падает вниз, когда видишь большую тёмно-коричневую ловушку для кэтчера и чёрный шлем с решёткой. Не нужно и секунды, чтобы понять, чьими они были. Твои глаза жгёт изнутри, когда ты читаешь чёрную вышивку на задней стороне перчатки, в нижнем правом углу.

M.B.

7

Каждый дюйм, всё это — вычищено и отполировано. Легко принять за новое. Но ты точно знаешь, кто всё это время ухаживал за этим снаряжением. Сохранял его в идеальном виде — ради того, кто уже никогда не выйдет на поле. Разница между вещами Жана и Марко — как день и ночь. У Марко всё почти сияет, видно, что всегда содержалось в порядке. У Жана же снаряжение обшарпанное, грязное — но это следы использования, знак, что оно живёт. Может ли быть, что Жан до сих пор тренируется? В одиночку? Когда больше не с кем разделить любовь к игре, в которой он был так силён? Очевидно, что его багажник — это место безопасности, где он хранит то, что любит, подальше от чужих глаз. В тебе поднимается грусть. Становится почти тошно, и ты отворачиваешься, тяжёлые от сочувствия глаза отрываются от увиденного. Твой взгляд плавно смещается влево — туда, где лежит серая сумка-мессенджер с тёмно-коричневой кожаной отделкой. На ней — два случайных белых мазка краски по бокам снизу и несколько чёрных брызг тут и там. Клапан отогнут, и содержимое выглядывает наружу. Несколько вещей рассыпались: пара альбомов для рисования, открытая коробка цветных карандашей и кое-что ещё. Книга. Мягкая обложка. Над пропастью во ржи. Ты перечитываешь название, боясь, что глаза тебя обманули. Но нет. Это действительно "Над пропастью во ржи". Горло сжимает, дыхание сбивается. — Готова? — спрашивает Жан. Его голос вырывает тебя из оцепенения. Ты поднимаешь взгляд: он стоит рядом, держа под мышкой идеально сложенное жёлтое одеяло для вас двоих. Он кладёт руку на багажник, собираясь закрыть, но ты мягко хватаешь его за рукав и чуть потягиваешь ткань. — Подожди, Жан. Он замирает и смотрит вниз на тебя: — А? Ты отпускаешь его рукав, засовываешь бутылку воды в передний карман его худи, освобождая руки, и тянешься к книге. Он замечает, но не мешает. Выпрямившись, ты держишь её обеими руками. Большим пальцем пробегаешь по страницам. Они усеяны закладками, заметками на полях, стикерами. Какие-то страницы пустые, другие исписаны полностью. Не может быть. Он что, делает пометки? Жан. Делает. Аннотации. Ты привыкла видеть свои мысли, оставленные на страницах книг — следы твоего ума, твоих чувств, подчеркнутые маркеры и скобки. А теперь — его мысли. Ты закрываешь книгу, оставляя их при нём, и тихо спрашиваешь: — Ты читаешь это? Жан, всё так же держа одеяло, принимает книгу свободной рукой. Большим пальцем проводит по страницам, не глядя на тебя. — Во второй раз, — признаётся он. — Да. У тебя перехватывает дыхание. — Но ты же говорил, что больше не читаешь. — Твой взгляд всё ещё держит его. Он снова проводит пальцем по углу страниц. — Ключевое слово — больше, Т/И. — Он резко поднимает голову, встречаясь глазами с тобой, и останавливается. — Я ведь не говорил, что перестал читать навсегда. Ты моргаешь. — Что заставило тебя выбрать «Над пропастью во ржи»? — спрашиваешь ты почти нерешительно. Это ведь не потому, что ты когда-то рассказывала ему о ней, правда? Это просто совпадение. Должно быть совпадение. — Ты сама посоветовала, помнишь? — отвечает он, разрушая все твои внутренние догадки. — Когда я помогал тебе собирать вещи. Ты моргаешь, ошеломлённая его честным признанием. — Нет, я помню. Я просто… — слова путаются на языке. Ты делаешь вдох и пробуешь снова. — Я просто думала, это была болтовня ни о чём. — Так и было, — он бросает книгу обратно в сумку через плечо. — Но ты сказала, что она тебе нравится и что это одна из твоих любимых. Мне пришлось проверить, действительно ли ты разбираешься, и могу ли я тебе доверять. Или твой вкус в книгах на самом деле дерьмо. — Ну и что? — поднимаешь на него глаза сквозь ресницы. — Ты решил? Ты можешь доверять мне? — Судя по тому, что я читаю её уже второй раз, да, — говорит он, его глаза так же честны, как и слова, срывающиеся с его губ. — Я могу тебе доверять. В твоём сердце рождается нечто новое, как будто его слова собрались в единое целое и превратились в волну исцеления. — Хорошо, — отвечаешь ты. — Я на это и надеялась. — Почему, как думаешь, я просил список твоих любимых книг на днях? — он закрывает багажник. — Мне нужно новое чтиво, и если я доверяю тебе с «Над пропастью во ржи», значит, доверюсь и со всеми остальными. — Прядь волос падает ему на лицо, прямо между глаз. Ты хочешь сказать так много, но ни одно слово не может точно выразить то, что чувствуешь. — Я скоро дам тебе список, — обещаешь ты. Жан откидывает прядь резким движением. — Я рассчитываю на это. Не думаю, что смогу выдержать Холдена с его моральной серой зоной в третий раз. Бедняге нужна серьёзная терапия. — Его машина коротко сигналит при блокировке, фары мигают. — Пошли, — требует он, начиная идти. Без колебаний ты подстраиваешься под его шаг. Стоит вам ступить на поле, как ты начинаешь вертеть головой, впитывая окружающую атмосферу. Деревья высокие, разбросанные, переливаются из зелёного в осенние коричневый и оранжевый, меняясь вместе с сезоном. Трава длинная и ярко-зелёная. Она мягкая под ногами, совсем не такая, как жёсткая, сухая, которая хрустит под подошвами. В некоторых местах пышно растут клеверы. По ухоженности природы здесь видно, что за местом следят. — Ты когда-нибудь делал это раньше? — спрашиваешь ты, вдыхая запах свежей природы, шагая рядом с Жаном. — Просто сидел и смотрел, как пролетают самолёты? Жан качает головой, его рука слегка задевает твою. Воздух между вами будто сопротивляется, не желая исчезнуть. — Нет. Не так. Я и не знал, что люди вообще этим занимаются. Кроме тех случаев, когда просто случайно видишь их в небе. — Ну и хорошо. — Оба уголка твоих губ поднимаются, складываясь в улыбку. — Да? — отзывается Жан, глядя сверху вниз на тебя. — Почему это хорошо? Ты поднимаешь на него глаза: — Потому что я собираюсь изменить твою жизнь. Он прижимает одеяло к груди, его руки, больше похожие на мускулы и жилы, чем на кости, перекрещиваются спереди. — Поверю в это дерьмо, только когда увижу. Ты тихо смеёшься, снова устремляя взгляд вперёд. — Не переживай, долго ждать не придётся. Моё влияние на людей быстрое. Уверена, ты и сам это уже понял — на личном опыте. Твои слова звучали как шутка, без капли серьёзности. Но Жан всё равно принимает их всерьёз. — Да. Я знаю, — произносит Жан, и его ответ застаёт тебя врасплох. — Это лишь одна из многих вещей, которые я начинаю понимать. Любопытство пронзает тебя, но слов в ответ не находится. Зная, какой он, ты понимаешь — эти слова и так уже слишком уязвимы. Поэтому ты позволяешь им остаться в воздухе, не рушишь их своими. Через несколько минут ходьбы вы находите идеальное место посреди зелёного поля. Вдалеке угадывается взлётная полоса аэропорта. Она слишком далеко, чтобы её можно было рассмотреть, но ты знаешь — она там. Жан разворачивает большое жёлтое одеяло и аккуратно раскладывает его на траве, а ты стоишь рядом, спрятав руки глубоко в карманы его худи. Он занят делом, а ты спокойно ждёшь — и тишина между вами оказывается удивительно уютной. Ты поднимаешь голову, вглядываешься в небо, где в белых клочьях облаков пока пусто, и молча ждёшь, когда появится первый самолёт. В груди поднимаются воспоминания о Лукасe, но вместо боли они наполняют сердце тёплыми волнами. Жан был прав — это другое. Без брата рядом всё воспринимается иначе, но не хуже. Здесь нет ни капли грусти, лишь чувство облегчения: возможность вспомнить Лукаса, сохраняя моменты, что вы разделяли. — Готово, — доносится до тебя голос Жана. Ты опускаешь взгляд и видишь его на корточках, он разглаживает края одеяла, готовя место для тебя. Он поворачивает голову, руки висят меж колен, взгляд поднимается прямо к тебе. — Можешь садиться, — кивает он. — Спасибо, — на губах рождается благодарная улыбка. Ты показываешь в сторону. — Но надо развернуться так, чтобы видеть самолёты, когда они идут к аэропорту. Тогда ощущения совсем другие. Ты обходишь его и садишься на одеяло, спиной к далёкому аэропорту Джона Уэйна. — Ты эксперт, — доверяя твоему опыту, Жан садится рядом справа. — Теперь остаётся только ждать, — говоришь ты, откинув голову к пасмурному небу. — Я… — Жан нервно проводит рукой по волосам, пальцы зарываются в пряди. — Я принёс тебе кое-что ещё. — Да? — ты выравниваешь голову и смотришь на него, в животе щекочет волнение. — Что именно? Он откидывается чуть назад, роется в кармане и вытаскивает небольшой бело-красный пакет. Лёгким движением кидает его тебе на колени. Ты опускаешь взгляд и читаешь надпись: Strawberry Swisher Sweets. Уже надорванный сверху пакет позволяет достать плотно скрученный blunt, запах марихуаны сразу заполняет воздух. — Индика, — поясняет Жан. — Твоя любимая. Ты поднимаешь глаза на него, а он всё так же смотрит прямо на тебя. Он вообще когда-нибудь отводит взгляд? Губы сами приоткрываются, но он опережает твой ответ: — Я знал, как сильно ты не хотела возвращаться в Стохесс. Утром, после пробежки с Эреном, когда ты с Конни были не дома, я упаковал его. Не знаю… просто подумал, что тебе может пригодиться что-то, чтобы снять напряжение. Это помогает от моей тревожности. Может, поможет и тебе. Улыбка благодарности сама прорывается на твои губы, несмотря на попытку её скрыть. — Это твоё предложение руки и сердца? Звучит чертовски романтично. — Чёрт, Т/И, — Жан почти морщится. — За такие слова возвращай обратно. — Ну ты понял, что я шучу, — смеёшься ты, зажимая blunt между пальцами. — Спасибо, Жан. За всё это. Я ценю больше, чем могу сказать. — Да, не упоминай, — кивает он, убирая руку к себе на колени. — Вообще-то я собирался взять всё, если ты захочешь сама скрутить, ведь ты вечно трындишь про то, какая ты независимая. Но, раз уж ты всё ещё новичок, я понял, что ты всё испортишь, а добро Зика переводить зря я не мог. — Я независимая, — ты мягко хлопаешь его по колену. Спорить насчёт того, что могла бы накосячить, ты не стала, шанс действительно был. — Зажигалка? — Да, есть, — отвечает он. Его тело слегка подаётся вперёд, пока ты зажимаешь плотно скрученный блант губами. Он вытаскивает из переднего кармана синюю зажигалку. Ты уже собираешься протянуть руку, но он опережает. Щёлкает, зажигает — оранжевое пламя освещает его лицо в ночной темноте. — Иди сюда, — требует Жан. Его голос звучит тяжело, будто исходит прямо из груди. В его голосе есть собственная гравитация. Он тянет тебя, не оставляя ни малейшей возможности сопротивляться. Ты склоняешься ближе. Он подносит огонь к кончику. Пламя танцует. Ты глубоко вдыхаешь, дым укутывает лёгкие тёплым одеялом, вкус оседает на языке. — Вот так, — тихо выдыхает он, наблюдая за каждым твоим движением. — Именно так. И каждый раз, когда он говорит подобное, тебе кажется, будто стоишь на краю обрыва и вот-вот сорвёшься в пустоту, полную чего угодно. Он убирает зажигалку, а ты отклоняешься назад, выпускаешь белое облако дыма. — А у тебя есть? — спрашиваешь, подняв блант в знак. — Не-а, — он прячет зажигалку обратно в карман. — Взял только для тебя. Думал, если всё пойдёт к чертям, то тебе это нужнее, чем мне. Ты делаешь ещё одну затяжку. Поднимаешь свободную руку и мягко кладёшь её под его подбородок. Он позволяет тебе коснуться себя без вопросов. Ты аккуратно поворачиваешь его голову, чтобы ещё раз осмотреть ушиб. Глаза сужаются, когда ты рассматриваешь синяк, проступающий на коже — след от удара отца. Грубый, громкий, чужой. — После того, как всё вышло, я даже не уверена, что это правда, — в сердце густая грусть и гора ненужных извинений. Зная, что Жан не хочет снова их слышать, ты сдерживаешь слова. Ты убираешь руку и протягиваешь ему блант. — Давай вместе. — Ты уверена? — Он опускает взгляд на твой жест, потом снова поднимает глаза. — Конечно. Это же твоя трава, — ты киваешь, подтверждая. — И вообще, мне даже больше нравится курить с тобой. Глаза Жана широко раскрываются. Словно он не ожидал такого услышать. Но тут же моргнув, он возвращает им обычный вид. — Ладно, если без всякой фигни, — он берёт идеально скрученный блант и слегка постукивает пальцем по краю, сбивая пепел, — мне тоже нравится курить с тобой. Тебя разливает тепло. Ты убеждаешь себя, что это от травы. Но знаешь — нет. Он зажимает блант губами, глубоко вдыхает. Ты смотришь, как его губы мягко облегают край. Даже среди запаха дыма и ночи ты улавливаешь только его. — Хочешь кое-что узнать? — спрашивает Жан. Он выпускает облако, протягивает тебе. — Нет. Скажи, — отвечаешь ты, забирая его. — Я много слышал о тебе от Саши, ещё до того, как ты сюда переехала. Она никогда не умолкала о тебе. Всё твердила и твердила про девчонку, с которой каждый день проводила время. Про свою лучшую подругу детства, которую она так сильно любила, особенно когда выпивала. Иногда доходило до того, что мне казалось — я уже будто знаю тебя, — он проводит костяшкой указательного пальца по спинке носа. — Но ты совсем не такая, какой я тебя представлял. Твой взгляд остаётся твёрдым, а на губах появляется чуть пугающая улыбка. Дым просачивается сквозь зубы, размывая ночь, пока воздух не пожирает его. — Что ты хочешь этим сказать? Я разочарование по сравнению с тем, как Саша меня нахваливала? Даже страшно представить, что она там наговорила. Жан тихо вдыхает и выдыхает, собирая мысли, а потом говорит: — На самом деле я хотел сказать, что ты лучше, чем я думал. — Он снова делает паузу, меняя позу. — Думаю, в этом дурацком мире не существует ни одного мозга, который смог бы представить себе такого человека, как ты, и при этом передать это по-настоящему. Они могут пытаться, но всё равно провалятся. Как и я. Затылок у тебя словно прошили сотни острых иголок. — Ты сейчас чересчур честный, Жан. Это трава так быстро подействовала? — Ага. Разве ты не знала? Я же полный слабак, — он бросает саркастически. Потом качает головой. — Нет. Честно. Ты ведь сама сказала, что ненавидишь лгунов. Так что что мне ещё остаётся, кроме как быть честным с тобой? — Я люблю честных людей, — ты снова затягиваешься. Снаружи ты спокойна, а внутри сердце колотится так сильно, что ты слышишь, как оно отдаётся в ушах. Вы ещё несколько минут перекатываете косяк из рук в руки, болтая о всякой ерунде, пока он не догорает. Теперь ты находишься в идеальном состоянии кайфа — расслабленная и умиротворённая. Жан ненадолго уходит, чтобы выбросить окурок и упаковку от «Swisher». Он сказал, что не любит мусорить. Это плохо для экологии, а миру и без того хватает проблем. Как что-то такое может сделать человека ещё привлекательнее? Жан возвращается. — Когда в последний раз ты этим занималась? — он усаживается рядом, чуть ближе, чем прежде. — Ну, всем этим «полетом». Губы пересохли, поэтому ты открываешь воду, делаешь глоток и глотаешь. — Давненько, — отвечаешь. — Больше года. — Скучала? — спрашивает он, устраиваясь удобнее на жёлтом пледе. — Ещё как. Даже больше, чем я думала, — ты делаешь ещё глоток, но, прежде чем закрыть бутылку, протягиваешь её ему. — Хочешь? — Спасибо. — Он кивает. — Сделаю «водопадом». Ты качаешь головой. — Пей нормально. Не впервой же нам целоваться, сам понимаешь. Он крутит крышку пальцем по кругу. Лицо напрягается, язык проводит по внутренней стороне нижней губы. Он молчит, но видно — в голове у него целый шторм. Твои брови хмурятся. — Почему ты так на меня смотришь? — Так как? — Как будто целоваться со мной — это то, о чём ты не хочешь вспоминать. Жан раздражённо трясёт головой. — Вспоминать? — он почти усмехается. — Господи, Т/И. Мне не нужно вспоминать. Такое невозможно забыть, — его голос честный и твёрдый. — Поверь, я, чёрт возьми, пытался. Он подносит бутылку к губам. Его губы касаются того места, где только что были твои. Он начинает пить, проглатывая вместе с водой и все слова, которые не решается сказать. Ты начинаешь чувствовать тревогу. Не зная, что ответить, остаёшься молчать и начинаешь ковырять траву пальцами. Голова опускается вниз, к земле, и тут твой взгляд цепляется за что-то. Ты вгрызаешься пальцами в траву и вытаскиваешь её. — Смотри. Жан бросает наполовину пустую бутылку на плед у своих ног. — Что нашла? — спрашивает он, наклоняясь, чтобы заглянуть тебе через плечо. Ты поворачиваешь верхнюю часть тела, скручиваясь к нему лицом, и, не заметив, что он придвинулся ближе, сбиваешься с дыхания от неожиданности. Твое плечо прижимается к его твердой груди, а его левая ладонь упирается в одеяло прямо за тобой, рука тянется вдоль твоей спины. Все запахи, из которых складывается он как человек, мгновенно заполняют твои легкие, и ты — против воли — начинаешь находить в них утешение. Напряжение, которое нарастает внутри тебя, будто застряло в самом горле — словно именно там ему и положено быть. Ты сглатываешь, выталкивая эту упрямую тяжесть, не желая оставлять её при себе. — Одуванчик, — отвечаешь ты, стараясь отмахнуться от нарастающих ощущений и протягивая находку ему, белый пух колышется на ветру. — Да? — брови Жана удивлённо поднимаются, он отстраняется, чтобы дать тебе пространство, и вытягивает ладонь. — Дай посмотрю. Ты подчиняешься, кладёшь цветок ему в руку, прямо на перевязанную повязкой кожу. Он берёт другой рукой, подносит ближе к лицу. Его внимательный взгляд изучает находку. Он проводит пальцами по мягким белым волоскам. Твои глаза следят за лёгким танцем семян под его движениями. — Загадай желание, — предлагаешь ты, переводя взгляд на его лицо. Он слегка усмехается, но в голосе слышится тень усталости: — Я не особо верю в желания, Т/И. Пробовал раньше — никуда это не привело. Сердце болезненно сжимается: ты вспоминаешь все собственные несбывшиеся надежды и разбитые ожидания. И, хочешь ты того или нет, слова Жана отзываются внутри слишком близко. Но ты решаешь сохранить лёгкость момента: — Ты зануда, — выдыхаешь ты. — Давай сделай исключение. Вдруг желание исполнится. А если нет — считай, что я заставила тебя сделать самую приторную глупость в мире. Можешь возненавидеть меня ещё сильнее. Его глаза отрываются от одуванчика и встречают твои. — Мой прогноз — второй вариант, — сухо бросает он. — Да просто потому, что тебе нужен повод ненавидеть меня. — Ты смеёшься, выдыхая воздух. — Ну да, и что? — парирует он и слегка толкает тебя локтем. — Дурак, — закатываешь глаза, толкая его в ответ. — Просто попробуй. Его челюсть напрягается, в глазах читается упрямство. — Т/И — твое имя становится его возражением. Ты отвечаешь так же спокойно, почти с вызовом: — Жан. Оба имени повисают в воздухе. Взгляды скрепляют тишину сильнее любых слов. Вздохнув, он будто сдаётся. Его плечи расслабляются. — Чёрт… — пробормотал он, перекатывая стебель между пальцами. — Не знаю, как ты снова заставила меня сделать эту жалкую фигню. Ты снимаешь капюшон и поправляешь ленту в волосах. — Можешь сказать “нет”. Или перестать ныть и загадать своё тупое желание. Он закатывает глаза, но отказа не следует. Вместо этого Жан подносит одуванчик к губам, глубоко вдыхает и выдыхает. Белый пух взлетает в воздух, унося его молчаливое желание прочь. — Что загадал? — поворачиваешься ты к нему. Он бросает на тебя взгляд. — Если скажу, не сбудется. Это же правило, Т/И. — Ладно, ладно. Просто хотела тебя поддеть. — Ты смеёшься, понимая, что он прав. Жан отпускает пустой стебель, тот исчезает где-то в траве. — Давай так, — говорит он, протягивая руку. — Если желание когда-нибудь сбудется, я скажу тебе, о чём оно было. Обещаю. Ты встречаешь его ладонь своей. — Кажется, у вас в компании принято постоянно заключать сделки и пари. — Верно, — усмехается он, его пальцы крепко обхватывают твою руку, и даже сквозь повязку тепло обжигает так же, как раньше. — Но с тобой такие обещания я люблю больше, чем с кем-либо ещё. Струны твоего сердца натягиваются, завязываясь в узел, который ты знаешь — никогда уже не развяжешь. Он энергично трясёт твою руку, но в этом движении есть и скрытая нежность. Две вещи, которые ты и не думала, что могут ужиться вместе, но как-то уживаются. — Твоя очередь, — говорит Жан. — Теперь ты должна загадать желание. Это только честно. Если я вынужден заниматься этой тупой романтической фигнёй, то и ты тоже. Ты двигаешься, оглядываешь пространство вокруг, но кроме одного жёлтого одуванчика за твоей спиной в траве ничего нет. Повернувшись, ты тянешься назад, выдёргиваешь его и снова обращаешься к нему: — Больше нет никаких. На него нельзя загадывать желание, но он жёлтый и красивый, так что жаловаться не буду, — произносишь с лёгкой улыбкой. — Знаешь, что они символизируют? Он вытягивает ноги перед собой: — Понятия не имею, — сдаётся он. — Что? — Счастье и надежду, — отвечаешь, чуть нахмурившись, словно сомневаешься. — По-моему, или что-то вроде того? — твои черты расслабляются, и ты улыбаешься, протягивая одуванчик. — Я точно не помню, но тебе стоит оставить его себе. Он смотрит на тебя, принимая цветок: — Да? Ты и правда всё знаешь, да? Литература. Анатомия. Вся эта символическая чушь. А я-то думал, что Армин — мозг в этой тупой компании. Улыбка остаётся на твоём лице: — Кому-то же надо составлять ему конкуренцию. И ты сам прекрасно знаешь, что это не будет Саша или Конни. — Особенно Конни, — он тихо смеётся, удерживая одуванчик между пальцами. — Так это твой способ намекнуть, что мне нужно больше счастья и надежды, да? Ты качаешь головой, уголок губ поднимается в лёгком смешке: — Нет. Просто подумала, что он будет напоминать тебе о том, как тебе повезло, что я переехала в Трост и случайно встретила Сашу, потому что теперь у тебя есть уникальный шанс знать меня, — ты слегка толкаешь его локтем. — Я знаю, что ты мечтал познакомиться со мной, после всех её историй. — Хватит, Т/И, — предупреждает Жан, но всерьёз твои слова не опровергает, покручивая жёлтый одуванчик между пальцев. — А можешь и не держать его, мне всё равно, — твои плечи поднимаются, пока ты теребишь шнурок его худи. — Я же знаю, что ты говорил — ты не особо сентиментален. — Я оставлю его… наверное, — в его голосе звучит будто обязанность, но глаза выдают желание. Он останавливает движение и держит цветок неподвижно. — Просто чтобы не обидеть тебя. — Он достаёт телефон из кармана и снимает прозрачный чехол. Ты удивлена его решению сохранить подарок, но не подаёшь вида: — Ты же знаешь, я не настолько обидчива, Жан. — Ты твердо смотришь на него. — Не ври. Ты просто хочешь напоминания обо мне, да? Жан кладёт одуванчик прямо в центр задней панели телефона, аккуратно закрывая логотип Apple. — Только чтобы помнить, как сильно я тебя ненавижу, — произносит он и защёлкивает прозрачный чехол, плотно зажимая стебель внутри. — Ты худший друг, что у меня когда-либо был. Ты смотришь на заднюю крышку телефона с вложенным цветком, и твоё сердце переполняется теплом: — Отлично, — уголок твоих губ поднимается в мягкой улыбке. — Потому что ты тоже худший друг, что у меня был. И снова, после твоих слов, Жан улыбается. Улыбка держится недолго, но это та редкость, которую всегда стоит ценить. Вдруг вдали раздаётся знакомый звук самолёта. Ты с восторгом отворачиваешься от Жана, поднимаешь голову к небу и видишь мигающие огни, приближающиеся к земле. — Жан, самолёт летит. Смотри! — твоя рука резко взмывает в небо, улыбка становится в десять раз шире. В голосе чистое возбуждение, оно заполняет каждую клеточку твоего тела. — Видишь его? Глаза Жана скользят по твоей руке к небу, а затем возвращаются к твоему лицу. Его взгляд мягчеет, когда он видит, как радость переливается из тебя прямо в его мир. — Да, — говорит он. — Я вижу. — Но смотрит он только на тебя. Ты этого не замечаешь — слишком поглощена происходящим. Отводя руку от неба, ты кладёшь ладонь на его грудь, прямо на сердце, и начинаешь слегка надавливать. — Ложись. Так смотреть лучше всего. По-другому никак. Он без сопротивления поддаётся твоему нажиму и опускается на землю. Вы лежите рядом, молча. Его правая рука согнута в локте и закинута за голову. Твои ладони спокойно покоятся на животе, пальцы переплетены. Единственный звук — это гул самолёта, когда он пролетает прямо над вами, в ясном ночном небе. Он оглушителен. Низко над землёй. Огромный, словно гигант, несущий людей со всего мира к их заветным местам на бешеной скорости. Твои глаза следят за ним в небе, и в этот момент голос Лукаса заполняет тебя. Воспоминание об одной из самых любимых ночей, проведённых с ним, разворачивается в твоей голове, словно киноплёнка, переполненная самыми дорогими моментами. И в одно мгновение ты снова там, проживаешь всё заново.

| ♬ now playing ... sunday night 1987 ; m83 ♬ |

— Я обещаю тебе, Т/И. Как только я наконец стану пилотом, я однажды подниму тебя в небо и покажу, что мир намного больше того, в котором мы застряли, — сказал Лукас, когда вы вдвоём смотрели на самолёты с верхнего уровня парковки в Стохессе. Это было в воскресенье вечером. Вы лежали на капоте белой Toyota Camry, прислонившись спинами к лобовому стеклу. Машина, которой вы когда-то делились, пока он не обзавёлся тем дурацким мотоциклом, на который копил годами и который в итоге купил. Машина, которую тебе пришлось продать, чтобы помочь выплатить медицинские счета брата после его короткого, но невероятно трагического пребывания в больнице. Повернув голову, ты посмотрела на брата. На его лице появились новые синяки — яркие и заметные: на левой скуле и под левым глазом, а ещё вертикальный разрез на переносице. За несколько часов до этого между ним и отцом разгорелась словесная перепалка, быстро переросшая в кровавую драку. Как это всегда бывало. Причина была в тебе. Ты уже и не помнишь, о чём именно шёл спор, но знаешь точно: было достаточно плохо, чтобы Лукас вступился за тебя. Как он делал всегда. Рядом с ним на капоте машины его руки были перевязаны толстыми бинтами, которые ты наложила полчаса назад. Казалось, ты чаще видела его израненным, чем целым, и это причиняло такую грусть, что её невозможно было объяснить другому человеку. Ты села и посмотрела на него: — Ты правда поднимешь меня в небо? — сердце обвилось вокруг его слов, крепко ухватившись за них. — Обещаешь? Он тоже поднялся: — Конечно, обещаю, — сказал Лукас с такой уверенностью, какой ты никогда ни у кого не слышала. — Ты же знаешь, я сдержу слово, Т/И. Я скорее умру, чем подведу свою младшую сестру. Я бы этого себе никогда не простил. — Идиот, — произнесла ты и слегка ударила его по плечу тыльной стороной ладони. — Не говори о смерти. Тебе нельзя. В день, когда умрёшь ты, умру и я. Мы ведь уже обсуждали это. — Да-да, я знаю. Не заводись, сестрёнка, — с коротким, но тёплым смехом ответил он. Поднял перевязанную руку и растрепал тебе волосы. — Прежде чем я уйду, ад должен замёрзнуть. — Вот так и надо отвечать, — сердце сжалось ещё сильнее. — Я просто не знаю, что буду делать, когда ты станешь пилотом, и дома тебя почти не будет из-за всех этих перелётов. Ты говорила это искренне. Вы с Лукасом были неразлучны столько, сколько ты себя помнила. Мысль о том, что придётся хоть часть жизни прожить без брата, была слишком тяжёлой. Ты не представляла, чем займёшь время без него, ведь он был вплетён во все твои дни, в каждую привычку. Вы заботились друг о друге. Так было всегда. Так должно было быть. Лукас посмотрел на тебя и улыбнулся. Его большие глаза почти скрылись за щеками от того, как высоко изогнулись губы. Когда он улыбался так, ты знала: это настоящая, искренняя улыбка, а не та натянутая маска, которой он привык прятать свои тайные страдания. За эту неподдельную радость ты бы отдала всё, лишь бы она навсегда осталась в нём. — Весь мир разделяет одно и то же небо и одну галактику, Т/И, — сказал Лукас и мягко подтолкнул тебя плечом. — Помнишь, что говорила мама? В тот миг её слова всплыли в памяти ясно и отчётливо, будто ты услышала их впервые в девять лет: «Только потому, что ты не всегда видишь части галактики, не значит, что её нет. Небо хранит её вечно. Так же, как я всегда буду охранять тебя». Одна из особенностей твоей матери заключалась в том, что она обожала Млечный Путь. Её восхищало всё, чем он был, и ещё больше — то, что Земле позволено видеть лишь малую часть этой вечно меняющейся красоты. Космос был её навязчивой идеей столько, сколько ты себя помнила. Книги. Канал Discovery. Статьи. Музеи. Всё, что могло расширить её знания. Когда вы с Лукасом росли, у неё был дорогой золотой телескоп, который отец подарил ей в первые годы брака. Он всегда был начищен до блеска, стоял на длинных дубовых ножках. У верхней части были вырезаны её инициалы — витиеватым курсивом, который тебе всегда было трудно читать. На основании телескопа она завязывала ленту в идеальный бант. Цвет её менялся в зависимости от времени года: оранжевый на Хэллоуин, зелёный на Рождество, красный на День святого Валентина. Белый — во все остальные дни. Любовь к ленточкам ты унаследовала именно от неё. По пятницам, когда отец задерживался на работе, у вас с Лукасом и мамой был ритуал: вы выходили на балкон, опоясывавший старый двухэтажный дом, и часами смотрели в мамин драгоценный телескоп, через маленькое окошко заглядывая в космос. Это были одни из лучших моментов твоей жизни. — Да. Помню, — ты кивнула, никогда не забывая ничего о матери; она навсегда переплелась с тобой. — Я помню. — Хорошо, — сказал Лукас, его лицо с синяками всё ещё светилось улыбкой. — Когда я буду в полётах, смотри на небо. Утром, днём, ночью — не важно, потому что ты знаешь: Млечный Путь всегда там. Где бы я ни был, хоть в ста милях, хоть на другом конце страны, я тоже буду смотреть. Он говорил искренне. Он был добрым. Он был всем, что ты любила. — Пусть это напоминает тебе, что я всегда буду рядом. Даже если ты меня не видишь. — Хорошо, — ответила ты. — Хорошо, — повторил он. — Только постарайся не слишком завидовать мне. — Завидовать? — переспросила ты. — Чему именно? Он крепко обнял тебя за плечи, прижав к себе в мягкие боковые объятия. Его перевязанная рука свисала у тебя с плеча, пока над вами пролетал самолёт. — Когда я буду летать на этих самолётах, я буду ближе к Млечному Пути, чем тебе когда-либо удастся, — сказал он. Типично для Лукаса — всегда превзойти тебя. Привычно, закономерно, так по-братски бесконечно. Как жаль, что он так и не успел подняться в небо.

***

Вырываясь из прошлого обратно в настоящее, ты чувствуешь нежность в сердце. Ностальгия течёт по венам, но нет в ней ни капли горечи. Напротив — только благодарность за моменты, которые навсегда отпечатались в глубинах твоего сознания и в самых мягких уголках сердца. С этими воспоминаниями, что ты носишь с собой, глядя в безграничное небо — небесное покрывало, защищающее тебя и галактику, которую ты так любишь, — ты всегда будешь думать о маме и брате. Всегда, до самого конца времён, пока не сдастся гравитация и мир не рухнет вниз. Самолёт исчезает из поля зрения, вместе с ним затихает звук его двигателя. Вы с Жаном ещё несколько минут лежите рядом в ночной тишине, не отводя взглядов. Ты не уверена, сколько прошло времени — его попросту не существует, когда он рядом. Ты слышишь, как Жан тяжело вздыхает, почти защищаясь. Этот звук возвращает твоё внимание к нему. — Ладно. Пусть будет так. — Он замолкает на секунду, подбирая слова. — Моя жизнь изменилась. Ты изменила мою жизнь. У тебя ёкает сердце. — Видишь? Я же говорила, — твои руки скользят с живота вниз, и случайно твоя ладонь прижимается к его руке. Ты ощущаешь, как его рука напряглась, но он не двигается. И ты тоже. Вы просто играете роль двоих, которые делают вид, что не замечают, когда случайно касаются друг друга. И у вас это чертовски хорошо получается. Он поворачивает голову от неба к тебе: — А что заставило тебя и Лукаса начать этим заниматься? — спрашивает он, оставляя руку рядом с твоей. — Это просто случайная идея? — Нет, — ты поворачиваешь взгляд обратно к небу. — Мечта Лукаса была стать пилотом. Это было его всё. Он всегда говорил, что ему нравится идея бросать вызов законам гравитации, как будто он супергерой, умеющий летать. Но раз супергероев не существует, он решил, что пилот — это лучшее, что может быть. Он был таким… всегда чертовски клишированным. — Ты сглатываешь, чувствуя, как горло стягивает, и продолжаешь. — После смерти мамы мы всегда чувствовали себя в ловушке из-за того, что приходилось терпеть с отцом. Поэтому Лукас хотел заняться чем-то, что помогло бы ему сбежать, обрести иной взгляд на мир, ведь мы всегда чувствовали себя такими маленькими. Ты медленно вдыхаешь. Воздуха будто не хватает, ведь ты никогда раньше так не говорила о брате. — Но, конечно, моему отцу его мечта была как кость в горле. Думаю, именно это и раззадоривало Лукаса ещё больше. — А чего хотел твой отец? — спрашивает Жан. Ты поворачиваешь голову и смотришь на него: — Чтобы он сразу после школы пошёл в армию. В морскую пехоту, — говоришь ты, чувствуя, как злость к отцу жжёт тебя изнутри. — Но Лукас не собирался позволять человеку, который столько лет рушил нашу жизнь, диктовать ему, что делать. Жан качает головой, выражая своё разочарование в поступках и мировоззрении Кита. — Никогда не пойму, почему родители не могут просто позволить детям заниматься тем, чем они хотят, вместо того чтобы навязывать им свои эгоистичные желания. Он попал прямо в точку. — Я тоже. Желание Лукаса стать пилотом было одной из главных причин, по которым он хотел перебраться в Трост. Здесь есть хорошая лётная школа, куда он собирался поступить. А заодно в TSU была сильная программа по юриспруденции. Это место давало нам обоим шанс на лучшее будущее. Но теперь… осталась только я. Глаза Жана поблёскивают в темноте. — Это была Лётная школа при Стене Роуз? Ты поспешно киваешь, от его вопроса сердце болезненно сжимается: — Да. А что? Ты о ней слышал? — любопытство заставляет тебя приподняться. Жан издаёт тихое «мм». — Да. Один хороший друг моего дяди — пилот. Думаю, именно там он и учился. Хотя не уверен на сто процентов. Просто помню, что он пару раз об этом упоминал. Ты смотришь на него сверху вниз. Правая сторона губ поднимается в полуулыбке: — Мир тесен. — Ага, — он кивает и почти незаметно улыбается. — Лукас всегда знал, что хочет этим заниматься? — Да. Сколько себя помню, — мягко киваешь ты. — Когда мы были маленькими, мама читала нам книжку Луис Ленски «Маленький самолётик». Лукас терпеть не мог книги, но эту обожал. Особенно, когда мама читала вслух. Он буквально умолял её каждый день. Было время, когда она читала её три недели подряд. Даже я тогда отложила свои книжки с картинками. — Ты? Перерыв от чтения? — Жан наклоняет голову, удивлённо поднимая брови. — Даже не думал, что такое возможно. Ты морщишь нос: — Я сама не верила. — И сколько продлилась твоя «забастовка книг»? — Один день. — Один день? — Жан смеётся легко, будто с тобой всё становится проще. — Т/И, ну серьёзно. Это даже не считается. Я ожидал хотя бы неделю. Ну или две. — А для меня один день был вечностью. И с тех пор я больше никогда не прекращала читать, — ты вытягиваешь ноги и прячешь руки в карман кенгуру Жановой толстовки. — В общем, так всё и началось. Пока мы не могли выбраться из Стохесса, Лукас придумал ходить на ту парковку, о которой я тебе рассказывала, и смотреть на самолёты. Мы делали это так часто, что это стало нашей традицией. Буквы в груди переставляются местами и складываются в осмысленные слова: — Мне так грустно, что Лукас так и не смог воплотить свою мечту. Особенно потому, что он был к ней так близок. Думаю, я никогда с этим не смогу смириться. Он был бы чертовски хорошим пилотом. Жан цепляет пальцем ворот своего свитера и слегка дёргает его: — У меня нет ни малейших сомнений, что он был бы лучшим. Его искренние слова заставляют тебя улыбнуться. Конечно, Жан не знал Лукаса, но всё же ощущение спокойствия накрывает тебя, словно мощная волна обрушилась на отчаянный берег. Много значит услышать о брате такие слова не только от себя самой. Ты принимаешь этот дар утешения и выдыхаешь в него: — Жаль, что он так и не узнал, что ему не нужно было летать, чтобы быть супергероем. Для меня он им уже был. — Тихо добавляешь: — Я ненавижу, что никогда ему этого не сказала. — Тяжело жить с тем, что так и не успел сказать. — Жан кивает с пониманием. — Эти слова всегда где-то рядом, но теперь им некуда деться. Они застряли. Каждую секунду каждого дня. — Он с досадой проводит рукой по лбу. — Я не знаю, что нам с этим делать. — Думаю, мы держим эти слова при себе до тех пор, пока не встретимся снова. И вот тогда скажем всё, что не успели. — Это напоминает мне кое-что, что мне говорили Зик и Эрен, — Жан смотрит на тебя, и привычная защита в его глазах постепенно падает. — Ты веришь в жизнь после смерти, как они? Что когда-нибудь снова увидишь тех, кого потеряла? В его вопросе чувствуется искреннее любопытство, смешанное с отчаянной жаждой хоть какой-то надежды. — В какой-то форме — да. Я не знаю, во что именно. Но во что-то, — ты киваешь, хотя это не уверенность, а скорее попытка успокоить себя. — Я должна верить. Это единственное, что помогает мне держаться. Эта жалкая надежда – всё, что у меня осталось. Кроме неба и Млечного Пути. — Небо и Млечный Путь? — Жан хмурит брови, его взгляд полон удивления. — Что ты имеешь в виду? Он приподнимается и садится рядом, словно его притянули твои слова. Ты начинаешь рассказывать ему о небе и Млечном Пути. О том, что они для тебя значат, и о том, как это связано с братом и мамой. О воспоминаниях. О моментах. О любви. И пока ты ведёшь его тропами памяти, он не задаёт вопросов. Не перебивает. Ты даже не уверена, дышит ли он. Он просто рядом. Так же, как он слушал твоё молчание раньше, теперь он слушает шум твоих слов. В конце рассказа ты смущённо смеёшься, полный нервного стыда — осознав, как много наговорила: — Прости, — извиняешься ты, качая головой. — Я всё время болтаю. Это глупо — извиняться за то, что рассказываешь кому-то о части своей жизни, которая так много значит для тебя. Тем более если тебя об этом спрашивают. Ты это понимаешь. Ты это знаешь. Но после того, как так часто тебя перебивали за «слишком долгие рассказы» или вовсе не слушали, когда ты делилась историями, этот липкий страх надоесть всегда живёт под кожей. Жан выглядит почти печальным от того, что ты извиняешься за подобное. Но вслух он этого не говорит. — Нет. Всё нормально. Я не против, — произносит он. — У тебя красивый голос. Под кожей вспыхивают фейерверки нервов. Оглушительные, огненные. Ты сжимаешь челюсть так крепко, словно это может спасти тебя от них. Жан продолжает, не замечая, что твоё тело напряглось. — Вот почему ты так часто смотришь на облака? — спрашивает он, нахмурив брови. — Я заметил это той ночью, когда мы сидели на балконе в моей комнате и на крыльце у Йегера. Сердце замирает, зубы размыкаются. — Я даже не осознавала, что делаю это, — признаёшься ты. — Думаю, это уже стало чем-то вроде второй натуры. — Привычка, — он чуть пододвигается ближе. — Логично. Ты киваешь. — Знаешь, сегодня ты узнал обо мне столько всего, а я до сих пор не знаю о тебе почти ничего, — говоришь, почесывая кожу на щиколотке. — Я понимаю, ты не любишь углубляться, но всё же это немного нечестно, не находишь? — Ладно, — он пожимает плечами с показным равнодушием. — Тогда давай так: пока ждём очередной самолёт, ты задаёшь мне случайный вопрос, и я на него отвечаю. Но только если ты согласишься: если вопрос мне понравится, я попрошу и твой ответ тоже. Ты наклоняешь голову. — Это считается нашей «истиной дня»? Жан качает головой. — Нет. Эту игру можно приостановить. Сегодня у тебя будет полная свобода, но только на одну ночь. — Полная свобода? — твои губы чуть раздвигаются. Любопытство побеждает. —Договорились. — Ну давай. — Он почесывает щетину на подбородке. — Я? — ты задумываешься на несколько секунд, пока наконец не находишь подходящий вопрос. — Ладно. — Твой взгляд встречает его. — Раз уж мы говорили про супергероев: если бы у тебя могла быть одна суперсила, что бы это было и почему? Жан сглатывает, отводя глаза в небо. Его взгляд скользит за облаками. — Раньше это была суперсила. Я всегда хотел быть самым сильным. Лучшим во всём, за что бы ни брался. Потому что, как ты сказала, я ненавижу быть вторым. Но сейчас мне это всё уже неважно. Только если дело касается Эрена. Ради того, чтобы победить этого идиота, я готов на всё. Слова звучали резко, но вокруг имени Эрена они стали мягче. Было видно: несмотря на вечное соперничество, Жан его ценит. Он отрывается от неба и легко возвращает взгляд к тебе. — А теперь, если бы выбирать заново… Наверное, я бы хотел управлять временем. Или чем-то вроде этого. Есть вещи, которые я испортил, а хотел бы исправить. Люди, которых я хотел бы снова увидеть. Моменты, за которые я отдал бы любые деньги, лишь бы прожить их снова. Если бы только время было столь добрым. Шея Жана напрягается, он с трудом сглатывает. — А ты? Какую силу выбрала бы ты? — Эм… — ты прикусываешь щёку. — Наверное, летать. Чтобы прожить ту мечту, что так и не смог воплотить Лукас. Но ещё я бы хотела уметь исцелять. Глаза Жана наполняются чем-то похожим на восхищение. — Себя или других? — И то и другое, — отвечаешь мгновенно. Даже думать не нужно. — Но если выбирать, я бы выбрала лечить других, а не себя. Это был твой ответ с самого детства. Когда другие дети мечтали о суперскорости, умении читать мысли или становиться невидимыми, ты хотела лишь одного — избавить мир от боли. Он кивает, будто именно этого ответа и ждал. — От физической или эмоциональной боли? — И той и другой, — повторяешь ты. Он уже раскрывает рот, но ты перехватываешь вопрос прямо с его языка: — Не заставляй меня выбирать. Мы можем тут застрять до утра, и я всё равно не смогу решить. Жан глубоко вдыхает через нос, на секунду задерживает дыхание, а затем выдыхает. — Ладно. Я готов сидеть с тобой хоть всю ночь и ждать. — Хорошо, хорошо, уговорил, — ты машешь рукой. — Пусть будет эмоциональная. — Почему именно эмоциональная? — Думаю, потому что я видела рядом людей, которые страдали именно от этого. Видела, как они теряли себя. А я расплачивалась за то, что они тонули в своей боли. — признаёшься ты, сердце выталкивает слова наружу, заставляя открыть те части, которых ты раньше сама в себе не замечала. — Если бы могла, я бы исцеляла такие раны: горе, злость, ту бездонную печаль. Чтобы не было других людей, которым пришлось бы страдать от тех, кто провалился в тьму. Как пришлось страдать мне. Никому не пожелаю подобного. Никогда. Люди этого не заслуживают. — Верно. Не заслуживают. Но, Т/И, — Жан смотрит прямо, не мигая, — ты тоже этого не заслужила. Слова такие сильные, что приходится отвернуться. Ты устремляешь взгляд прямо вперёд — его правда слишком тяжела. Жан ковыряется в повязке на руке. Он замечает твоё молчание и заполняет его: — Честно говоря, думаю, есть такие люди, которые просто от природы обладают этим умением. Ну знаешь, помогать другим справляться с болью и страданиями. Не потому что они супергерои, а просто потому что они — они. — Да? — ты смотришь на него. — Ты знаешь такого? — Знаю, — он начинает постукивать большим пальцем по бедру. — Раньше знал. Но начинаю думать, что, может, есть и другие. Слова любопытства тяжелеют на кончике твоего языка: — Скажешь мне, если найдёшь их? Жан сгибает правое колено, оставляя другое выпрямленным, кладёт руку на него, ладонь свисает. — Думаю, я уже нашёл, — говорит он, и голос звучит честно. — Но скажу тебе, когда буду точно знать. — Я рассчитываю на это. — Ты улыбаешься. Жан тоже улыбается: — Задай ещё вопрос. Только хороший. — Ладно. Сейчас подумаю, — ты на миг задумываешься, проводя языком по внутренней стороне зубов, и наконец вопрос всплывает в голове. — Если бы ты мог изменить в себе что-то одно, что бы это было? — Ты хочешь мой показушный ответ или настоящий? — Настоящий, — отвечаешь ты. — Очевидно. — Руки, — его слова звучат быстрее, чем ты ожидала, и честнее тоже. — Я скучаю по тому, как мог рисовать и делать задания, не думая о том, что руки всё испортят. — Он поднимает правую ладонь, рассматривает её, вздыхает и качает головой. — И бейсбол… Господи. Я чертовски скучаю по бейсболу, и это убивает меня. Честно убивает, Т/И. Твоя душа рвётся надвое, как тонкая ткань под тяжестью. Его признания пронзают твоё сердце. — Думаешь, ты когда-нибудь снова будешь играть? — спрашиваешь ты, понимая, что решение за ним. — Осторожнее, — предупреждает он, опуская руку. — Я уже копаю глубже с тобой, чем даже с самим собой. Ты молчишь , сбив дыхание, не желая давить. Он соединяет ладони, растирает их друг о друга. — Но нет, — говорит он вновь, голос почти сливается с ночным ветерком. — Не думаю, что когда-нибудь смогу. Сочувствие ищет укрытие внутри тебя. Ты уважаешь его границы и знаешь: он уже пустил тебя дальше линии, которую сам же и провёл. Ты отпускаешь своё любопытство. — Это… — Подожди, — перебивает Жан. — Стой. — Что? — Самолёт, — говорит он. Разговор затихает. Ты слышишь далёкий шум двигателя, и восторг снова поднимается у тебя в животе. Жан ложится обратно на место. Подняв руку, он тянет за ткань твоего свитера на пояснице, и ты поворачиваешь голову через плечо, опуская взгляд вниз. — Ложись, — просит он, снова потянув за ткань. — Это единственный способ, верно? Уголки твоих губ поднимаются в улыбке. — Верно. — Ты устраиваешься рядом с ним. В тишине и ожидании вы смотрите, как ещё один огромный самолёт пролетает прямо над вами. Плечо Жана прижато к твоему. Ты слышишь его присутствие. Чувствуешь его тепло. Это приятно. Это удобно. Это правильно. Самолёт исчезает, небо вновь пустое. — У тебя уже есть следующий вопрос? — спрашивает Жан. Ты поворачиваешь голову к нему: — Есть. — Давай, — отвечает он, не отрывая взгляда от неба. — Ладно. — Ты проводишь языком по нижней губе. — Я и так знаю часть музыки, которую ты слушаешь. Но какая песня хранит для тебя больше всего воспоминаний? Мышцы его лица напрягаются, дыхание останавливается. Ответ тяжело собирается в груди, давит. Он прикусывает язык изнутри щеки, держит пару секунд и отпускает. — Heat Waves. Glass Animals. — Почему? — Это одна из тех песен, что вобрала лучшие и худшие воспоминания. Я даже не знаю, как так. Раньше она была любимой. Мар… — слово застревает в нём, и он резко качает головой. Он хочет произнести имя, но боль в лице ясно показывает: не может. Это невозможно. И твоё сердце разламывается. Он начинает снова: — Мой друг показал её мне, когда она только вышла. И долго после этого она оставалась моей любимой. Мы слушали её повсюду. В нашей квартире, в машине, перед играми, на полях TSU, когда кидали мяч друг другу. Даже во время моих ночных заданий по рисованию под три утра. Иногда я могу её слушать, но иногда слишком тяжело. Я не знаю… Всё просто к чёрту. Моя жизнь. Моя голова. — Его голос дрожит, он не может его удержать. — След его, блядь, никогда не кончается. Жан едва не задыхается. Его глаза застилает влага, полные такой скорби, словно вся печаль мира собралась в них. — Я хочу рассказать тебе о нём. Очень хочу, — его голос срывается. — Но не могу. Твоё сердце рвётся сильнее. Ты не можешь представить, каково это — не иметь возможности говорить о тех, кого любишь, когда так сильно этого хочешь. Он на грани слёз. Ему больно. Он ненавидит это. И ты тоже. — Я знаю. Всё в порядке, — ты поднимаешь руку. Сначала нерешительно, потом кладёшь её ему на голову. Ждёшь, что он отстранится. Но он остаётся. Ты воспринимаешь это как тихое согласие и начинаешь гладить его волосы. Его глаза медленно закрываются. Он принимает твоё прикосновение, и слёзы растворяются внутри, не вырываясь наружу. Он отказывается плакать — и ты понимаешь это. Ты чувствуешь, как его мягкие пряди скользят между твоих пальцев. Намного мягче, чем ты могла представить. Ты вытаскиваешь всю свою доброту из сердца и вкладываешь её в ладонь, двигающуюся по его вечно взъерошенным волосам. Снова и снова. И снова. Ты хочешь отдать ему всё, что можешь. Хочешь подарить весь комфорт этой вселенной и других тоже. Но, увы, ты всего лишь обычный несовершенный человек, лишённый единственной желанной суперспособности — убирать чужую боль. Вот это — всё, что у тебя есть. Надеюсь, этого хватит, думаешь ты. Пусть хватит. Пусть будет достаточно. Через несколько минут его глаза открываются. Часть печали ушла. Ты знаешь, ты не забрала её, как бы ни хотела. Но он выглядит чуть лучше. И этого должно хватить. Он делает долгожданный вдох. — А у тебя? Какая твоя? Ты понимаешь, что он больше не хочет говорить о себе. Ты позволяешь ему, принимаешь эту смену темы. Твоя рука всё ещё зарывается в его волосы. — Moon River. Фрэнк Синатра. — отвечаешь сразу. Это имя всегда первым всплывает в твоём сознании. — Почему? — он хочет продолжить разговор. — До того, как мы уехали из Митраса, до того, как мой отец изменился, он всегда танцевал со мной под эту песню. Медленно, спокойно. С самого моего рождения и до одиннадцати лет. После того как умерла мама, а алкоголь стал для него единственным источником жизни, он больше не хотел танцевать со мной. И я всё время думала, что это я что-то сделала не так. Глаза Жана остаются на тебе; он моргает медленно, с сочувствием, пока ты продолжаешь. Он хранит молчание и уважение. Продолжая, ты убираешь руку из его волос. Сложив ладони вместе, начинаешь тереть их — привычка, которую ты так ненавидишь. — Когда всё только начинало меняться, — признаёшься ты, — мне реально снились сны о том, как мы снова танцуем. Но потом я просыпалась среди ночи и видела, что его дома нет. Или он валялся на диване в таком состоянии, что мне приходилось проверять дыхание, потому что я думала, что он допился до смерти. — Твои признания достигают Жана. Сердце и голос пребывают в мире боли. — Годами я напоминала себе, что мы никогда больше не станцуем, и ничего я с этим не могла сделать. Думаю, мой отец не понимал, что пока он убивал себя, он убивал и меня. А может, понимал, но ему просто было плевать, и честно, я даже не знаю, что хуже. Воспоминания налетают вихрем, выбивая из тебя дыхание, и вдруг ты снова оказываешься в том доме на Канари-стрит, доме, который никогда не знал любви. Доме, построенном на незалеченной скорби и страхе перед твоим отцом. Вот он — шаг назад. Назад, чтобы вновь пережить боль, которую тебе не забыть.

***

Это был вторник. Ночь. Ты жила в Стохессе уже два месяца. Лукас ушёл на день рождения своего хорошего друга Чарли, которому исполнилось четырнадцать. Дома были только ты и твой отец. Ты спустилась вниз, в гостиную, в поисках его. В стенах этого дома всё начинало идти плохо. Ты не хотела признавать это. Ты отказывалась. «Мой отец любит меня достаточно, чтобы измениться», — думала ты. «У него трудное время. Мне просто нужно быть рядом с ним. Я справлюсь. Я смогу». Одиннадцать лет — и на спине груз разбитой семьи, тяжёлый в десять раз больше собственного веса.

| ♬ now playing ... repeat until death ; novo amor ♬ |

— Папа? Я сделала всё домашнее задание и убрала свою комнату, как ты сказал. Я хотела спросить… может, ты захочешь потанцевать со мной сегодня? Как раньше. Ты помнишь? Нам всегда было так весело. — Ты держала в руках белое стерео Hello Kitty, его основание было прижато к твоей груди. — Я уже поставила диск с Moon River. Твой отец сидел в сером кресле-реклайнере. Его обвисшие глаза с тёмными мешками под ними были устремлены на телевизор, отказываясь признавать твоё присутствие. Он только что впервые в жизни полностью обрился налысо — и уже не выглядел твоим отцом. Он смотрел футбольный матч. Cowboys против Eagles. Он сделал большой глоток из своей большой стеклянной бутылки виски, проглотив его так же легко, как фильтрованную воду. — Нет, Т/И, — выплюнул твой отец. — Я не хочу танцевать с тобой, чёрт возьми! Зачем мне это? Ты что, не видишь, что я занят? Разве я тебя ничему не учил? — его слова были такими жестокими, что будто резали твою кожу. Несмотря на боль, вызванную его жестокостью, ты сделала шаг вперёд. Десять маленьких шагов — и ты оказалась перед ним. — Всё в порядке. Я понимаю. Прости. Можно я тогда посмотрю телевизор с тобой? Только пока не усну. Можно? Я обещаю быть тихой. Когда вы жили в Митрасе, у вас с отцом была традиция: смотреть телевизор вместе, пока ты не засыпала. Неважно, что он смотрел — тебе всё равно, ты просто хотела быть рядом. Ты всегда забиралась и садилась на подлокотник его кресла, укладывая голову на его плечо. Его ладонь лежала у тебя на спине, чтобы ты не упала. А когда сон накрывал тебя, он переносил тебя в кровать и укрывал одеялом. Ты хотела ощутить это снова — ещё одну ночь. Ещё одно хорошее воспоминание, которое можно хранить, чтобы хоть как-то перебить плохие. Всего одно. Отец не ответил на твою просьбу. Тогда ты сама взяла инициативу: поставила стерео у его ног. Сделала маленький шаг ближе, чтобы подтянуться и сесть на подлокотник его кресла, надеясь, что он это примет. Что он примет тебя. — Кто играет сегодня? — спросила ты, упираясь ладонями в кресло. Ты знала команды, но искала повод поговорить с ним. Быть снова рядом с ним — почти удалось. Почти. Но прежде чем ты успела усесться, его рука поднялась. Ты не поняла. Ты не могла понять. Ты была всего лишь ребёнком. Как могла ты знать, что тот, кому доверяешь больше всего, способен на такое? Внезапно ты почувствовала, как он ударил тебя по лицу. Жестоко, агрессивно, будто его ладонь несла в себе слова: «Ты — обуза, и я жалею, что ты родилась». И он хотел навсегда оставить этот след на твоей коже. От силы удара твоё тело пошатнулось назад. Это был первый раз, когда он поднял на тебя руку. Первый раз, когда ты узнала, что значит — разбитое мужской рукой сердце. Первый раз, когда ты узнала, что значит — быть нелюбимой. Ты собрала остатки сил и сдержала звук, рвавшийся наружу. Это был не всхлип и не крик, а рыдание, рождённое чистым сердечным разломом. Ты снова встала на ноги и коснулась рукой лица, где горела его пощёчина, отдаваясь по всему телу. Ты смотрела на него. Он — на тебя. По щеке скатилась одинокая слеза, и тогда он снова сорвался. — Прекрати реветь, Т/И! Что я тебе говорил – не мешай мне! — процедил он сквозь зубы. В его голосе не было ни грамма сожаления – лишь злость, что ты стоишь перед ним. Злость на твоё существование. — Закрой рот и марш в свою комнату. Не возвращайся сюда. Слышишь? Ты не знала, на сколько осколков разбилось твоё сердце. Слишком много, чтобы сосчитать. — Прости. Мне очень жаль. Я тебя люблю, — прошептала ты дрожащим голосом, с разорванной душой. Ты стояла, глядя на него, в надежде, что он ответит. Хоть чем-то. Хоть словом. Хоть взглядом. Дай мне хоть что-нибудь, папа. Прошу. Ты не умела не нуждаться в нём. Потому что нуждалась. Очень. Но вместо этого ты увидела, как он снова поднял бутылку к пересохшим губам. Коричневая жидкость заполнила рот человека, который для тебя значил всё. А те слова «я тебя люблю», ради которых твоё сердце разрывалось, ему были не нужны. Он не хотел их. Не хотел тебя. — Убирайся, — сказал он, даже не взглянув на тебя. Он говорил так, будто перед ним стояла грязная дворовая собака, принесшая в подарок то, что ему отвратительно. А тем подарком было твоё сердце, перевязанное лентой и полное безусловной любви. Без лишних слов ты сорвала ноги с пола, подняла своё стерео и ушла. Две новые слезы скатились по щеке, всё ещё горящей от удара. Но больше ни одной. Ты тут же стёрла их длинными рукавами розовых пижам с кроликами и проглотила остаток. В ту ночь ты поняла: для него виски и мерцающие пиксели футбола были важнее дочери, которая жила лишь ради того, чтобы угодить ему. Ты больше никогда не осмеливалась просить его танцевать или смотреть телевизор вместе. После той ночи, за закрытой дверью своей комнаты, ты иногда запиралась и включала Moon River на том же Hello Kitty-стерео. И пока музыка звучала из маленьких динамиков, ты кружилась одна, с лентой в волосах, которую мама больше не могла завязать; с распростёртыми руками, обнимая лишь призрак человека, пьяно лежавшего за тонкой стеной, одновременно тоскуя по настоящему призраку — своей недавно умершей матери. Кружась в ритме, с горящими глазами, ты закрывала их и представляла, что танцуешь с отцом. Что держишь не пустоту, а старые воспоминания, которых уже не вернуть. Что за странное дело — оплакивать душу, которая ещё жива. Что за странное дело — жить в доме, где бродит призрак отца, каким он был когда-то.

***

Голос Жана возвращает тебя в настоящее. Вытаскивает тебя из собственных мыслей. Он всегда так делает. — Ты любишь танцевать, — произносит он скорее как утверждение, чем как вопрос, беря твои тревожно двигающиеся руки и мягко разъединяя их, чтобы остановить движение. Ты прячешь их в карман его худи, чтобы не рисковать повторить то же самое. — Раньше любила, но кажется, я потеряла к этому страсть. Когда жила в Митрасе, я любила танцы почти так же сильно, как книги, но в «Сонике» той ночью с Конни и Сашей — это был первый раз за годы, когда я снова танцевала. Жан замирает и тяжело сглатывает, обдумывая слова, застрявшие в его голове. — Если бы я когда-нибудь пригласил тебя на танец, что бы ты ответила? Сердце сжимается, наполняя тело тёплым чувством, которое ты не можешь до конца распознать. Ты хмуришь брови. — Разве ты сам не говорил, что не танцуешь? — Не танцую. Ненавижу это, — отвечает Жан, морщась. — Но если бы всё-таки? Твой язык упирается в щёку, пока ты ждёшь, когда сердце вернётся в норму. — Наверное, я бы сказала «да», — честно срывается с твоих губ. — А что? Хочешь пригласить меня когда-нибудь? Он прикусывает внутреннюю сторону щеки. — Если бы у меня реально была суперсила управлять временем… Тогда, может, я смог бы заглянуть в наше будущее и дать тебе ответ. Ты тихо смеёшься. — Задай мне что-нибудь другое, — предлагаешь ты, понимая, что его последний ответ был тяжёлым и он вряд ли хочет снова говорить о себе. — Но теперь вопрос должен быть твоим. — Ладно, — он чешет голову. — Раз уж ты не смогла загадать желание раньше, я спрошу вот что: если бы у тебя было три желания, какими бы они были? Ты делаешь короткую паузу. — Первое: я бы загадала никогда не уезжать от Саши и не терять те годы, что могла провести с ней. — Ты подбираешь слова. — Второе: я бы хотела, чтобы мой отец сумел правильно пережить горе или хотя бы заботился о Лукасe и обо мне настолько, чтобы захотеть получить помощь, в которой он так явно нуждался. Думаю, это немного совпадает с моей «суперсилой». Ты замолкаешь в поисках третьего желания, но Жан перебивает: — Можно я спрошу кое-что? Это то, о чём я спрашивал Имир и Эрена, но хочу услышать и твоё мнение. — Конечно, спрашивай что угодно, — ты разворачиваешься к нему, облокачиваешься на локоть и кладёшь щёку на ладонь. — Возможно, у меня будет ответ, но не обещаю. — Как… — он долго замолкает, глубоко выдыхает и решается. — Как пережить горе? Этот вопрос ударяет тебя, как молния. Нужно собрать всю силу, чтобы не содрогнуться. Он спрашивал об этом Имир? С ней тоже случилось что-то ужасное? У тебя начинает болеть живот. — Думаю, никогда по-настоящему не переживаешь, — мягко отвечаешь ты. — Просто учишься жить с этим. Мир эгоистично продолжает крутиться, время идёт, но горе остаётся там, где оно есть. Оно наглое. Нужно лишь постараться научиться жить дальше и принять, что теперь оно навсегда станет частью тебя. Ты ждёшь, что он разочаруется в твоём ответе, ведь решения там нет, но вместо этого он выглядит благодарным. — А как справляешься ты? — Не уверена, что мой ответ поможет. Каждый переживает смерть и утрату по-своему. — Ты качаешь головой, ровно дыша. — Всё равно скажи. Ты вынимаешь руку из кармана его худи и начинаешь перебирать шнурки. — Для меня… я видела, что горе сделало с другими. С моим отцом, с Лукасом. И я не хотела идти по их пути. — Мелькает образ Лукаса и его потерь, кроме смерти матери, и того, как это на нём отразилось. Сердце сжимается. — Не пойми неправильно, после смерти брата я тоже была в темноте. — Ты качаешь головой, поправляясь. — На самом деле довольно долго. Но я думаю, что осознание, чего я не хочу для себя, сделало немного проще подняться и стать тем, кем я хотела. — И кем же? — спрашивает Жан. — Тем человеком, в которого всегда верил Лукас, — отвечаешь ты. — Даже когда я сама в это не верила. Его глаза поднимаются к небу, тяжесть темы ложится на него. — Я стараюсь, понимаешь? — признаётся он. — Но у меня ощущение, что я убиваю себя, пытаясь справиться. Не знаю, как пройти через всё это. Эрен пытался помочь. Зик. Имир. Неважно. Я всё равно отталкиваю их, и в итоге мне кажется, что я делаю всё неправильно. Твои кости будто трещат от его слов. — Сам факт, что ты стараешься – уже достаточно, — уверяешь ты его. — Нужно просто смириться с печальной правдой: всегда будут пустые кровати, в которых никто больше не спит, и одежда, которую никто не наденет. На полках магазинов всегда останется их любимое печенье или хлопья, которые ты больше не купишь. Всё это продолжает существовать без них. Это больно и несправедливо, но миру на справедливость плевать. Твои слова возвращают его взгляд к тебе. — А какие хлопья были у тебя? — «Honeycomb» для мамы. «Frosted Flakes» для брата, — тихо отвечаешь ты. — А у тебя? — «Cinnamon Toast Crunch», — отвечает он. И разговор замирает. Вы с Жаном какое-то время молчите. В каком-то смысле кажется, что коробки с хлопьями стали чем-то гораздо большим, чем просто едой. Почти как будто ваши души распахнули двери своих тёмных, защищённых домов. И вместо того чтобы убегать от страха, встретились взглядами и приветливо пригласили друг друга внутрь — туда, куда никого раньше не пускали. Кто бы мог подумать, что основа новой дружбы может стать чуть прочнее всего лишь благодаря взаимопониманию, которое пришло через воспоминания о хлопьях и боли. Проходит время, над головой снова пролетает самолёт, и Жан заговорил: — Какое твоё последнее желание, Т/И? Если бы ты могла загадать что угодно. Ты прикусываешь губу. — Наверное… не чувствовать себя так словно меня сложно полюбить, — шепчешь ты. — Я никогда не понимала, почему людям так тяжело любить меня. Это одно из самых ужасных ощущений в мире. Слова вырываются, прежде чем ты успеваешь запретить им. Ты слишком сосредоточилась на самолёте, чтобы заметить, что именно сказала. Без фильтра. Просто выскользнуло. Чёрт. Ты не хотела заходить так глубоко. Теперь всё, о чём ты думала, все чувства, которые хранила внутри, прорываются наружу. С каждым ударом сердца, что бьётся в твоей израненной груди, вырывается признание, которого ты всегда боялась. Которого стыдилась. Ты вдыхаешь так много воздуха, что лёгкие готовы взорваться, словно пытаешься поймать сказанные слова и загнать их обратно в себя. Ты не хочешь, чтобы эта часть твоей жизни и честность того, как она тебя изменила, были выставлены наружу — Жану, миру и даже самой себе. Но уже поздно. Ты сказала. И кнопки «отменить» в жизни не существует. Теперь твоё сердце на ладони, обнажённое и уязвимое, даже его почерневшие участки, утратившие цвет жизни, истерзанные теми, кто воспринимал тебя лишь как добычу. Ты открываешь рот, чтобы сказать «забудь», сменить тему, отшутиться, но слова Жана успевают прозвучать раньше твоих.

| ♬ now playing ... matilda ; harry styles ♬ |

— Т/И, — начинает Жан. — Ты не трудна для любви. Его голос обнажён. Он тонкий и хрупкий. Почти так, будто твое признание причинило ему боль, пробравшуюся сквозь стены его огромного тела. Твоё сердце подскакивает вверх так высоко, что кажется, будто оно застряло в голове. Я не трудна? — мысль пролетает в твоём сознании, но произнести её вслух невозможно. Ты не можешь сказать ничего. Слова застряли внутри и не хотят подниматься на поверхность. Жан продолжает. Его слова, в отличие от твоих, быстро находят дорогу к тебе: — Тебя не сложно полюбить, — повторяет он твёрже. Задержав дыхание, он выдыхает ровно в холодный ночной воздух. — Ты просто искала любовь не там. А те люди, которые заставили тебя чувствовать себя трудной для любви, на самом деле просто не умеют любить. Его слова находят внутри тебя новое место, и вдруг ты чувствуешь, будто снова можешь дышать. Будто воздух перестал быть ядовитым, а стал питательным, укореняясь в тебе и помогая сердцу полюбить те части тебя, которые ты ненавидела больше половины своей жизни. Губительный груз самообвинений за всё, что с тобой произошло, кажется, начинает спадать. Тебе хочется разрыдаться от облегчения. Неужели дело было не во мне? Неужели это не я была причиной того, что почти все, кого я любила, не могли полюбить меня в ответ? Может ли это быть правдой? И словно Жан забрался в твою голову и прочёл весь твой нескончаемый список несказанных мыслей, он отвечает правдой: — Проблема не в тебе, Т/И. Никогда не была в тебе. — Его взгляд остаётся на тебе, твёрдый и добрый. — Их неспособность видеть тебя такой, какая ты есть, отражает только их самих. Не тебя. Твои глаза мягко наполняются эмоциями, которые ты всегда прятала. — Я всегда чувствовала себя сумасшедшей за то, что хотела всего лишь быть признанной. — Ты качаешь головой, упрекая себя. — Не понимаю, почему позволяла всему этому продолжаться так долго. Мне кажется, я потеряла столько лет своей жизни. Я ненавижу то, что не могу вернуть их. — Ты признаёшь это так тихо, что сама не уверена, произнесла ли вслух. — Я жалею обо всём. О так многом, Жан. И не знаю, как простить себя. — Прощать других тяжело. Но простить себя — это самая трудная форма прощения. Но тогда ты была всего лишь человеком, который искал человеческих вещей. И в этом не было ничего плохого. Ты не можешь винить себя за то, чего не знала, — мягко отвечает он. — Я не хочу, чтобы ты думала, что была слабой, раз оставалась там. Ты не была слабой. Я знаю, что мало знаю, и это нормально. Мне не нужно знать всё, чтобы видеть, что ты сильна — за то, что выжила. А ещё сильнее — за то, что смогла уйти, когда смогла. Важно то, что сейчас ты не там. Ты здесь. И ты жива. Жан выпрямляет спину: — Ты — тот человек, которым я восхищаюсь, Т/И. — Он протягивает руку и поправляет край твоей жёлтой ленты, ближайшей к нему. — И так было с самого дня нашей встречи. Твоё сердце делает круг внутри тебя, кровь стремительно бежит по венам. Он говорит слишком много правильных вещей сразу. Никогда раньше ты не испытывала ничего подобного и теперь не знаешь, что делать. Что делать с этими словами. С выражением лица. С руками. С телом. Всё, что ты можешь, — это замереть, словно оленёнок в свете фар, и вдыхать его слова, словно они сделаны из воздуха. — Ну же, Бэмби, — тихо говорит он, слегка касаясь тыльной стороной руки твоего бедра. Лёгкий стук. — Ты снова смотришь на меня этими глазами, как оленёнок в свете фар. И из-за этого я чувствую себя сумасшедшим за то, что говорю тебе всё это. Бэмби. Это имя. Он помнит это имя? Ты быстро моргаешь и сжимаешь челюсти, скрывая шок. — Нет. Извини. Ты не сумасшедший. Просто я… не привыкла к таким словам. Я пытаюсь всё это понять. — Я здесь для того, чтобы ты услышала это теперь, — его рука уходит с твоей ноги. Подняв её, он проводит пальцами по верхушке своего «муллета», светлые пряди пробегают сквозь его пальцы. — Я серьёзно. Их неспособность разглядеть и оценить всё, что ты предлагаешь, объясняется лишь тем, что они были слишком заняты собой. Это не потому, что в тебе нет ценности. Ты никогда не потеряешь ценности. Твоя голова опускается под тяжестью его слов, взгляд падает в колени. Жан меняет позу, подвигаясь на дюйм ближе. Ни больше, ни меньше. — Посмотри на меня, Т/И. — Его ладонь мягко касается твоего подбородка и поворачивает твоё лицо к нему. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня. Ты встречаешь его глаза. Сострадание переполняет их до краёв. Когда ты смотришь на него, что-то в его взгляде полностью меняется, и твоё сердце начинает биться сильнее. Ты уже видела такие глаза раньше, но никогда не от него. Впервые они поглотили тебя так мощно, что ты чувствуешь это во всём теле. И сразу понимаешь, почему. Когда ты была маленькой и смотрела в добрые, нежные глаза матери, ты клялась, что видишь в них всю Млечную галактику. Словно вся Вселенная соединилась воедино, спустилась с неба и поселилась в ней. Она была для тебя богиней галактик. Тебе не нужно было смотреть в её дорогой телескоп, чтобы увидеть красоту космоса. Достаточно было взглянуть на неё. Самые прекрасные огни отражались в её глазах, как драгоценные зеркальные шары. У Лукаса были такие глаза тоже, даже в его самые тёмные дни. Когда твоя мама умерла, эта галактическая искра, казалось, перешла к нему. Яркие, как звёзды. Круглые, как планеты. Отражающие, как луна. Ты всегда думала, куда исчез тот звёздный свет, когда глаза Лукаса погасли. Боялась, что он растворился вместе с ним и больше не имеет места на земле. Но теперь ты думаешь, что нашла его. Нет. Ты уверена. В глазах Жана Кирштайна хранится прекрасная Млечная галактика. Ты больше не можешь отвести взгляд. Ты была притянута к ним раньше, но теперь полностью застряла в них. Ты держишь его взгляд, пока он прорывает тишину: — Поверь мне, когда я это говорю. Ты достойна быть увиденной больше, чем кто бы то ни было. — Он делает короткий вдох, мягко качая головой. — Ты до чёрта достойна быть увиденной. Слёзы начинают срезать глаза, их солёные лезвия прокладывают побег наружу. Это жжёт. Это больно до ужаса. Ты не знаешь, как долго сможешь держаться, прежде чем полностью рассыплешься. Это не только из-за его слов, но и из-за всего, что произошло сегодня. Ты уже несколько часов питаешься собственными слезами и находишься на грани полного взрыва. Сердце хочет избавиться от всего, что ты прятала ради других. Разум же, напротив, сопротивляется. — Хотела бы я просто выключить всё это. Все эти чувства, которые я испытываю, но не хочу чувствовать. Жан моргает. — Я знаю. Но я также знаю, что ты не хочешь быть как я, — говорит он, нервно проводя ладонью по груди. — Поверь, онемение — это не то, чего стоит желать. И я точно не хочу этого для тебя. Прошло всего несколько мгновений, сказано всего несколько слов, но за это короткое время Жан стал ближе твоему сердцу, чем когда-либо был его настоящий хозяин. Твои глаза горят, умоляя о разрешении. О болезненной позволенности. О жгучей, отчаянной необходимости. Этот груз, эта боль — всё должно быть выпущено наружу. Она так тяжела, что ломает кости, рвёт мышцы на куски один за другим. Ты слишком долго меняла себя и свои чувства ради слишком многих людей. Но больше ты просто не можешь. Твои эмоции пожирают тебя изнутри, и скоро от тебя ничего не останется. Твои шутки не спасут тебя на этот раз; сарказм, на который ты так полагаешься, только подведёт. Маска, за которой ты пряталась, делая вид, что всё под контролем и жизнь не может тебя сломать, начинает сползать, показывая настоящие чувства. Ты отталкиваешься верхней частью тела от жёлтого пледа и садишься, спиной к Жану. Ты чувствуешь, как подступают слёзы, но тело отчаянно борется с ними. Это страх плакать, особенно перед другими, — он вписан в твои кости. Тебя слишком долго заставляли чувствовать вину за слёзы, и теперь мозг воспринимает сухие глаза и проглоченные эмоции как норму. Ты натягиваешь рукава его толстовки, прячешь ладони в мягкой ткани и скрещиваешь руки на груди, слегка вдавливая пальцы в рёбра. Подняв голову вверх, ты изо всех сил стараешься заставить слёзы вернуться обратно, но они висят на границе глаз, делая облака мутными пятнами.

| ♬ now playing … hand covers bruise ; Trent Reznor and Atticus Ross ♬ |

Через несколько секунд Жан садится рядом. — Т/И… — произносит он твоё имя так, как никто никогда прежде. Ты не понимаешь, в чём разница: в его голосе, в самой конструкции слов или в том, откуда внутри него они исходят. Но разница есть. Ты вдыхаешь его запах, голова всё ещё поднята вверх. — Я просто… — твой голос дрожит, и ты даже не пытаешься его очистить. — Я не хочу плакать из-за них. Они этого не заслужили. — Ты права. Не заслужили. Они вообще не заслужили ни одной твоей части, — говорит Жан. — Но это не для них. Это для тебя. Ты заслуживаешь того, чтобы позволить себе прочувствовать всё то, что так долго держала внутри. И это не делает тебя слабой или раздражающей, или какой-то ещё чушью, что они вложили тебе в голову. Ты просто чувствуешь, и это нормально. В этом нет ничего плохого. И мне больно думать, что кто-то когда-то заставил тебя верить в обратное. — Я… — выдыхаешь ты. — Всё в порядке, Т/И. Плачь. — Жан кладёт большую, но мягкую ладонь тебе на спину и начинает осторожно водить пальцами по позвоночнику. Он всегда так аккуратен, когда прикасается к тебе. Твоя голова опускается, и в этой внутренней войне ты больше не можешь сопротивляться. Первая маленькая слезинка вырывается наружу — прямо из сердца, которое чувствует слишком много, но способно выразить так мало. Твои некогда обесцененные эмоции вдруг становятся ценными. Какое чувство! Настоящая переоценка. Одна эта мысль заставляет грудь болезненно сжиматься. Ты держалась ради отца. Ради Лукаса. Ради Порко. Но вот сейчас, рядом с Жаном, ты готова рассыпаться на куски. Поймает ли он тебя? После стольких падений в чужие объятия, что обещали защиту, окажутся ли его руки достаточно крепкими? Или ты проскользнёшь и через них, разбившись о самое ядро земли? Мысль пугающая. Но, понимая, какой риск, вспомнив все прежние падения, все раны и кровь, собиравшая твои осколки в одиночестве, ты решаешь прыгнуть всё равно. Ты поворачиваешься к нему, нижняя губа дрожит, горло и глаза будто проведены через огонь. Всё, что ты когда-либо чувствовала, выходит наружу и сжигает тебя заживо. — Жан… — шепчешь ты, и слеза снова падает. Его рука продолжает чертить круги по твоей спине. Другую ладонь он мягко кладёт тебе на лицо. — Я знаю, — шепчет он. Лёгким движением большого пальца убирает слезу с твоей щеки. — Я знаю. Всё хорошо. Правда. Обещаю. Эти простые слова — всё, что нужно. Этого достаточно. Ты сдаёшься. Проигрываешь борьбу. Совершаешь страшный прыжок. Слёзы находят тебя. И ты начинаешь плакать. Не одна капля — целый водопад. Под тяжестью эмоций ты падаешь вперёд прямо в его объятия. Жан ловит тебя без малейшего промаха, и впервые тебе не приходится чувствовать боль от разлетающихся костей и сердца, ударяющегося о землю. Впервые ты чувствуешь покой. Ты плачешь у него на груди.т А Жан просто держит тебя. Это позволение — то, чего ты никогда не знала, но всегда хотела. Ты прячешься глубже в его груди, а слёзы всё текут. Слышишь его сердце, как оно бьётся. Оно говорит своим языком, разговаривает с твоим сердцем, уверяя, что он рядом и всё будет в порядке. С каждым ударом — больше уверенности. Твоё сердце больше не сидит в печали. Оно теперь в ладонях Жана, и оно больше не хочет умирать. Да, его осколки наверняка режут его, оставляя след на мышцах и костях, но Жан будто не замечает боли. Он всё равно держит его бережно, заботливо, в тех же руках, что держали твое платье, пока он удерживал себя, в тех же руках, что обнимали тебя после кошмара прошлой ночью, в тех руках, которые вроде бы не знают тебя, но будто знают всё. Ты вдыхаешь, ощущая вкус солёных слёз. — Я просто хочу быть хорошим человеком. Хочу чувствовать, что я хороший человек, — шепчешь ты сквозь рыдания. — Это всё, чего я хочу. — Ты и есть хорошая, Т/И. Ты хорошая, — Жан прижимает тебя ближе, целует макушку. — Я встречал добрые души. Они редкость, особенно в этом сломанном мире. Но ты — одна из них. Настоящая, нежная душа. И тебе нужно это знать. Пожалуйста, знай. Слёзы всё текут, его толстовка впитывает каждую. — Я хочу верить тебе… Он прячет лицо глубже в твои волосы, обнимая крепче, словно отдаёт тебе всю опору этого мира. — Тогда я буду повторять. — Его шёпот. — Буду говорить, пока не посинею. Пока не сорвётся голос. Пока ты не поверишь. Ты мягко киваешь головой, пока слёзы пачкают твою грудь. Нет слов, чтобы выразить, что значат для тебя его слова, как они находят уголок в твоей душе. Он начинает проводить пальцами по твоим волосам и удерживает тебя, пока слёзы безжалостно льются из сердца прямо в него. С течением времени твои рыдания постепенно стихают, и ты ощущаешь, как тело становится усталым и тяжёлым. Поняв, что больше нечего выплеснуть, ты медленно опускаешься с его груди на его бёдра. Лежишь там, затылком прижимаясь к нему, животом вверх, и он не возражает против твоего продолжающегося стремления быть рядом. — Ты в порядке? — спрашивает он, глядя на тебя. Сплетая пальцы, ты кладёшь руки на живот. — Лучше, — всхлипываешь ты, кивая, и прядь волос падает на лицо. Он сразу замечает это и убирает её кончиками пальцев. Затем берёт наполовину выпитую бутылку воды, лежащую рядом, открывает крышку и протягивает тебе. — Вот, выпей. Не хочу, чтобы ты обезвоживалась. — Спасибо. — Ты берёшь её. Легонько приподняв голову с его бедра, делаешь несколько глотков. — Есть что-то, чем я могу помочь? С этим всем? — Жан смотрит на тебя сверху. — Ты уже сделал так много. Но есть кое-что, что я всё откладывала. — Ты сглатываешь и качаешь головой. — Что именно? — Он приподнимает подбородок. — Мне нужно заблокировать номер моего отца, — признаёшь ты. — Я никогда не могла сделать этого раньше. Каждый раз находила глупые оправдания, надеялась, что старый он вернётся. Но пора. Мне нужно окончательно оборвать связь. Жан мягко моргает. — Сделай это. Прямо сейчас. Сорви пластырь, — подбадривает он. Кивнув, ты тянешься за телефоном с другого края одеяла. Разблокировав его, находишь старые сообщения отца, нажимаешь на номер, который так и не сохранила, пролистываешь вниз до кнопки «Заблокировать абонента». Ты делаешь вдох. Твой палец несколько секунд висит над кнопкой. Сорви пластырь, как сказал Жан. Сделай это. И ты делаешь. Нажимаешь. На экране появляется уведомление с подтверждением, и ты соглашаешься. Никогда прежде ты не была так уверена. С номером отца теперь в блокировке, ты выходишь из чата, удаляешь всю переписку между вами. Наконец-то ты свободна. Нет цепей. Нет вины. Ничего. Ты ставишь себя на первое место и отпускаешь прошлое окончательно, не давая ему ни единого шанса вернуться и преследовать тебя. Ты далеко, в Тросте, и ты в безопасности. Тебя охватывает чувство облегчения, когда ты блокируешь телефон и бросаешь его обратно на жёлтое одеяло. — Готово, — говоришь ты. — Умница. Я горжусь тобой, — Жан улыбается. Твой живот сжимается, сердце пропускает пару ударов. Почему простая фраза заставляет тебя чувствовать это? Чёртовы daddy issues. Ты мягко улыбаешься ему в ответ, скрывая то, что на самом деле творится внутри. Прижимаясь затылком ещё сильнее к его бедру, ты смотришь в небо, затянутое обычными тростскими облаками, тяжёлыми и серыми, прячущими луну за вуалью надвигающегося дождя. Несколько секунд ты смотришь туда. — Я знаю, я говорила, что привыкла к дождю здесь, но мне всё же тяжело, когда приходят тучи, — признаёшь ты, и лёгкая грусть оседает внутри. — Я скучаю по открытому небу, как раньше. Жан снова нежно запускает пальцы в твои волосы. — Я бы сделал это, правда, — говорит он. — Я бы упаковал небо и всю галактику Млечного Пути для тебя, если бы мог. — Его голос мягкий, но в нём достаточно силы, чтобы помочь склеить трещины в твоём сердце, которые безжалостно испортили те, кто никогда не имел права превращать твою нежную душу в свою площадку для игры. — Каждую упавшую звезду, каждую комету, каждую планету — я забрал бы всё, — продолжает он, честно до конца. — Если это то, что напоминает тебе Лукаса и маму, я бы уменьшил всё это до размера, доступного только тебе, и отдал. Чтобы ты могла носить их с собой всегда и никогда не делиться ими ни с кем. Его слова — словно жидкое золото. Ты мечтаешь сложить всё, что сказал Жан, в бутылку и наклеить этикетку: «все вещи, которые я никогда не хочу забыть». Хранить каждое слово под замком, не смея сорвать печать. Спрятать в ящик, под кровать в коробку или в трещину старого скрипучего пола. Неважно куда, лишь бы иметь их. Просто иметь. Просто держать. Его глаза смягчаются, и он поднимает правую руку, протягивая её к тебе ладонью вверх — пустой, ожидающей. — Дай мне руку, — велит он. — Я прочитаю её и расскажу твоё будущее. Твоё сердце теплеет, когда ты вспоминаешь, как сама читала его ладонь. Приятно теперь оказаться на другой стороне. Ты протягиваешь правую руку. — Давай, предсказатель. Что там написано? Жан подносит твою руку ближе к лицу и внимательно рассматривает, его брови сходятся от сосредоточенности. Большим пальцем он проводит по линии, идущей вниз по центру твоей ладони. — Тут сказано, что с тобой всё будет в порядке. Всё это дерьмо, через которое ты проходишь, рано или поздно наладится, даже если сейчас так не кажется. Хотел бы я, чтобы здесь было написано «как» и «когда», но сказано только, что это случится. — Ты уверен, что именно это там написано? — Тепло благодарности наполняет твою грудь и медленно стекает вниз по позвоночнику. — Абсолютно, — снова проводит он по линии и чертит крестик прямо в центре ладони. — Вот. Теперь закреплено. Значит, это обязательно сбудется, так ведь? Таков закон. — И он отпускает твою руку. — Верно, — твоя рука падает обратно к тебе. — Таков закон. Он снова улыбается тебе — и это согревает не меньше. — Вопрос — говоришь ты, проводя пальцами по своей ладони, где ещё чувствуется его прикосновение. — Ответ — отвечает Жан, его волосы колышутся на ветру. — Ты сказал, что упаковал бы для меня небо и всю галактику. Ты это всем друзьям так говоришь? — Нет. — Он тихо усмехается и качает головой. — Только тебе. Только другим не рассказывай. — Он выпрямляет спину, потягиваясь, но взгляд всё ещё прикован к тебе. — Вопрос. — Ответ — откликаешься ты. Он трёт затылок. — Сколько ты ещё хочешь здесь оставаться? — Пока ты не устанешь от меня — дразнишь ты, протирая ещё воспалённые глаза. — Тогда мы бы никогда не пошли домой — моргает он, опуская руку. — Скажи мне, сколько, Т/И. Ты чувствуешь, как лицо заливает жар. — Пять — произносишь ты с тихим желанием остаться здесь подольше. — Ещё пять самолётов. — Ладно — кивает Жан. И вы вместе снова поднимаете взгляд к небу, наблюдая, как пролетает очередной самолёт, тайно боясь досчитать до пяти.

***

Ты наконец-то вернулась в свою квартиру. Ты ожидала, что Жан высадит тебя на боковой улице, как делал раньше, когда привозил тебя и Сашу домой, но он этого не сделал. Наоборот, он помог собрать все твои вещи и проводил прямо к двери. Это было приятным сюрпризом, добрым жестом, но ты решила не придавать значения этой небольшой перемене в его поведении. Теперь ты стоишь у двери, спиной к ней. Перед тобой — Жан. Изнутри доносятся звуки музыки из динамика. Достаточно нескольких нот, чтобы понять по стилю: это Микаса. — Ты точно всё взяла? — спрашивает Жан, держа руки в карманах. — Да, уверена. Спасибо. Вопрос только один: не видно ли, что я плакала? — Он внимательно изучает твое лицо. — Нет. Ты отлично выглядишь, — качает он головой. — Даже я бы поверил, хотя видел всё собственными глазами. Ты слегка хлопаешь его по груди, он смеется. — Ещё раз спасибо за всё. Доезжай осторожно, ладно? — Ладно. Обещаю. — Спокойной ночи, Жанчик. — Ты крепче прижимаешь к себе фотографию Лукаса в рамке, украденную из дома отца. Он криво усмехается. — Да, спокойной ночи. Ты поворачиваешься к двери, вставляешь в замок свой зелёный ключ с цветами, который Саша сделала специально для тебя, но открыть её не успеваешь. — Подожди, — окликает Жан с каким-то надрывом. Ты снова разворачиваешься к нему, и прежде чем успеваешь сказать хоть слово, его руки обнимают тебя за шею. Ты замираешь, но быстро осознаешь, что происходит, и отвечаешь: прижимаешься к нему, осторожно касаясь его спины, помня о его шрамах. Твоя голова покоится у него на груди, и ты слышишь стук его сердца. — Вся чёртова галактика, Т/И, — произносит Жан. Его голос звучит глухо, но пронзает тебя, словно ток по воде. Он чуть сильнее прижимает лицо к твоей голове, вдыхая твой запах. — Я серьёзно. Твоё сердце всё ещё в его раненых руках. И, не в силах сопротивляться, ты таешь от этих слов, за которыми скрывается больше, чем он сам понимает. — Я знаю, — тихо отвечаешь ты, сильнее утыкаясь в его грудь. — Вся чёртова галактика. Если бы он только знал: галактику он уже забрал с собой. Всё, что ему нужно, — просто посмотреть на тебя. Вы стоите так ещё какое-то время, пока он не заставляет себя разжать объятия. Ещё раз обменявшись пожеланиями спокойной ночи, вы расходитесь. Ты заходишь в квартиру и видишь Микасу. Она сидит за стойкой на кухне, слушает Cherry Waves группы Deftones через колонки в гостиной и работает за ноутбуком. На ней лёгкий макияж, волосы собраны в два хвоста, чёлка спадает вперёд. На ней удобная домашняя одежда: чёрный укороченный топ Pierce the Veil, открывающий её подтянутый живот, и свободные хлопковые шорты в чёрно-белую клетку с завязкой спереди. Её большие серые глаза с радостью встречают тебя. — Любимая, — приветствует она с лёгкой улыбкой, убавляя громкость музыки. — Привет. — Привет, Мика, — отвечаешь ты, запирая дверь. — Как ты? — она закрывает ноутбук, полностью сосредоточившись на тебе. — Такое ощущение, будто я тебя сто лет не видела. — Знаю. Казалось, прошла целая вечность, — говоришь ты, убирая ключи в плетёную корзинку на белом столике у входа, рядом с цветком, которому Саша дала имя «Мясцо». — У тебя макияж очень красивый, — отмечаешь ты, проходя глубже в квартиру. — Спасибо. Я только что закончила одно задание по биологии. Завтра у тебя ведь нет занятий? — уточняет она, поправляя прядь, вечно падающую на лицо. — Нет, слава богу. Завтра у меня полный выходной. Её глаза светлеют. — Хочешь, я сделаю макияж тебе? — Мне? Правда? — удивляешься ты. — Мы с Хитч сегодня были за покупками, я взяла кое-что новое, можно попробовать на тебе. — Микаса энергично кивает. — То есть я буду твоей жертвой? — шутишь ты. — Ты говоришь так, будто это плохо, — улыбается она и постукивает по ноутбуку накрашенными в чёрный ногтями. — Ну же, будет весело. Тебе не нужно много убеждений — лёгкость сейчас только к месту. — Давай. Я всегда восхищалась, как ты делаешь макияж. Тебе равных нет. — Она смешно морщит нос, отключая телефон от колонки. — Ладно. Пойду принесу всё из своей комнаты. Встретимся в ванной, там лучше всего освещение, — говорит она, спрыгивая со стула и забирая ноутбук. — Отлично, — отвечаешь ты, идя следом. — Я только переоденусь и подойду. Микаса останавливается в дверях своей комнаты, оглядывает тебя с ног до головы и замечает на тебе толстовку Жана. Ты тоже опускаешь взгляд и понимаешь: ты так и не вернула её. Чёрт. Она замечает, но не комментирует. Лишь мягко говорит: — Напиши Саше, узнай, когда она вернётся. Может, потом вместе посмотрим что-нибудь. Ты киваешь. Она скрывается в комнате, а ты в своей. Ты включаешь лампу, освещая привычно аккуратную комнату. Всё ещё держа фотографию Лукаса в руках, подходишь к комоду, чтобы найти ей место. Проводишь пальцами по его лицу и ставишь рамку между двумя полароидными снимками. Затем идёшь к шкафу переодеться в домашнюю одежду. Снимаешь толстовку Жана и кладёшь её в корзину для стирки: он был достаточно щедр, чтобы дать тебе её, а ты можешь хотя бы вернуть её чистой. Ты надеваешь белые шорты и достаёшь коричневую клетчатую фланель — ту самую, что носила в первый день в университете. Не просто любую, а фланель Лукаса. Единственная вещь, которая осталась у тебя от него. Поэтому ты и выбрала её в первый день в TSU — как оберег. Переодевшись, ты берёшь телефон и пишешь Саше сообщение.

Т/И: Малышка.

Ответ приходит почти мгновенно. Саш <3: Мой ангел. Ты в порядке? Ты вернулась целой? Мне нужно кого-нибудь убить? Больше, чем обычно? Только скажи слово. Я уже строю планы.

Т/И: Я в порядке. Никого убивать не нужно. Расскажу подробнее, когда увидимся.

Сейчас с Микой, пока ты не приедешь, и не особо хочу об этом говорить. Нужна маленькая передышка. Ты сегодня вечером домой вернёшься?

Саш <3: Хорошо, понимаю <3. Да, вернусь, как только пересплю ещё разок.

Т/И: Обожаю это в тебе. Какой у тебя ETA?

Саш <3: Зависит от того, насколько хватит Никколо 🤭.

Т/И: Значит, увидимся через 10 минут?

Саш <3: Слишком щедро. С моим «горилла-грипом»? Сказала бы, минут 5.

Т/И: Это дольше, чем я выдерживаю, когда мы с тобой, так что снимаю шляпу перед поваром.

Саш <3: Ахаха, это потому что я гнусь только в особых позах, когда с тобой.

Т/И: Лучше так и продолжай, иначе мне придётся прикончить Никколо. У меня тут начинается эра мести.

Саш <3: Почему это звучит так горячо?

Т/И: Перестань флиртовать, если не собираешься меня трахнуть.

Саш <3: Будто это не был мой первый план, когда я вернусь домой.

Т/И: Отлично 💛. Но серьёзно, какой у тебя ETA?

Саш <3: Думаю, буду дома через 45 минут или даже меньше.

Т/И: Хорошо, будь осторожна. Увидимся, как приедешь.

Люблю тебя!

Саш <3: Скоро увидимся, родная. Я так сильно тебя люблю. И так рада, что ты в порядке. Ты блокируешь телефон, бросаешь его на кровать и направляешься в ванную. Там тебя встречает яркий белый свет и Микаса, которая аккуратно раскладывает на белой столешнице свою только что купленную косметику. Микаса поднимает взгляд на тебя, услышав шаги: — Идеально вовремя. — Она снова отворачивается и достаёт из пакета последнюю вещь — тюбик красной помады. — Саш ответила? — Она сказала, что будет дома примерно через сорок пять минут, — отвечаешь ты, подходя ближе к её левому плечу, чтобы рассмотреть косметику: тушь, румяна, тени, подводка. Она действительно постаралась. Микаса сминает пакет и откладывает его в сторону. — Звучит неплохо. Я проверила, у нас есть бутылка вина. Думала, откроем, когда она вернётся. — Разве не у тебя завтра пара в девять утра? — И что? Это всего лишь социология, один из элективов, которые надо добить. Лёгкий предмет. Да и я никогда не откажусь провести время с вами, особенно после того, как пару дней не виделись. — Микаса мурлычет и несколько раз похлопывает по гладкой столешнице. — Ну-ка, садись. Ты подчиняешься. Ты не любишь, когда тебе указывают, что делать, но с Микасой? Она могла бы приказать тебе лаять, и ты бы сделала. Уперев ладони в угол столешницы, ты подтягиваешься и садишься на гладкую поверхность. — Какой макияж хочешь? — спрашивает Микаса. — Тёмный или лёгкий? — Я твоя жертва, Мика — говоришь ты, улыбаясь. — Делай всё, что сердце пожелает. Я уже знаю, что мне понравится всё, что ты выберешь. Она морщит свой маленький носик. — Т/И, ты правда сейчас отдаёшь мне всё своё доверие? — Ты одна из самых преданных людей, которых я знаю, — отвечаешь ты. — Конечно. Я была бы сумасшедшей, если бы не доверяла. Она улыбается в ответ и берёт свежую палетку теней, раскрывая её своими крошечными руками. — Я так рада, что ты позволяешь мне это сделать. Я столько раз пыталась накрасить Сашу, но она либо не замолкает, либо настаивает, чтобы я красила её во время еды. — Она качает головой, слегка усмехнувшись. — Она не лучший клиент. Ты смеёшься, болтая ногами. — Обещаю, я постараюсь быть лучшим клиентом и дам тебе больше пространства для работы. — Я даже не сомневаюсь, что ты будешь лучшим клиентом, которого у меня когда-либо было, — говорит она. Ты отвечаешь, что польщена, и уголки её губ приподнимаются. Она берёт кисточку с поверхности столешницы и макает её в выбранный цвет. — Закрой глаза. Твои веки опускаются, и ты ощущаешь, как мягкие тонкие щетинки касаются кожи. — Как прошло время с Хитч? — спрашиваешь ты, чувствуя её лёгкие движения по твоим векам. — Хорошо. Давно не виделась с ней. Мы сходили в торговый центр, пообедали. Было весело. Жаль, что ты не смогла пойти. — Mikasa переходит с правого века на левое. Ты вздыхаешь. — Да, мне тоже жаль. Но я рада, что у тебя был хороший день. Всё нормально прошло с рейсом Зика? — спрашиваешь ты быстро. Ты знаешь, что дальше она спросит о твоём дне, а тебе этого совсем не хочется. Пока Саши нет рядом, отвлечься с Микой — это лучшее решение. — Да. — Она снова макает кисть и постукивает ею о край палетки. — Всё было нормально. Мы с Эреном просто устали, ведь легли очень поздно. — Она наносит ещё тени. — Знаю, — говоришь ты сквозь её ладонь. — Я чувствовала то же самое, ведь на утро у меня была работа. Но было весело, так что я не жалею, что на следующий день ходила сонная. — Кстати, о той ночи… можно я кое-что скажу? — Внезапно её движения останавливаются, и она отстраняется. Ты открываешь глаза и замечаешь, что её лицо побледнело. — Да, конечно. Всё в порядке? Она смотрит на тебя, приоткрытые губы остаются без слов. Ты несколько секунд вглядываешься, пытаясь понять её чувства, но тщетно. — Микаса? — Эрен… — её рот тут же закрывается, будто это слово оказалось для неё слишком тяжёлым. Она кладёт кисть и начинает тереть шею в тревоге. — сказал, что вы с ним целовались. Твои глаза распахиваются. — О, эм… — слова застревают в горле, и ты почти задыхаешься. Откашлявшись, делаешь вдох, чтобы собраться. — Да. На той ночи. Не знаю… это просто как-то случилось, — признаёшься честно. Она убирает руку с шеи и начинает поправлять свои косички, затягивая их сильнее. Видно, что ей хочется что-то сказать, но она сдерживается. — Микаса… — осторожно произносишь ты, понимая её напряжение. — Что не так? Она прикусывает щёку изнутри. — Я должна тебе кое-что сказать, но не знаю как. Потому что я сама не понимаю, что это. — Её дыхание становится рваным. Руки теребят волосы, потом бессильно опускаются. — Я не знаю, что это значит. Я не… — она не может закончить. Ты пытаешься уловить её мысль, но с самого знакомства знаешь: она не из тех, кто легко показывает эмоции. Даже как подруга и соседка, она остаётся загадкой. — Ты злишься на меня? — предполагаешь ты. — В этом дело? — Нет. — Она быстро трясёт головой, опуская её вниз. — Я не злюсь на тебя, Т/И. Дело не в этом. Я думаю… я думаю, что… — она снова обрывается. — Чёрт… — шепчет себе под нос. — Эй. Ты можешь сказать мне всё, что захочешь. — Ты берёшь её руку и слегка сжимаешь. — Но если не можешь — или не хочешь — я тоже это приму. Я не хочу быть другом, который вытягивает из тебя слова силой. Но хочу, чтобы ты знала — чему бы это ни касалось, мне можно доверять. — Ты даёшь последний уверенный сжим, показывая искренность, и отпускаешь её ладонь. Она тяжело и нервно выдыхает. — Я знаю. — Её глаза закрываются. — Дело не в том, что я тебе не доверяю. Я доверяю. Просто… я думаю… — снова сбивчивость, спутанные слова. Наконец они вырываются, быстрые и нервные: — Я думаю, что у меня есть чувства к нему. И я не знаю, что с этим делать. Ты резко вдыхаешь воздух, расширив глаза. На её лице паника — внутренняя борьба, страх ошибиться. Внутри тебя начинает закипать вина: в памяти всплывают поцелуи с Эреном. Его губы. Твои губы. Его слова. Твои слова. Всё это давит тяжёлым грузом. Ты сутулишься, чувствуя, как тело буквально оседает на жёсткой столешнице ванной. Тебя сковывает стыд. — Микаса… если бы я знала, я бы этого не сделала. — Я знаю. Я знаю. — В её глазах паника постепенно сменяется мягкостью. — Именно поэтому я не злюсь на тебя. — Она тяжело сглатывает и проводит большим пальцем по ногтям. — Я не могу злиться на тебя. — Боже… мне так плохо. — Ты нервно кусаешь губу, спина всё ещё согнута. — Я чувствую себя ужасной подругой. — Ты не паршивый друг. — Положив ладонь тебе на бедро, она слегка сжимает его. — Но если бы я знала… — Т/И — Она качает головой, её рука опускается вниз. — Я сама даже не знала, что эти чувства есть, так как я могла ожидать, что ты поймёшь? — Микаса делает шаг влево, опирается бедром о край столешницы. — А может, я просто не хотела признать самой себе, что эти чувства во мне были. — Она прикусывает губу, скрещивает руки на груди. — Господи. Я сама себе не нравлюсь, я чувствую себя полной развалиной. И ненавижу это ощущение. Ты проводишь ладонями по бёдрам. — Хочешь поговорить об этом? — Да, — отвечает она. Микаса поднимает голову, встречаясь с тобой взглядом. — Хочу. — Хорошо. Я вся внимание. Микаса на секунду замолкает, подбирая слова. Наконец, она находит их. — После того как мы с Эреном отвезли Зика в аэропорт, мы пошли завтракать в «Док’с». Тогда он рассказал, что произошло между вами. Он сказал это так, будто ничего особенного, потому что мы делимся всем. Но когда он сказал это, у меня внутри что-то кольнуло. И это чувство не проходит до сих пор. Я твержу себе, что это глупости, что я всё выдумываю, что скоро пройдёт, но оно не проходит, и я чувствую, будто схожу с ума. — Ты не сходишь с ума. Честно. — Ты мягко киваешь. — Это чувство, про которое ты говоришь, когда он сказал, что мы поцеловались… У тебя оно бывало раньше? Микаса быстро кивает. — Да. Но я всегда думала, что это другое, — пытается объяснить она. — Когда Эрен ходил на свидания или целовал девчонок, у меня тоже внутри было странное чувство. Но я думала, что это просто… ну, я слишком его защищаю. Мне не нравились девчонки, с которыми он встречался. Я правда не думала, что это что-то большее, чем дружба. Это звучит хоть немного логично? — Логично, — подтверждаешь ты. Она чешет чёлку. — Ты уверена? Потому что я сама себе кажусь идиоткой, когда пытаюсь это объяснить. Я никогда не говорю о чувствах. Ни с Сашей. Ни с Хитч. Ни с Армином. Ни с кем. Это впервые, когда я пробую. — Ты совсем не звучишь глупо, — успокаиваешь ты мягким голосом. — Это всё очень понятно. Иногда сложнее всего признать то, чего не хочешь чувствовать. Проще отрицать, чем принять. Оттолкнувшись от столешницы, Микаса делает пару шагов и встаёт прямо перед тобой. — Я поняла, что, может быть, это не просто «я защищаю Эрена», а что-то другое — только из-за тебя. Я знаю тебя, ты хороший человек, и я тебя люблю. Но когда Эрен сказал, что поцеловал тебя, у меня внутри было то же самое глупое чувство, что и с другими девчонками. И тогда я подумала: может быть, это не из-за него, а потому что я… — Она осекается, не решаясь закончить. Ты опускаешь голову, чувствуя вину. — Извини, — шепчешь ты. — Ты мой друг, Микаса. И я не хочу быть причиной, из-за которой ты так себя чувствуешь. То, что произошло с Эреном, не имело никакого значения. Это был момент, не больше. Ничего я от этого не ждала. Он мой друг, но я правда ничего к нему не чувствую. Твоё признание искренне. Да, ты хотела поцеловать Эрена, и желание было сильным. Но когда это произошло, это оказалось просто поцелуем. Ничего особенного. — Если бы я знала хоть на секунду, что он тебе небезразличен, я бы никогда не поцеловала его. Наша дружба для меня слишком дорога. Я не хочу, чтобы это её разрушило. — И не разрушит, — твёрдо отвечает она, её лицо озаряется искренностью. — После того как мы потеряли Марко, я многое поняла. И теперь я стараюсь держаться за тех, кого люблю. А я люблю тебя, Т/И. Ты для нас как свет, которого мы лишились. Не только для меня, но и для всех. Я не знаю, как объяснить, но ты словно склеила нас заново. И я правда очень тебя люблю. Ты улыбаешься, её слова трогают до слёз, если бы ты не выплакалась раньше. — Я тоже тебя люблю. — Просто знай: я не злюсь на тебя. Вообще. Я больше злюсь на себя, потому что не хочу это чувствовать, но чувствую. Мне страшно. Эрен так долго был частью моей жизни, я не хочу потерять его. Я не переживу, если потеряю. — Не потеряешь, — качаешь ты головой. — Уверена, он ценит тебя даже сильнее, чем ты думаешь. — Думаешь, мне стоит сказать Эрену? — Она прижимает губы, берёт румяна и кисть, начинает наносить их тебе на щеки, занимая руки. — Думаю, да. — Ты теребишь пуговицу на братской фланели. — Ты заслуживаешь быть честной с собой. Но только тогда, когда будешь готова. — Может, когда-нибудь, — говорит она, окрашивая вторую щёку. — Твой секрет будет в безопасности. — Ты лучшая. — Она откладывает кисть, берёт красную помаду. — Теперь осталось придумать, как сказать Саше. Только ты собираешься ответить, как входная дверь хлопает. Слышны шаги и шум пакета с чипсами. — Вот и сам дьявол, — шепчет Микаса. — Сначала ищет еду, потом нас, — вздыхаешь ты. Микаса смеётся и начинает красить тебе губы. — Я дома, сучки! — орёт Саша из коридора. — Мы знаем, — откликается Микаса. — Мы слышали звук еды. — Нечестно! Не моя вина! — кричит Саша и появляется в дверях с пакетом Doritos. — Секс всегда вызывает у меня аппетит. Саша смотрит на тебя, в её глазах написаны тысячи вопросов, которые она хочет задать. Ты бросаешь на неё взгляд, и она сразу всё понимает. Ни одного вопроса не звучит. Ты пока держишь разговор лёгким: — Ешь чипсы вместо меня? Честно, это, наверное, самое большое разбитое сердце, что я когда-либо переживал. Саша расплывается в широкой улыбке, озаряя всю квартиру. — Ты реально пытаешься предложить мне мою любимую еду прямо при Микасе? Думаешь, я не встану на колени прямо сейчас? Ты так соскучилась, что не можешь дождаться, пока мы останемся наедине? — Она закидывает в рот чипс с обильной приправой. — Ненавижу, как ревность сжигает меня изнутри прямо сейчас, — Микаса закрывает помаду и резко разворачивается к Саше. — Прекрати, пока я не свихнулась. Саша смеётся, её взгляд скользит по твоему лицу. — О боже. Это Микаса тебе макияж сделала? Выглядит так классно. Мне очень нравится этот цвет помады на тебе. Ты оборачиваешься через плечо к большому зеркалу в ванной, чтобы взглянуть на макияж. — Правда? — Твои губы трогает лёгкая улыбка, когда ты снова поворачиваешься к подругам. — Попробуй сама. — Саша переводит взгляд на Микасу. — Уверена, на тебе будет смотреться чертовски горячо. — Да? — отвечает Микаса, поворачиваясь к тебе. — Думаешь, стоит попробовать, Т/И? — Ага. — Ты улыбаешься. — Сотри его с меня поцелуем. Микаса сияет. Она берёт твоё лицо в свои мягкие прохладные руки и, не дав тебе моргнуть, притягивает ближе — её нежные губы мягко касаются твоих, глаза у обеих закрываются. Поцелуй длится секунд пять, но он невероятно сладкий. Она на вкус словно вишня. Саша громко ахает от неожиданности: — Охренеть! Вы с Микасой улыбаетесь губами друг о друга на её реакцию. Микаса отстраняется, твои глаза открываются. Её губы теперь окрашены в красный оттенок. — Ну, как тебе? — хитро спрашивает она. — Я выгляжу так же хорошо, как ты думал? — Я не буду на это отвечать, — надувается Саша. — Я злюсь. Ты мягко смеёшься. — Думаю, ты выглядишь даже лучше. Если это будет единственный способ, которым ты захочешь наносить помаду, обещаю — я не возражаю. — А я возражаю, — спорит Саша. Она резко скрещивает руки на груди. — Т/И была моей первой. — А теперь она моя, — спокойно заявляет Микаса. — Теперь моя выводить на ревность. Каково это ощущение? — Она приподнимает бровь. — Хочешь, я сделаю это снова? — Нет, — говорит Саша. — Да, — отвечаешь ты. Два разных ответа прозвучали одновременно. Вы все трое переглядываетесь и смеётесь. — Сделай теперь мой макияж, — настаивает Саша, весело кружась по ванной. — Ладно, но ты должна убрать чипсы и пообещать, что не будешь болтать всё время, — возражает Микаса, а ты отодвигаешься, освобождая место на столешнице для Саши. — Почему нет? — спрашивает Саша, запрыгивая на столешницу. Она закидывает ноги тебе на колени, устроившись поудобнее. — Я отличный мультизадачник. Вы с Микасой смотрите на неё исподлобья. — Ладно, — тяжело вздыхает она. — Я буду тихо. — Десять минут даю, — говоришь ты, мягко толкая локтем Микасу. — Я даю три. — Она смеётся. Микаса начинает красить Сашу, но процесс идёт медленнее, потому что та то и дело отвлекается на собственные слова и чипсы, лежащие рядом. Минут через двадцать вы заканчиваете в ванной и направляетесь в комнату Саши, чтобы она переоделась в более удобную одежду. Пока Саша одевается, ты и Микаса сидите на её кровати и слушаете, как та с восторгом рассказывает о своей поездке с Николо. Бесконечная еда, бесконечный секс, бесконечный парень, готовый ради неё на всё. Закончив, Саша бросает на себя белую футболку Hard Rock Cafe: — Хватит обо мне. Ты готова поговорить о Стохессе? Ты вздыхаешь, зная, что этот момент настанет, и киваешь. Время пришло. — Стохесс? — Глаза Микасы сужаются. — Я поехала домой, — признаёшься ты, и её серые глаза распахиваются. — Что там с твоим отцом? — Саша взволнованно смотрит на тебя. — Не верю, что Жан поехал. — Жан поехал?! — Голова Микасы резко поворачивается к тебе. — С ума сойти, правда? — вставляет Саша. Микаса молча кивает. Горло перехватывает. — Всё было плохо, — признаёшься ты, игнорируя слова про Жана. — Даже хуже, чем я могла представить. — Он был пьян? — спрашивает Саша, натягивая красные шорты в тон надписи на футболке. Горло сжимается ещё сильнее. — Слово «пьян» даже не подходит. — Выкладывай, — Саша устраивается поудобнее в кровати напротив. Микаса смещается и свешивает ноги с кровати Саши. Ты поворачиваешься к ней: — Куда ты идёшь? Твои слова останавливают её от того, чтобы подняться с кровати. Она смотрит на тебя через плечо; ладони упираются в матрас рядом с бёдрами. — Я собиралась заказать нам еду. Понимаю, что это личное, и не хотела лезть. — Не уходи. — Ты тянешься и хватаешь её за локоть, не давая встать. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Микаса замирает. — Ты уверена? — Ты доверяешь мне, и я доверяю тебе, — мягко тянешь её к себе. — Останься. Пожалуйста. Саша бросает в неё подушку: — Если ты сейчас не вернёшь свою задницу обратно на мою кровать! Микаса уступает. Забирается назад, берёт подушку и кидает её обратно в Сашу. Та падает на одеяло, а потом в её руки. — Бросишь ещё раз — поцелую Т/И во второй раз, — холодно бросает Микаса. Ты показываешь пальцем на подушку: — Давай. Кинь. Ну же. Микаса тихо хихикает. — Нет уж. Сегодня я и так тобой достаточно поделилась. — Схватив подушку, она садится на неё, и матрас слегка прогибается. — А теперь выкладывай. Под их внимательными взглядами ты начинаешь рассказывать. Про отца. Его ложь. Порко. Что произошло между Жаном и Порко. Что произошло между Жаном и твоим отцом. Некоторые детали ты всё же опускаешь — слишком тяжело снова это переживать. Они слушают молча. Иногда по лицам видно — есть что сказать, но они сдерживаются. На лицах отражаются шок, боль, сочувствие, страх, гордость. Настоящие американские горки, куда ты их невольно посадила. — Вот так, — заканчиваешь ты. Твои ладони нервно трут друг друга. — Когда я сказала «это мягко сказано», я имела в виду именно это. Стохесс — худшее место на земле. Микаса и Саша переглядываются, а потом одновременно наклоняются к тебе. Их руки обнимают тебя, окутывая любовью и безопасностью. — Мы у тебя есть, — шепчет Саша, целуя тебя в макушку. — Я однажды тебя отпустила. Больше никогда не отпущу. Твои руки перестают дрожать, и ты отвечаешь на их объятие. Закрываешь глаза, чувствуя их любовь так, будто её можно потрогать. — Если захочешь, Т/И, — говорит Микаса, уткнувшись щекой в твоё плечо, всё ещё держа тебя в объятиях, — мы можем быть твоей семьёй. Слёзы благодарности пытаются появиться, но их уже просто не осталось. — Да, — отвечаешь ты. Одного этого короткого слова достаточно, чтобы мир изменился. — Я бы этого хотела. Ты потеряла семью — только чтобы найти другую. Кровь ничего не значит, когда есть такая любовь. Вы ещё немного остаетесь в этом тепле объятий. Пока у Саши громко не заурчало в животе. Она смущённо хихикает. — Упс, простите. — Отлично испортила момент. — Микаса поднимает голову. — Ник говорит, что это мило — оправдывается Саша. — Всё, что ты делаешь, для него мило — фыркает Микаса. — Даже если ты станешь червём, он будет носить тебя с собой — улыбаешься ты. — Ага. Он и сам мне это говорил — подтверждает Саша. — Конечно говорил, — Микаса качает головой и смотрит на тебя. — Надо заказать еду, пока Саша не умерла от голода. Саша схватывается за горло и начинает наигранно задыхаться: — Скорее… я на грани смерти… Вы смеётесь. Немного спорите, и в итоге решаете взять китайскую еду. Микаса звонит и делает заказ. Саша идёт на кухню за вином, а ты — в комнату за телефоном. Когда возвращаешься, сталкиваешься с Микасой в коридоре. — Заказала? Она кивает и убирает телефон в карман спортивных штанов. — Всё готово. Привезут через полчаса. — Хорошо, что звонила ты. Саша бы заказала всё меню — улыбаешься ты. Микаса тихо смеётся: — Она слишком предсказуема. — Особенно, когда речь о еде. Ты уже собираешься выйти в гостиную, но Микаса кладёт руку тебе на плечо. — Слушай… Если бы я знала про всё, что с тобой произошло сегодня, я бы не стала поднимать ту тему. Чувствую себя ужасно. Тебе и так хватило. — Всё в порядке. — отвечаешь мягко. — Я рада, что ты рассказала. — А я рада, что ты поделилась со мной. — она обнимает тебя за плечо. — Пойдём. Вы вдвоём, обнявшись, возвращаетесь в гостиную. Саша уже наливает дешёвое вино в три бокала. Вы с Микасой садитесь рядом на диван и начинаете выбирать, что смотреть. Останавливаетесь на «Девочках Гилмор». Комната наполняется светом и звуками сериала. Саша подходит с бокалами, ставит их на столик и садится рядом с тобой. Она тянется к большому мягкому розовому пледу, связанному руками Истории, и вы втроём укутываетесь в него. Вы смотрите примерно половину серии, когда твой телефон вибрирует. Достав его с коленей, ты видишь уведомление. Сообщение от Жана. Жан.К. : Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, лучше. Дай знать, если что-то понадобится.

Т/И: Обязательно. Мне уже намного лучше.

Спасибо тебе. Я правда ценю тебя,

мой худший друг на свете. 💛

Жан.К. : Без проблем. Рад, что смог хоть как-то помочь самой большой занозе в заднице из всех моих друзей.

Т/И: Даже Конни я в этом превзошла??

Невероятно.

Жан.К .: Конечно. Нет никого, как ты. Ты улыбаешься сама себе. Быстро оглядываешься по сторонам, чтобы убедиться, что Саша и Микаса слишком увлечены своим разговором, чтобы заметить, и чувствуешь, как в груди раздувается облегчение, словно воздушный шар. Ты откладываешь телефон на журнальный столик рядом со своим бокалом вина и возвращаешь внимание на сериал. С тихим вздохом смотришь по сторонам. На стене висит картина Жана. Декор, который вы втроём подбирали, когда только ты переехала сюда, чтобы преобразить это место. Твой взгляд задерживается: Саша собирает волосы в высокий хвост, а Микаса делает маленькие глотки красного вина из своей любимой кружки с Гринчем, которую ей подарил Эрен. Сердце тает прямо в груди, пока ты впитываешь в себя всё это. Счастье и умиротворение разливаются по твоим венам в таком количестве, что кажется — ты полностью состоишь только из них. Ты подтягиваешь плед повыше и наклоняешься влево, укладывая голову на плечо Микасы. Она принимает твою близость, легко целует тебя в макушку и прижимает щёку к твоей. — Нечестно! — жалобно тянет Саша, заметив это. — Я тоже хочу. — Она быстро меняет позу и кладёт голову тебе на колени. Ты мягко проводишь пальцами по её волосам — они нежные, словно зимний снег. Вот оно. Вот твоё место в этом запутанном, непредсказуемом мире. Здесь твой дом. Ты там где должна быть. Не нужно больше искать — дом сам нашёл тебя. Наконец-то ты дома. Всё идеально. Кроме одного крошечного червячка, что гложет нервы. Что ты скажешь Эрену, когда встретишь его на паре по анатомии? Как установишь границу между вами и при этом сохранишь в тайне признание Микасы, которое она доверила тебе? И как он отреагирует?..