Chapter 17: In Three Days , He Drowned
2 сентября 2025 г., 16:41
Небо здесь, в Тросте, плачет за один день больше, чем ты — за всю свою жизнь. Странная мысль, но до боли честная.
Сегодня утром темно, пасмурно, словно без неба. Ты торопишься по кампусу, держась на кофеине в два раза больше, чем на сне. Типично для тебя, Т/И. Никогда ты не учишься на своих ошибках.
Поздно ночью ты совершила её вновь: вместо того чтобы лечь спать после бесконечных нажатий кнопки «отправить» на заданиях, срок которых истекал в 23:59, ты сняла с полки книгу «Хорошо быть тихоней» и, не раздумывая, погрузилась в неё. Конечно, куда разумнее было бы лечь спать. Но стоило твоим пальцам коснуться грязновато-белых страниц и раскрыть тонкую зелёную книжку, будто бутылочную пробку, выпустив в воздух запечатанные слова из чёрных чернил и яркие образы, — и ты поняла, что пропала.
И вот теперь, вместо того чтобы прожигать глаза страницами и мелкими буквами, пока они не начнут жечь, ты снова возвращена в реальность: идёшь по красивому кампусу Тростского университета. Солнце, разбудившее землю на рассвете, теперь спрятано за серым покрывалом облаков, проливающихся дождём, словно кран, забытый открытым.
Ты обходишь стороной нескончаемую толпу студентов, стараешься не наступить в разросшиеся лужи. Капли дождя падают с неба и барабанят по твоей светло-коричневой парке. Капюшон надвинут, защищая волосы, а кремовая лента оттеняет твой свитер.
Сегодняшний воздух свежий, осенний, наполненный сладковатым запахом только что упавшего дождя. Не холодно и не жарко, а где-то посередине — идеально. Листья в разгаре своего ежегодного перевоплощения. Вокруг всё выглядит теплее обычного: разные оттенки золота, оранжевого и красного гордо сверкают на танцующих ветру листьях, блестят каплями воды, словно волшебная пыльца.
Так как университет старше многих других, его здания будто сошли с фильма в эстетике тёмной академии. Спокойные краски сменяющихся сезонов отражаются в лекционных корпусах из коричневого и бордового кирпича, намокшего под дождём. Весь кампус похож на полотно, написанное тёплыми масляными красками рукой искусного художника.
Ты мечтаешь, чтобы октябрь длился вечно. С самого детства этот прохладный сезон завораживает тебя, и его сила так велика, что способна удерживать тебя всю жизнь.
Ты глубоко вдыхаешь воздух, наполняя лёгкие до боли под рёбрами, и наслаждаешься этим. В наушниках играет «To Forgive» группы The Smashing Pumpkins — песню из твоего традиционного осеннего плейлиста. С ней ты доходишь до здания, где у тебя первая пара — история с профессором Эрвином Смитом.
Ты тянешь тяжёлую деревянную дверь, и та скрипит, впуская тебя внутрь. Воздух в помещении куда плотнее и теплее — из-за скопления студентов и тесноты пространства. Пробираясь примерно до середины переполненного коридора, ты поворачиваешь направо и заходишь в аудиторию. Дверь держится открытой, подпёртая высокой урной. Ты окидываешь всё взглядом и глубоко вдыхаешь. Этот вдох уже не приносит облегчения — в нём нет осеннего воздуха.
Резиновые подошвы твоих ботинок стучат о белую гладкую плитку. Из потолка ярко сияют люминесцентные лампы, возвращая в твою жизнь свет, который отняла сегодняшняя погода.
Эта аудитория заметно меньше прочих: студентов в ней вдвое меньше, чем обычно. Десять рядов аккуратно расставленных парт, в каждом по шесть мест. Так как ты пришла почти к началу занятия, большинство мест уже заняты — телами, ноутбуками и рюкзаками.
У кафедры из тёмного дерева стоит профессор. Он готовит материалы к лекции. Держится прямо, уверенно, в стороне от суеты. Его присутствие одновременно внушает уважение и вызывает ощущение уюта.
Он выглядит ухоженно: светлые волосы зачёсаны назад и аккуратно уложены, на нём выглаженный тёмно-синий костюм, двухцветный галстук в голубую полоску и белый платок, аккуратно сложенный в нагрудном кармане справа. Его густые брови сведены в напряжённом сосредоточении — Эрвин перебирает перед собой внушительную стопку бумаг, полностью поглощённый своей работой.
История ранним утром — удовольствие сомнительное, но твой профессор более чем достоин внимания. Он блестящий стратег, переполненный знаниями о том, как образовалась эта страна. Но главное — он достаточно добр, чтобы выучить имена каждого студента, разбивает материал лекций на простые части и никогда не задаёт слишком много домашнего задания.
Настоящая находка для университета. Что ещё можно желать?
Ты идёшь вдоль передних рядов аудитории. Когда почти проходишь кафедру, профессор Эрвин поднимает голову и улыбается, ловя твой взгляд.
— Доброе утро, Т/И. Красивое дождливое утро, не правда ли? — приветствует он, поправляя держатель для телефона на своём тёмно-коричневом ремне.
Музыка в наушниках играет негромко, поэтому ты без труда слышишь его баритон. Кажется, что его голос наполняет всю комнату, едва он заговорит. Ты вынимаешь правый наушник, останавливая песню, и стараешься уделить ему внимание.
— Доброе утро, профессор. Да, вы правы — улыбаешься ты в ответ.
— Ах, но я ведь говорил в первый день занятий, что формальности здесь не нужны — с лёгкой усмешкой качает он головой. Ни один волосок не сдвигается с места: видно, что утром он тщательно уложил их гелем. — Можешь обойтись без «профессора». Просто Эрвин. Так мне больше по душе.
Ты киваешь, показывая, что поняла. Уже собираешься пройти мимо, но его слова останавливают тебя.
— О, Т/И, одну минуту, прежде чем уйдёшь, — он обеими руками слегка подтягивает галстук, выравнивая его по линии пуговиц на рубашке. — хотел сказать: отличный доклад по истории. Лучший из тех, что я видел за последнее время. Тебе стоит гордиться собой. Похоже, в этом семестре у тебя не будет проблем с успехами в моём курсе.
Твоя улыбка становится шире. В сердце будто вливается маленькая доза удовлетворения. Ты потратила на тот доклад три дня подряд на прошлой неделе, задерживаясь в библиотеке до поздней ночи, лишая себя сна, слишком тщательно продумывая каждую мелочь. Всё из-за твоего навязчивого страха провала. Ты никогда не получала одобрения от нужных людей — а нужный человек в первую очередь был твой мерзкий отец. Желание быть принятой отражается во всём, что ты делаешь, особенно в учёбе.
Глупо, что даже сейчас, когда та часть жизни осталась позади, когда рядом больше нет тех, кто заставлял тебя чувствовать себя недостаточной или нуждающейся в доказательствах собственной значимости, ты всё равно ощущаешь остатки этой боли, спрятанной глубоко внутри.
Если бы только можно было оставить эти осколки в прошлом, как ты оставила саму прошлую жизнь, начинать всё заново было бы куда легче.
Прогоняя лишние мысли, понимая, что нет смысла изводить себя тем, чего уже не изменить, ты снова улыбаешься профессору Эрвину и чувствуешь, как в груди поднимается гордость. Отвечаешь сдержанно, но искренне:
— Большое спасибо. Я правда старалась.
— Что ж, твои старания были более чем достойными! — отвечает он. — Обращайся, если понадобится моя помощь. В любое время.
Эрвин дарит тебе последнюю улыбку, после чего снова опускает взгляд на бумаги и возвращается к работе.
Ты киваешь и улыбаешься, хоть он этого и не видит. Отходишь подальше, возвращаешь музыку — теперь играет «Cinnamon Girl» в исполнении Ланы Дель Рей. Тихо находишь одно из немногих свободных мест в центре аудитории, примерно в пяти рядах от доски.
К сожалению, твоё привычное место уже занято случайным студентом. Это немного раздражает, но ничего страшного. Всё равно ты ни с кем особо не общаешься на этом курсе. На этих занятиях у тебя пока нет знакомых : приходишь, делаешь записи, собираешь материал для будущих заданий и уходишь.
Рутина — и тебя это устраивает.
Сбросив с плеч тяжёлые лямки рюкзака, ты кладёшь его на парту, снимаешь светло-коричневую парку и вешаешь на спинку стула — ткань всё ещё влажная, пусть подсыхает. Поправив коричневые клёш-брюки и заправленный в них объёмный кремовый свитер, ты садишься.
Резко дёрнув молнию рюкзака, открываешь его и достаёшь тетрадь, кладёшь её на стол, готовясь к записям.
— Извини — слышишь тонкий голос слева, но сквозь громкую музыку он не доходит до тебя. — Эй, извини! — повторяет голос, и на этот раз кто-то трогает тебя за плечо.
Ты резко поднимаешь голову и поворачиваешься. Рядом сидит девушка с густыми натуральными кудрями, окрашенными в тёмный бордово-красный оттенок. Завитки пышные, здоровые, спадают до середины её спины, а на лбу лежат несколько коротких локонов-чёлки. Огромные тёмно-зелёные глаза подчёркнуты идеально выведенными стрелками. Губы блестят розовым глянцем, на аккуратном носу с кнопочкой сверкает пирсинг в перегородке. По обе стороны щёк и на переносице рассыпаны веснушки, а её гладкая кожа мягкого коричневого оттенка с тёплым подтоном.
От неё пахнет сахарным печеньем. Она красива. Очень красива. Одного взгляда на неё хватает, чтобы ты в очередной раз вспомнила, как сильно любишь женщин. Ямочка углубляется только на её правой щеке, левая — свободна. Она улыбается тебе.
— Привет, — произносит она. Голос слегка хрипловатый, что делает его особенным. — Прости, что отвлекаю, но у тебя случайно не найдётся ручки или карандаша? Я вчера после выполнения домашки забыла зарядить ноутбук, а обычно все конспекты веду в нём. — Она поднимает чёрную тетрадь Mead Five-star и слегка встряхивает её. — Теперь придётся писать здесь, но у меня вообще ничего нет.
— Оу… — вырывается у тебя. — Всё нормально, есть. Эм… — ты ставишь сумку себе на колени, открываешь передний карман и быстро перерываешь кучу вещей внутри, пока не находишь нужное. — Тебе повезло. У меня есть и то, и другое. — Ты смотришь на неё. — Хочешь выбрать?
Она энергично трясёт головой.
— Ты сейчас реально меня выручаешь, так что любая пойдёт. — Тяжело вздыхает, явно испытывая вину. — Прости ещё раз, я обычно куда собраннее, или хотя бы стараюсь быть.
Ты тихо смеёшься, достаёшь чёрную гелевую ручку G-2, уже наполовину израсходованную.
— Не переживай. Я понимаю, — протягиваешь ей. — Такое бывает с каждым.
Она закусывает губу и берёт ручку, её холодные пальцы на мгновение касаются твоих.
— Казалось бы, второй год в универе — и я должна уже всё держать под контролем, — усмехается она, качая головой. — А вот, сижу и прошу о помощи у незнакомки.
— Ни у одного студента в универе не «всё под контролем», — ты застёгиваешь сумку и ставишь её на пол у ног. — А те, кто говорят, что да, скорее всего врут.
Она хихикает, щеки приподнимаются.
— Да, наверное, ты права. Спасибо.
— Конечно, — ты перекрещиваешь ноги под партой. — Считай, это не одолжение. Я просто рада помочь.
Её зелёные глаза искрятся благодарностью, улыбка освещает всё вокруг, ямочка снова проступает на щеке.
— Кстати, я Блейк, — говорит она и кладёт ручку на тетрадь.
— Т/И, — представляешься ты.
— Красивое имя. — Она встряхивает волосы, пальцы утопают в густых локонах. — Мне очень нравится.
— Спасибо. Твоё тоже красивое.
— Ты милая — Блейк опускает руки и постукивает ногтями по парте. — Ты сделала вчерашний пост для обсуждения?
Ты думала, что разговор закончится после того, как она получит ручку, но она продолжает. И тебе это нравится. У неё очень располагающая энергия.
— Да. Он был отстойный, но хотя бы лёгкие баллы в сравнении с тем дерьмом, что задают другие преподы — пожимаешь плечами, вспоминая статистику у Леви Аккермана и то, что выжить на том курсе будет чудом. — А ты?
— Я тоже! — Она кивает, её рыжие кудри подпрыгивают даже от малейшего движения. — Но я почти не успела. Думаю, отправила за пару минут до дедлайна. Залипла на поиске статей с рецензией для исследовательской работы.
Ты морщишь нос, выражение лица выдаёт отвращение.
— Ужас. Искать рецензированную статьи всегда ад. Получилось хоть что-то найти?
— Три есть. — Она щёлкает ручкой в медленном ритме. — Осталось ещё две, и можно будет уже заняться самой паршивой работой, а не сидеть в стрессе.
— По какому предмету? — спрашиваешь ты, убирая сумку с колен на пол.
— Биопсихология. Десять страниц, без титулки, аннотации и списка литературы, — лицо Блейк морщится от раздражения. — Тему я уже отправила на прошлой неделе на согласование. Ещё пара недель семестра, а я уже хочу умереть. Иногда думаю: вот бы автобус просто взял и сбил меня.
— Не виню тебя. Я сама часто думаю о том же. Преподы никогда не дают влиться постепенно — сразу «плыви или утони». И это самое тупое, учитывая, что мы ещё и платим за эти страдания… — отвечаешь ты, наполовину в шутку, наполовину серьёзно. — Я бы сказала «давай поменяемся местами», но не могу так нагло врать. Так что прими мои соболезнования.
— Лучше, чем ничего, — смеётся она, открывает тетрадь и выводит в углу дату. — Спасибо за сочувствие и желание моей смерти.
Она саркастична. И тебе это нравится.
— Всегда пожалуйста, — ты натягиваешь рукава свитера до ладоней. — Просто обещай, что эта работа не станет тем, что тебя убьёт.
— Ничего не обещаю, но постараюсь, — Блейк собирает волосы в обе руки и перекидывает их через плечо на ремешок своих чёрных вельветовых комбинезонов поверх белой водолазки. — К тому же, ты первый друг, которого я завела в этом дурацком классе. Девушка, с которой я собиралась его брать, слилась буквально за день до начала занятий. Так что теперь я не могу тебя бросить. Ну и, кто мне тогда будет давать ручки?
— Для меня честь, — ты расправляешь спину и опускаешь обе ноги на пол. — Бери мои ручки, когда захочешь.
Нос Блейк слегка морщится.
— Теперь честь на моей стороне.
Вы ещё несколько минут болтаете о специальностях, планах и нагрузке на этот семестр, пока профессор Эрвин не начинает лекцию. Полтора часа пролетают.
Когда занятие заканчивается, вы выходите из здания вместе.
— Какая у тебя следующая пара? — спрашивает Блейк, проходя через деревянную дверь.
Ты идёшь следом за её чёрными ботинками Hunter, доходящими до щиколоток.
— Анатомия. Сейчас туда иду. А у тебя?
— Криминалистика 301, — она подтягивает тонкий ремешок своей коричневой сумки Madewell повыше на плече. — У тебя анатомия последняя сегодня?
— Нет. Хотела бы. После лабораторной ещё статистика, а потом свободна. Хотя думаю заглянуть в библиотеку, позаниматься и поделать домашку перед сменой.
— О, круто. Где ты работаешь? — Блейк слегка наклоняет голову.
— В «Гарнизоне» — отвечаешь ты. — Это книжный.
Она кивает, губы сомкнуты, будто прячет лёгкий румянец.
— Никогда не слышала. Но я недавно переехала, так что ещё многого не знаю. Пытаюсь жить по принципу «учусь на ходу».
Ты почесываешь плечо под лямкой рюкзака.
— Ты тоже переводная студентка?
Она выходит из толпы и подходит к стене под навесом, прячась от дождя.
— Да. Я приехала из другого штата, это мой первый семестр. — Её глаза округляются. — Подожди… «тоже»? Значит, ты тоже недавно сюда переехала?
— Да, тоже первый семестр. — Ты киваешь и становишься рядом. — Только я не из другого штата, а из места под названием Стохесс. Пара часов отсюда.
— Никогда не слышала. — Она качает головой.
— И не удивительно. Туда никто особо не стремится.
— Ну и ладно, значит, держаться подальше, — мягко улыбается Блейк. — Зато теперь мы можем вместе вляпываться во все эти безумия колледжской жизни. Совсем не то, что коммьюнити-колледж, да?
— Угу. День и ночь. Я тут гораздо счастливее, — в твоём голосе слышится искренний свет. — А ты? Работаешь или только учишься?
— Недавно устроилась официанткой в маленькую закусочную «Док’s». Чтобы оплачивать учёбу.
— Правда? — твои глаза смеются. — Я обожаю «Док’s». Как тебе там?
— В целом нравится. — Она пожимает плечами, перебирая локоны. — Иногда попадаются грубые клиенты, а по ночам слишком много пьяных студентов, но чаевые хорошие. А ещё Нил, менеджер, очень лояльный, подстраивается под моё расписание. Так что мне повезло.
— Это здорово. Сложно найти таких начальников, — отвечаешь ты, глядя на поток студентов. — Мои друзья часто туда ходят. Может, увидимся.
— Надеюсь, — искренне улыбается Блейк.
— Ладно, мне пора. Увидимся в четверг. Удачи с рефератом. Не умри! — подшучиваешь ты.
— Постараюсь, — смеётся она. — Тебе удачи в анатомии.
Вы обе выходите под моросящий дождь и расходитесь.
Через несколько минут, шагая по хрустящим под ногами мокрым листьям и пряча руки в карманы парки, ты доходишь до высокого пятиэтажного корпуса науки. Заходишь в коридор, где впервые встретила Эрена.
И вот снова сердце бешено колотится: впервые после поцелуя придётся увидеть его.
Странно, как быстро всё меняется. Ещё пару недель назад он был просто красивым незнакомцем, случайно подсказавшим дорогу. А теперь ты уже думаешь, как поговорить с ним о том, что случилось, и как мягко его оттолкнуть ради Микасы — не потеряв при этом дружбу, которая для тебя неожиданно стала очень ценной.
Ты входишь в лабораторию и сразу смотришь на стол — ваши с Эреном «закреплённые» места пусты. Облегчение волной накрывает тебя. Пока его нет. Обычно ты ждёшь этих занятий, ведь он делает их веселее и легче, чем любые другие пары. Но сегодня внутри только тревога.
После разговора с Микасой в ванной два дня назад, когда вместе с косметикой она выложила тебе и своё сердце, ты просто не можешь смотреть на Эрена прежними глазами.
Всё, чего ты хочешь, — это помочь ей почувствовать себя более уверенно в тех вещах, которые она пока не до конца поняла. Но чтобы сделать это, тебе придётся начать с разговора с Эреном и сказать ему, что он тебе больше не интересен, при этом сохранив доверенную тайну Микасы глубоко в своём сердце, туда, где никто не сможет её увидеть.
Бертольд однажды сказал в подвале, что не все парни хорошо воспринимают отказ, а твой собственный опыт с мужчинами никогда не был удачным. Из-за этого ты чаще всего склоняешься к самым худшим сценариям — и именно это сейчас и происходит.
Студенты начинают входить в аудиторию сразу с двух сторон — через двери спереди и сзади. Ты прячешь руки в карманы куртки так глубоко, как позволяет ткань, и направляешься к своему месту.
Сев, ты снимаешь сумку, расстёгиваешь молнию одним резким движением и начинаешь доставать учебные материалы: ноутбук, тетради, ручку и книгу, чтобы почитать и занять себя, ведь ты пришла чуть раньше обычного.
Этим утром, перед тем как выйти из квартиры на занятия, ты решила взять с собой «Хорошо быть тихоней». Желание перевернуть страницы и перечитать книгу снова не отпускало тебя со вчерашнего вечера.
Ты хочешь дать сердцу то, чего оно просит, — а оно просит прожить эту историю ещё раз, как в первый. Но понимаешь, что это невозможное желание. Остаётся только перечитать её во второй раз и надеяться, что этого окажется достаточно, хотя ты уже знаешь — ощущения будут не те.
Ты планировала начать чтение на истории, но встреча с Блейк всё изменила, заняв всё твоё время её радушием. Теперь же время есть, и книга станет отличным отвлечением перед приходом Эрена.
Проведя рукой по зелёной обложке, ты раскрываешь её, погружаясь в страницы, где остались кусочки твоего сердца — заметки на полях, закладки, следы твоих чувств.
Уткнувшись в мир героев, ты всё больше теряешь связь с реальностью, растворяешься где-то за пределами четырёх стен аудитории. Шум голосов и шагов вокруг стоит как никогда громко, но слова книги звучат сильнее, заставляя всё остальное постепенно стихать. И сердце, и разум находят немного покоя. Минуты пролетают, страницы перелистываются всё быстрее, пока вдруг чья-то тёплая рука не ложится тебе на плечо. Длинные пальцы касаются кожи рядом с ключицей, и ты вздрагиваешь от неожиданности.
Ты резко отрываешься от книги и видишь справа от себя Эрена, который смотрит на тебя сверху вниз.
Эрен усмехается от твоей реакции:
— Ах, чёрт, Т/И. Это моя вина, не хотел тебя напугать.
Он убирает руку и засовывает её в карман чёрных спортивных штанов, из которых свисает чёрный брелок-шнурок Nike.
Ты качаешь головой, закрываешь книгу и убираешь её обратно в сумку поверх других вещей:
— Нет, всё… — ты спотыкаешься на словах. — Всё нормально.
Боже. Всё, что делает Эрен, — просто стоит рядом, а твоя тревожность уже улетела дальше космоса. Становится только хуже. Как вообще завести с ним этот необходимый разговор, когда тебя с головой накрывает ужас?
За последний год, работая над собой, ты научилась чуть спокойнее говорить о проблемах, когда они появляются. Но сейчас всё иначе. Здесь слишком многое на кону. Что если Эрен разозлится или не поймёт? Что если вы уже не сможете быть друзьями, какими были раньше?
Эти мысли тянут тебя обратно в старые привычки — молчать и позволять несказанному разъедать изнутри.
Эрен хмурит брови. Его глаза, спрятанные под прядями тёмных волос, завязанных на затылке в узел, изучают тебя с искренним интересом.
— Как ты? Я ведь тебя не видел со вчерашнего вечера, — он садится на соседний стул слева, стараясь поддержать лёгкий тон. Но тебе это не помогает. Ты слишком застряла в мыслях.
Ты поудобнее устраиваешься на месте:
— Нормально, — отвечаешь ты, ставя подошвы ботинок на нижнюю перекладину стула.
Его взгляд не отрывается от тебя, изучая — от подбородка к лбу, пока не останавливается прямо на середине лица, словно он точно знает, что что-то не так. Черты лица становятся напряжённее, а яркие глаза, окружённые длинными ресницами, сжимают тебя своим вниманием. Ты понимаешь, что Эрен чувствует, будто воздух между вами пропитан чем-то тяжёлым. Это очевидно. Сильное. И вы сидите так близко, что невозможно это не ощущать.
Ты пытаешься изо всех сил казаться спокойной, собранной, но управлять этой энергией почти невозможно. Сейчас она совсем не та, что обычно бывает рядом с ним.
Эрен снимает рюкзак и кладёт его на стол, застёжки щёлкают о поверхность.
— Прости, что не писал тебе, — произносит он с сожалением, расстёгивая молнию, чтобы достать скомканные бумаги. — Честно, хотел, но знал, что ты занята с Жаном, а потом услышал, что ты поехала в Стохесс по личным делам. Я не хотел тебе мешать. Подумал, что глупый пустой разговор тебе только навредит.
Ты напрягаешь спину, но не смотришь на него, удерживая взгляд вперёд:
— Кто сказал тебе, что я ездила в Стохесс?
— Конни. — Эрен застёгивает рюкзак и отодвигает его в сторону.
Из груди вырывается облегчённый вздох — хорошо, что не Жан.
— Ну конечно, — говоришь ты.
— Да. Ты же знаешь, как этот идиот любит трепаться.
— Ага, — отвечаешь ты, продолжая избегать его взгляда. Боишься, что твои глаза выдадут всё вместо слов.
Несколько секунд висит тишина, потом Эрен вздыхает:
— Слушай, я знаю, это звучит как жалкие оправдания, Т/И, и мне правда жаль. Просто знай: я не потому молчал, что не думал о тебе. Я думал. Много. Как я вообще мог бы не думать?
Ты отрываешь взгляд от доски и смотришь на него. Желудок сжимается узлом. В его глазах видно — он искренне сожалеет.
— Всё нормально. Не переживай. У меня тоже было слишком много мыслей.
— Да? Что-нибудь хочешь рассказать?
Твоё сердце сжимается сильнее.
— Нет, — слишком быстро отвечаешь ты. Ты ценишь его заботу, но пока должна держать стену. Ради самой себя. — Всё в порядке.
Глаза Эрена чуть дёргаются, показывая недоверие.
— Ладно, — кивает он, но неохотно. Ты понимаешь — он тебе не верит, но не настаивает.
Снова наступает тишина, и теперь твой разум начинает кричать о том, что Эрен мог узнать. Ты знаешь: Эрен видел Жана вечером, когда отвёз тебя домой. Он наверняка заметил его ссадины, повязку на руке, скрывающую разбитые костяшки. Это невозможно было бы спрятать. И если Конни проболтался о твоей поездке в Стохесс, то, скорее всего, сказал и о том, что Жан был с тобой.
Если так, то что Жан рассказал им? Судя по всему, Эрен знает что-то… но не всё. У него нет полной картины, и он не понимает, с чего начать складывать её из обрывков.
Мысль о том разговоре мучает тебя. Как Жан отвечал на вопросы? Что он сказал? Эти догадки гоняют тебя по кругу, заполняя голову всё новыми и новыми сценариями, ни один из которых не даёт ясного ответа.
Ты изо всех сил пытаешься отвлечься, уловить хоть отдельные слова из шума голосов вокруг. Тебе нужна любая замена этим мыслям, потому что тишина между вами сводит с ума. Ты не хочешь оставаться наедине с собой. Это всегда проигрышная игра, и всё же ты в неё снова играешь.
Твои уши наконец улавливают разговор двух одноклассников, сидящих прямо позади тебя. Ты сосредотачиваешься на их голосах, пытаясь заглушить мысли, которые раздувают тебя изнутри.
Заметив тягостную тишину, которая будто не имеет конца, Эрен берёт ситуацию в свои руки, чтобы исправить неловкость, в которой ты сама виновата.
— Эй. Ты в порядке? — спрашивает он и слегка касается тыльной стороной руки твоего бедра, ближайшего к нему. — Ты сидишь так, будто едва меня знаешь, с тех пор как я пришёл. Такое ощущение, что я вытягиваю из тебя каждое слово.
Вновь встретившись с его яркими глазами, ты пытаешься изобразить убедительную улыбку, но по тому, как она ощущается на губах, понимаешь, что всё выходит совсем не так. Уголки рта едва поднимаются.
— Правда. Всё нормально.
Прекрасно. Впариваешь другу чушь, только потому что голова разрывается от лишних мыслей. Отличное начало дня, Т/И. Он видит всё насквозь, будто смотрит через прозрачное стекло.
— Врёшь. Я же вижу, что что-то не так, — он проводит языком по внутренней стороне нижней губы и снова слегка толкает тебя бедром. — Ты была разговорчивее, когда врезалась в меня в коридоре в первый день занятий, чем сейчас. Что с тобой происходит?
Ты резко вдыхаешь и медленно выдыхаешь, стараясь собраться. Губы приоткрываются, но громкий звук распахнувшейся двери класса обрывает разговор, и все слова, которые ты не знала, как сказать, разлетаются прочь.
Вы с Эреном одновременно поворачиваете головы к передней части класса. Там профессор Ханджи, нагруженная стопкой книг и лабораторных материалов, которая тянется от живота почти до подбородка. В другой руке — огромный стакан кофе на 32 унции. Она изо всех сил старается удержать всю эту пирамиду, перекошенную и шаткую, а крышка стакана уже окрасилась в светло-коричневый от подтёков.
Ханджи напевает с того самого момента, как входит в аудиторию, а дверь с грохотом захлопывается за ней:
— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро, мои великолепные, изумительные и все остальные слова из словаря, которыми можно описать что-то прекрасное, студенты! — её глаза сияют, улыбка так широка, что у тебя самой начинает сводить щёки. Она проходит за длинный стол перед доской и продолжают своё приветственное «пение». — Ах! Мои драгоценные Сони и Бинс! Надеюсь, у вас были чудесные выходные, вы отдохнули, вкусно поели и побаловали эти гениальные маленькие мозги. Заботиться о себе — это самое важное!
Класс отвечает кто как — кто-то громче, кто-то тише, создавая шумный хор. Но даже всё это вместе не дотягивает до заразительной энергии профессора, которая никогда не иссякает.
— Честно говоря, ей точно не стоит пить этот кофе, — бормочет Эрен себе под нос, пока вы вдвоём наблюдаете за ней.
Ты стараешься не обращать внимания на нервозность под кожей, не желая, чтобы она снова вернула неловкость между вами. Ты не можешь больше держать дистанцию. Ты сглатываешь, язык кажется тяжёлым.
— Вот кем я хочу быть — шепчешь ты.
— Да? Почему? Ты ведь круче — Эрен легко постукивает чёрной ручкой по углу раскрытой тетради. — И всегда будешь.
— Ты же понимаешь, что сейчас звучишь приторно, Йегер? — Ты бросаешь на него быстрый взгляд.
Он пожимает плечами и натягивает капюшон, пряча волосы.
— Просто пытаюсь поднять тебе настроение, — признаётся Эрен тихим голосом. У тебя сжимается сердце от его заботы.
Профессор Ханджи с грохотом роняет книги и бумаги на стол. Всё разлетается в разные стороны, но кофе остаётся целым. По облегчению на лице ясно, что это для неё важнее всего, она оставляет беспорядок нетронутым.
— Фух. Ну вот, я устроилась. Давайте начинать шоу, ладно? Сегодня у нас тема — анатомия глаза! — Ханджи тянет вниз экран проектора, хлопает в ладоши с детским восторгом. — Это один из моих самых любимых предметов для преподавания. Пристегнитесь, друзья, впереди много нового!
И не теряя времени, она начинает лекцию. Презентация на экране настолько яркая и пёстрая, что на неё почти больно смотреть.
Проходит тридцать минут энергичной лекции Ханджи о строении человеческого глаза и его функциях, когда на твой стол с лёгким шорохом падает небрежно сложенный листок бумаги — жест широкой ладони Эрена. Ты слегка наклоняешь голову и встречаешь его взгляд. Он морщит нос — так, как делает всегда. Прикусывая внутреннюю сторону щеки, ты берёшь листок и разворачиваешь его.
Почерк Эрена — крупный, синими чернилами, все буквы заглавные. Неровные, небрежные линии занимают верхнюю строку в клетку.
«Профессор Ханджи, может, и спасла твою задницу от ответа на мой вопрос, ворвавшись в аудиторию, но, по-моему, ты забыла, с чего вообще начались наши отношения…
№1 — Потому что ты неуклюжая девчонка, которая не любит смотреть, куда идёт в коридоре.
№2 — Потому что мы начали перекидываться записками на лекциях и в итоге сблизились на почве нашего тупого травмирующего опыта.
Так что я имею полное право написать тебе записку сейчас, Т/И. То, что я не могу говорить с тобой, не значит, что перестану спрашивать, что с тобой происходит. Тут так дела не делаются. Привыкай.»
Ты прижимаешь губы друг к другу, закусываешь их зубами, прячешь. В каждой небрежной линии его почерка чувствуется забота, и это естественным образом облегчает тебе состояние. Ты проводишь кончиками пальцев по тонкой бумаге. Есть желание исписать её всем тем, что хочешь сказать, и всем тем, что не в силах выдавить сквозь язык, ставший тяжёлым. Но ты знаешь: это было бы неразумно. Легко — да, но не лучшее решение. Поэтому ты выбираешь короткий ответ. Прижимая язык к внутренней стороне щеки, пишешь под его строками:«Позже, после занятий, я всё расскажу.
Идёт? :)»
Складываешь бумажку и возвращаешь её тем же способом. Эрен быстро хватает её со стола и с нетерпением разворачивает. Пробегает глазами короткое сообщение, прикусывая щёку, и тут же снова берёт ручку. Через пару секунд записка возвращается к тебе. Под твоими словами теперь стоит:«Смотри-ка, сделки заключаешь. Ты слишком быстро втягиваешься в стиль нашей группы. Дай мне хоть один повод тебя не любить. Ну же.
Идёт, кстати :)»
Ты снова складываешь бумагу, пряча вашу маленькую переписку от чужих глаз. Переводишь взгляд на него и замечаешь, что он уже сосредоточен на белой доске, которую профессор Ханджи яростно исписывает красным маркером. Буквы почти неразборчивы от чрезмерного воодушевления. Почуяв твой взгляд, Эрен усмехается про себя, не поворачивая головы. — Смотри вперёд, Т/И, — бормочет он. — Если будешь так таращиться, профессор опять сделает мне выговор. А я не могу всё время попадать в неприятности из-за тебя, иначе меня к чёрту разнесут. Ты закатываешь глаза, с трудом сдерживая улыбку. Нервное напряжение всё ещё есть, но ты чувствуешь, что стала спокойнее. Его заботливые слова на бумаге сработали лучше всего. Не произнося больше ни звука, ты снова сосредотачиваешься на Ханджи, в то время как мысли лихорадочно ищут правильные слова для Эрена на момент, когда занятие закончится и тебе придётся выполнить свою часть сделки. Профессор Ханджи неожиданно отпускает студентов на полчаса раньше, просто так, ради веселья, и вы с Эреном выходите вместе, идя бок о бок. — Чёрт. Я никогда не пойму, откуда у человека всегда столько энергии, — ворчит Эрен, потягиваясь. — Ханджи на том же уровне, что Конни и Саша. — Без понятия. — Ты поднимаешь плечи и тут же опускаешь их обратно. — Я могла бы проспать три недели подряд, может, даже впасть в спячку — и всё равно осталась бы уставшей. — Чувствую то же самое, — отвечает Эрен, подтягивая свисающие лямки своего чёрного рюкзака, чтобы тот сел выше. — Но сделай мне одолжение. Никогда не вытворяй этот трёхнедельный сон или спячку, ладно? — Почему нет? — поддеваешь ты, встречая его сарказм собственным, обходя мимо идущих студентов, чтобы не столкнуться с ними. — Звучит весьма заманчиво. — Потому что мы бы все жутко скучали по тебе. Почему ещё? — произносит он и смотрит на тебя с улыбкой, от которой в груди становится тепло. — Правда? И кто бы скучал больше всех? — дразнишь ты, немного сомневаясь, но всё же с надеждой, что кто-то и правда будет скучать по тебе — ведь так долго ты жила с мыслью, что никому не нужна. — Ты? Эрен щёлкает языком по зубам. — Как бы мне ни хотелось сказать «да», но, скорее всего… — он делает вид, что задумывается, хотя по лицу видно, что он уже знает ответ. — Саша? — предполагаешь ты. Эрен мотает головой, пряди волос на лбу сдвигаются. — Жан. — Боже, да ты несёшь полный бред. — Ты отвечаешь коротким смешком, как от самой нелепой шутки. — Да? — Его брови хмурятся, руки крепче сжимают лямки рюкзака. — Да. Мы же ненавидим друг друга. Ты это прекрасно знаешь — пытаешься возразить, но слова звучат такими же слабыми, какими ощущаются. — Нет, не ненавидите — спокойно парирует он. — Не по-настоящему. Ты хочешь что-то ответить, но слов не находится. В итоге сдаёшься — возразить нечего. У деревянных двустворчатых дверей с большими чистыми окнами Эрен толкает створку и придерживает её для тебя. — И куда мы идём? — спрашивает он, заполняя тишину, вызванную твоим молчанием. — Aloha Java? Ты выходишь на улицу, плечо случайно задевает его грудь. В небе ещё висят облака, но дождь уже полностью прекратился, оставив только следы. — Откуда ты знаешь? — Это же Aloha Java, Т/И, — он отпускает дверь и догоняет тебя. — Ты предсказуема. — Нет. Я не такая, — резко возражаешь ты, скрестив руки на груди. — Да? — Эрен чуть склоняет голову, взгляд сужается. — Если ты не такая, то почему я угадал, куда ты захочешь пойти? — Случайность. — Ты пожимаешь левым плечом. — Обычно я верю всему, что у тебя на языке, но в удачу я вообще не верю, — спокойно произносит он. — А значит, я прав, и ты — врушка. — Ты не веришь в удачу? — переспрашиваешь ты. Эрен дважды решительно качает головой. Вы сворачиваете налево, и в поле зрения появляется кофейный киоск Aloha Java. — А во что ты тогда веришь? Эрен скрещивает руки на груди, слегка помяв чёрное винтажное худи Champion. — Верю, что ты ведёшь себя со мной странно всё утро. И не отрицай, Т/И, потому что это так. Занятие уже закончилось, так что пора прекращать весь этот бред, который ты мне вешаешь. И тут он попадает в точку. Ты нервно сглатываешь, приближаясь к киоску, откуда доносится тонкий запах свежего кофе. — Просто… — ты запинаешься. — Просто мне нужно поговорить с тобой об одном довольно важном деле, и я не знаю, с чего начать. — Ладно, — кивает Эрен, совершенно не смущённый твоим расплывчатым ответом. — Хочешь сначала взять кофе? Ты уверенно киваешь. — Думаю, ты и так знаешь мой ответ. В уголке его губ появляется лёгкая ухмылка. Он кладёт ладонь на твоё плечо поверх лямки сумки и слегка сжимает. — Видишь? Я же говорил — предсказуема до чёртиков, — поддразнивает он и убирает руку. — Вот за это ты мне должен кофе. — Закатив глаза, ты легко шлёпаешь его по руке тыльной стороной ладони. — Ладно, ладно, — спокойно соглашается Эрен, занимая место в небольшой очереди у окошка заказа. — Хотя я всё равно собирался заплатить за тебя, так что для меня это не проблема. Ты слегка улыбаешься и говоришь: — Хорошо. Очередь движется быстро. У окошка вас приветствует молодой бариста. И это не Флок — за что ты особенно благодарна. Сейчас ты точно не выдержала бы его. Похоже, Эрен тоже выглядит облегчённо. Он заказывает себе чёрный американо, а ты — американо с добавлением овсяного молока. Обычно ты предпочитаешь холодный кофе, но в такую погоду решила даже не рисковать. Эрен тянется за кошельком, но ты активируешь Apple Pay на телефоне, опережая его. Он бросает на тебя взгляд, глаза прищурены, в руке застрял не успевший раскрыться кошелёк. — Чего за хрень, Т/И? Ты же сказала, что это за мой счёт. — Знаю, сказала. Но передумала, — отвечаешь с лёгкой улыбкой. — Я отыграюсь. Учти это. — Эрен тяжело выдыхает, явно проиграв бой. — Посмотрим, — пожимаешь плечами ты. Он качает головой, но в уголке рта играет улыбка. После того как вы получаете кофе, вы находите свободный столик на улице — тот самый, за которым уже сидели раньше: когда Эрен рассказал тебе о своих родителях, а ты — о своих. И тебя накрывает лёгкое чувство дежавю. Вы садитесь друг напротив друга. Эрен делает глоток американо. — Ну всё, кофе у тебя есть. Теперь расскажи, что с тобой происходит? Ты вдыхаешь и задерживаешь дыхание, обхватывая чашку обеими руками. Тепло пробирается в ладони и поднимается выше, по рукам. Хотя одно лишь присутствие Эрена уже снизило твоё напряжение, этот разговор всё ещё кажется пугающим. Не потому что его нужно вести, а потому что страшно потерять друга — или хотя бы то, как всё было раньше. Главное в его присутствии то, что он понимает тебя самым глубоким образом. Эрен знает, как это — жить в мире, который сожгли те, кому доверял, а потом пришлось грубо отстраивать на груде костей: из мёртвых матерей и никчёмных отцов. Он примирился с чувством, когда остаёшься ни с чем, кроме разорванного сердца, растоптанной души и несбывшихся детских мечтаний о семье, где раньше была любовь, а теперь нет ничего. Это то, что не каждый способен понять. Только если сам прошёл через подобное. Поэтому связь с ним — утешение. За время, проведённое в Тросте, ты быстро поняла: вы с Эреном словно живёте с «лунами во рту». Никогда не отдыхаете, пытаясь из последних сил светить тем слабым и мерцающим светом, что остался, на реку, составленную из боли других людей, отражая им только хорошее — чтобы они смогли увидеть это в собственных глазах. Ты видишь это в том, как Эрен пытается помогать Жану, даже когда тот отталкивает его. В том, как он проявляет заботу к тебе, хоть знает о тебе немногое. В том, как он держит рядом друзей и брата, готовый умереть за них, даже не задумавшись. Ты распознаёшь в нём дарителя, чья внутренняя сила прорастает из самого позвоночника. Вечнозелёное дерево, чья дышащая кора сделана из сердца, когда-то скорбевшего, а теперь давшего ветви и листья — из любви, которую он имел, но больше никогда не получил. Ты не хочешь это потерять. Ты не можешь потерять его. Не Эрена. Не того, кто понимает тяжесть твоего опыта, потому что несёт ту же тяжесть. Не того, кто знает, «какой вкус у луны». Эрен для тебя важен. Друг, которого твоё сердце приняло в тот же день, как вы встретились. Тут не отмахнёшься. Остаётся только надеяться, что ты для него тоже достаточно важна, чтобы он понял и остался рядом, несмотря на то, что твой ум начал менять курс. От непрекращающихся мыслей лицо горит. Ты лишь надеешься, что он этого не заметит. Но он замечает. — Ты покраснела, — твёрдо произносит он. Это не вопрос. Ему не нужен ответ. Ты вырываешь себя из мыслей и выпускаешь застрявший в груди воздух. — Нет, — возражаешь ты, отрицая его слова и для него, и для себя, хотя знаешь, что это правда. Жар твоего лица мог бы сменить сезон обратно на лето. — Нет, — повторяешь ещё раз, будто от этого станет убедительнее, но только звучишь ещё более жалко. Эрен делает большой глоток горячего кофе, будто его совсем не волнует температура. — Да, покраснела, — спокойно утверждает он. — Я видел тебя в таком состоянии пару раз. Знаю, как это выглядит. Я это уже почти наизусть выучил. — Он сминает маленькую салфетку и кидает её в тебя. Она падает тебе прямо на колени. — Прекрати, — бурчишь ты, поднимаешь её и кидаешь обратно. Эрен ловит её без моргания, словно знал твой жест ещё до того, как ты его совершила. — Прекращу, когда ты расскажешь, что происходит. Иначе буду доставать тебя, пока не сломаешься. Ты должна понимать: со мной можно говорить о чём угодно. Ничего не нужно держать в себе, когда рядом я. Ты ковыряешь край белой крышки на стакане. Лучше поздно, чем никогда. Сейчас или никогда. Ты прочищаешь горло и заставляешь себя сказать правду: — Это про наш поцелуй. — Да. Я, в общем-то, так и думал. — Эрен моргает и кладёт смятую салфетку на крышку стакана. Твои челюсти напрягаются, зубы сжимаются. — Правда? Ты догадался? Он пожимает плечами. — Ты можешь быть чертовски сложной для понимания большую часть времени, но я не дурак. Я догадался, что, скорее всего, дело именно в этом. Это было единственное, что действительно имело смысл. Мы поцеловались, это было чертовски хорошо, но потом я снова увидел тебя на занятии — и ты едва могла смотреть на меня. — Он отодвигает свою чашку кофе. — А что насчёт нашего поцелуя? — Я… — ты покусываешь язык. — Мне очень понравился наш поцелуй. — Но?... — Эрен прикусывает внутреннюю сторону щеки, его нога начинает быстро подёргиваться под столом от нетерпения. Ты проводишь языком по нижней губе, задерживаясь у уголка. — Но я не знаю. — Ты резко выдыхаешь. — Я понимаю, что мы никогда не говорили о своих намерениях или о том, чего хотим от этого. Всё просто произошло само собой. Но я считаю, что честность по отношению к тебе важна, иначе это будет нечестно не только по отношению ко мне, но и к тебе. А так я не могу. Нога Эрена продолжает дёргаться, вместе с этим двигается и всё его тело. — И что именно тебя беспокоит? Ты кладёшь предплечья и руки на стол, слегка подаваясь вперёд. — Как бы сильно мне ни понравился наш поцелуй и как бы сильно я этого ни хотела тогда, я за последние пару дней подумала и решила, что нам лучше остаться просто друзьями. Что этот интерес друг к другу стоит остановить на этом этапе. Его выражение лица меняется. Это не злость и не раздражение, а скорее тревога. Он молчит, обдумывая твои слова. Его тело замирает, губы сжимаются в тонкую линию. — Я сделал что-то не так? Я заставил тебя почувствовать себя некомфортно или ещё что-то? — напряжение проступает в его челюсти, лбу и во всём теле. — Скажи, если так. Последнее, чего я хочу в этом грёбаном мире, это чтобы ты чувствовала себя небезопасно рядом со мной. — Эрен. Нет. — Ты резко качаешь головой, голос звучит твёрдо. — Ты ничего такого не сделал. Наоборот. С тобой я чувствовала себя комфортно. Воздух с облегчением вырывается из его лёгких, напряжённые мышцы расслабляются. — Чёрт, — шепчет он, а потом громче, глядя тебе прямо в глаза: — Ты меня до смерти напугала на секунду. Я подумал, что сделал что-то, что заставило тебя чувствовать себя небезопасно. Ты вкладываешь сердце в свои слова: — Дело совсем не в этом. Просто… — ты вздыхаешь, слова обгоняют мысли. — Твоя дружба для меня очень важна. Даже больше, чем я осознавала раньше. Поэтому я считаю правильным сказать тебе о том, что чувствую. — Он кивает, слушая. — Смотри, Эрен. Ты один из немногих людей, кто действительно понимает меня и может сопереживать моему опыту, потому что у тебя были похожие вещи в жизни. И, подумав обо всём, что произошло между нами, я поняла: я не хочу рисковать тем, что у нас есть. Я благодарна за нашу дружбу и за тебя, и не хочу потерять это или сделать всё неловким. Некоторое время повисает тишина. Не неловкость , но напряжённая, пока он не заговорит. Ты не выдерживаешь: — Эрен? Скажи что-нибудь. Ты заставляешь меня нервничать. — Я зол, — прямо отвечает он. У тебя неприятно сжимается живот, во рту появляется горечь. — Почему? — твой голос звучит неуверенно. Он молчит ещё несколько секунд, его лицо непроницаемо. Потом он снова говорит, но голос становится мягче: — Я зол, потому что ты вообще могла подумать, что рискуешь потерять меня. — Ах… — Ты выдыхаешь с облегчением, напряжение отпускает. Эрен глубоко вдыхает. — Т/И, ты никогда не потеряешь меня как друга. Мне плевать на всё остальное. — Он запускает пальцы в волосы. — Ты права. Мы понимаем друг друга на особом уровне, которого нет с другими. И мне без разницы, передумаешь ли ты и решишь не продолжать это «что-то». Для меня важно одно — ты. — Он делает паузу, но его взгляд не отрывается от тебя. — Да, честно скажу, я немного разочарован. Но я справлюсь и переживу это, потому что не только ты ценишь нашу дружбу. Ты должна это понимать. Ты видишь заботу не только в его словах, но и в глазах — будто его зрачки заменило сердце. — Ты не злишься? — всё ещё неуверенно спрашиваешь ты, хотя его слова ложатся на душу удивительно мягко. Он снимает капюшон, открывая свой пучок. — Конечно, нет. Я понимаю — мысли меняются. Я не стал всё это затевать просто так. Я сделал это потому, что ты самый крутой человек, которого я встречал. И клянусь, я не позволю себе потерять тебя или нашу дружбу из-за этого. Ты для меня важнее. — Спасибо, — ты поднимаешь чашку двумя руками и делаешь глоток. Тёплая жидкость растекается по груди. Ты благодарна за его понимание больше, чем можешь выразить словами. — Спасибо, что выслушал меня. Это многое значит. И… прости меня за всё это. — Не извиняйся, — Эрен откидывается на спинку стула. — Я же сказал, ты можешь говорить со мной о чём угодно. Я знаю, мы всё ещё только узнаём друг друга, но для меня это вообще не имеет значения. Я воспринимаю тебя так же, как Армина, Микасу или Жана. Важен не срок знакомства, а ценность отношений. Только пообещай, что больше не будешь вести себя неловко рядом со мной, как тогда, на анатомии. Я это дерьмо терпеть не могу. Ты тихо смеёшься и делаешь ещё один глоток кофе. Внутри становится теплее. Ты не уверена, от горячего напитка это или от слов Эрена. Скорее всего, от обоих. — Не буду, обещаю. — Вот и хорошо. Я поверю тебе на слово, — выдыхает он. — Есть ещё что-то, о чём хочешь поговорить? — Нет, всё. — Ты качаешь головой. — Мне пора. У меня статистика. Эрен поднимается, ножки стула противно скребут по бетону, когда он отталкивает его ногами. — Пошли. Я провожу тебя. Ты принимаешь его предложение. Вместе вы идёте к аудитории статистики. Эрен болтает о всякой ерунде, и всё ощущается так же, как раньше, отчего тебе становится гораздо спокойнее. Дойдя до здания, ты выходишь из потока студентов и останавливаешься у кирпичной стены. Поднимаешь взгляд на Эрена: — Спасибо, что проводил. — Без проблем, — он делает шаг вперёд и обнимает тебя. Его руки ложатся тебе на шею, твои обхватывают его за талию. — Я никуда не исчезну. Запомни это. — Его низкий голос шепчет тебе прямо в ухо, наполняя сердце, а потом уже и мысли. Ты прижимаешь голову к его груди: — Даже не вздумай, — тихо отвечаешь ты. Вы отстраняетесь друг от друга: твои руки опускаются, его — уходят в карманы. — Кстати, я думала после статистики сходить в библиотеку. Поделать анатомию. Если хочешь, приходи, вдвоём быстрее управимся. Часа в 3:30. Он поправляет ворот свитшота. — Да, я в деле. Встретимся там. — Ладно. — Ты поворачиваешься к зданию. — Пока, Эрен. — Пока, Т/И. — И вы расходитесь. Зайдя в аудиторию профессора Аккермана с почти остывшим кофе в руке, ты оглядываешь просторное помещение: одни студенты стоят, другие сидят, кто-то громко болтает, кто-то молчит. Ты вытираешь подошвы ботинок о чёрный коврик у входа, избавляясь от воды с улицы, и начинаешь спускаться по ступенькам, чтобы найти место поближе к доске. Там профессор Леви тщательно протирает дезинфицирующей салфеткой компьютер кафедры. На нём чёрная рубашка и строгие брюки, без единой складки. — Т/И! — твоё имя звучит издалека. Оно почти теряется в шуме, но голос такой радостный и тёплый, что ты мгновенно выхватываешь его среди множества других. Ты резко оборачиваешься и видишь Кольта. Он сидит на краю ряда, в четырёх рядах от тебя, и машет рукой, улыбаясь так приветливо, что всё его лицо светится. Его голубые глаза сияют, улыбка искренняя, и от этого он кажется очень располагающим. Ты машешь ему в ответ и подходишь ближе. — Привет, Кольт — говоришь ты, остановившись рядом. — Привет, — улыбается он в ответ, его белые ровные зубы блестят под лампами. — Хочешь сесть? — он отодвигает в сторону свой чёрно-серый рюкзак North Face, освобождая место. — Я вроде как приберёг его для тебя. — Оу — ты киваешь и благодарно улыбаешься, проходя к свободному месту. — Это очень мило. Спасибо. Скидываешь сумку с книгами на колени и ставишь кофе у ног. Кольт ставит рюкзак к своим ногам и откидывается в кресле, скрестив руки. — Да пустяки. — Потом с прищуром смотрит на тебя. — Знаешь, я хотел написать тебе, что держу место, но понял, что ты ведь так и не написала мне. — Его бровь слегка поднимается. — Будь честной. Ты выбросила мой номер? «Блядь…» — вспоминаешь ты. Номер до сих пор лежит между страницами книги Если бы мы были злодеями, пылится, забытый. — Что меня выдало? — с надеждой подшучиваешь ты, чтобы сгладить ситуацию. — Неужели ты читаешь мысли, Кольт? Мы ведь только познакомились. — О, нет-нет. Не волнуйся. Всё не так, — он расслабляется в кресле. — Я просто подумал, что шансов мало. Вряд ли такая милая девушка, как ты, мне напишет. — Ах вот как? — ты приподнимаешь бровь. — И какой у тебя был прогноз? Что, пятьдесят на пятьдесят? — Это немного щедро, если быть с тобой до конца честным, — Кольт качает головой и усмехается. — Я думал скорее о соотношении девяносто к десяти или что-то вроде того? Ты смеёшься, ценя его попытку подстроиться под твоё чувство юмора. Он берёт свой телефон, лежащий у него на коленях поверх тёмных джинсов. Разблокировав его, начинает что-то набирать. Его запястье поворачивается, и он протягивает его тебе. Экран светится пустыми строками контактной информации. — Что скажешь, если мы на этот раз сделаем так, чтобы шансы были в мою пользу? Или предпочитаешь, чтобы я просто написал свой номер на бумажке, а ты снова сыграла в «подбрось-выбрось»? Ты смотришь вниз на телефон, а потом снова на него. — Смотри-ка. Ловко подкатываешь, или мне кажется? — Хм. Возможно— отвечает Кольт, выглядя чуть нервным. — Сработало? Ты моргаешь. — О да. Ты определённо задаёшь высокую планку для других. — Правда? — его глаза расширяются. — Я не могу понять, ты шутишь или нет, — пробормотал он неуверенно, а его белые щёки заливаются ярким румянцем. — А чего ты так удивлён? — Ты пожимаешь левым плечом. Он смеётся нервным смехом. — Просто я нечасто так делаю. Немного вышел из практики. — Ну, меня бы ты обманул. — Ты прикусываешь внутренний уголок губы и берёшь у него телефон. — Для учебных целей, верно? — О да. Конечно. Только для учёбы, — говорит Кольт, откидывая руку на подлокотник кресла. — Этот предмет тяжёлый, а мне нужно держать оценки. Не могу позволить им упасть. Ты быстро вводишь своё имя и номер в нужные строки. — Почему? Хочешь поступать в магистратуру или ты просто «охотник за похвалой»? — Ты возвращаешь ему телефон, и он тут же забирает его обратно. — Нет, ни то ни другое, — он нажимает кнопку «сохранить» твои данные, и убирает телефон в передний карман. — Мне нужно держать их ради… Грубый голос Леви прорывает тишину аудитории, и ваше внимание тут же переносится вперёд, туда, где он выходит из-за кафедры. — Внимание, класс, — приветствует Леви вовсе не приветственно, а резко и холодно, как и его вид. — Уберите все телефоны. Ещё одно слово хоть от кого-нибудь — и я перенесу экзамен на неделю раньше. Поняли? Его серые глаза скользят по всему классу, лицо хмурое, он добивается подчинения. Шум мгновенно стихает, никто не решается перечить и рисковать. Все знают: профессор Леви Акерман не шутит. И нужно быть очень смелым, чтобы проверить это. Он ждёт пару секунд, затем кивает, удовлетворённый тишиной. Но улыбки не последует. Его губы так же напряжены, как и всё лицо. — Хорошо. Теперь начнём. — Он резко разворачивается на каблуках своих чёрных туфель и возвращается к кафедре. — Сегодня мы продолжим тему «диаграммы усов и стебель-лист». Внимание и тишина. У меня было тяжёлое утро, не усугубляйте. Я не в настроении. На экран выводится презентация. Стандартная, сухая, настолько формальная, что кажется сделанной лет пятьдесят назад — полная противоположность лекциям Ханджи. Ты и Кольт внимательно следите за проектором. Леви читает лекцию, ты делаешь как можно больше заметок, попивая кофе, зная, что всё это будет на тесте, и что если не подготовишься — тебе крышка. После окончания занятия Леви отпускает студентов своим привычным грубым тоном. Вы с Кольтом собираете вещи и выходите вместе. У двери, ведущей наружу, он придерживает её для тебя. — Спасибо, — бормочешь ты, проходя мимо, выбрасывая пустой стаканчик от кофе в ближайшую урну. — Конечно, — говорит он и выходит следом. — Какое у тебя следующее занятие? Нос наполняет запах мокрой земли. Дождь снова пошёл, но лёгкий, моросящий. — На сегодня я уже всё. Но собираюсь немного посидеть за учебниками. А ты куда? — Экономика, — лицо его искажает гримаса. — Она меня добивает. — Он делает шаг в сторону, пропуская проходящих студентов, и ставит рюкзак на землю. Расстегнув молнию, достаёт толстый свитер. Ты останавливаешься и наклоняешь голову. — Прям так же плохо, как со статистикой? — Нет уж. Даже близко, — Кольт тяжело вздыхает. — Всё, что профессор Акерман говорил сегодня, звучало как другой язык. Но зато у нас есть шанс разбираться вместе этот семестр. — Он выпрямляется и натягивает чёрное худи. Прочитав надпись на груди, ты замечаешь: это та самая бейсбольная толстовка, которую недавно дал тебе Жан. — Правда? — моргаешь ты, стараясь не заострять внимание. — После сегодняшнего занятия? Думаю, я приму твоё предложение о совместной подготовке. — Отлично. — Кольт натягивает капюшон, скрывая короткие светлые волосы. Его улыбка удовлетворённая. — Я надеялся, что ты согласишься. Иначе мне бы точно конец, особенно с предстоящим экзаменом. Сколько он сказал? Тридцать вопросов? — Шестьдесят пять, — поправляешь ты, скривившись. — Но теперь хотя бы страдать будем не в одиночку. Он застёгивает рюкзак и закидывает его на одно плечо. — По рукам. — Он смотрит на толпу студентов, затем снова на тебя. — Ладно, я побегу. Моё занятие в бизнес-корпусе на другом конце кампуса. Если задержусь — опоздаю, а мой профессор такой же, как Акерман. — Низкий ростом? — поддразниваешь ты. Губы Кольта дёргаются. — Я хотел сказать «строгий», но ладно. Пусть будет низкий. — Ты смеёшься, он тоже. — Я тебе потом напишу, если не против? Договоримся о дне для подготовки к экзамену. Твой смех затихает, но улыбка остаётся. — Ладно. Звучит хорошо. Пока, Кольт. Он машет тебе, и ты смотришь, как он уходит. С его спины виднеется надпись на свитшоте, выглядывающая из-за рюкзака, который он не надел полностью.Grice
13
Он бейсболист? Наблюдая, как цифры и фамилия становятся всё меньше по мере того, как он удаляется, ты чувствуешь, что мысли начинают крутиться. Пытаешься связать его с Жаном и понять, почему тот сказал, что не любит его. Это из-за бейсбола? Или из-за чего-то большего? Или меньшего? Любопытство растёт, пока ты идёшь к библиотеке, где ждёт Эрен. Но ты всё повторяешь себе: «Забей. Отпусти это». Если говорить это достаточно часто, может, мозг и вправду заткнётся. Но нет. Ты доходишь до высокого здания в центре кампуса, рядом с Titan Turf. Перед автоматическими стеклянными дверями, под навесом, сидит Эрен. В руках у него два стакана кофе. Ты направляешься к нему, и он тут же встаёт, протягивая один стакан тебе. — Для меня? — спрашиваешь ты, выходя из дождя и глядя сначала на стакан, а потом снова на его лицо. — Ты оплатила первую партию, — Эрен чуть наклоняет стакан к тебе. — Теперь моя очередь. Я говорил, что отдам должок. — Это уже мой третий кофе, между прочим, — говоришь ты. — Ты жалуешься? — Он поднимает бровь. — Могу выбросить, если хочешь — он делает шаг в сторону к ближайшей урне. — Нет. — Ты хватаешь его за руку в районе локтя, заставляя его замереть. — Подожди. Не выбрасывай. Я возьму. — Я так и думал, — Эрен смеётся, предугадывая твою реакцию. — Это то же самое, что ты заказывала раньше: американо с овсяным молоком. Я знаю, у тебя проблемы с количеством кофе, и знаю, что Саша это ненавидит, но я здесь, чтобы поддерживать эту твою привычку. Ты берёшь стакан, тепло пробивается сквозь картон и тут же проникает в кожу, будоража нервы. — Что бы я без тебя делала? — Как ты сама сказала в ту неделю, когда мы познакомились, — отвечает он спокойно. — «Разбилась бы и сгорела». Ты улыбаешься его словам, и он отвечает тебе такой же улыбкой. Вы заходите вместе в переполненную библиотеку. Поднявшись на лифте на четвёртый этаж, где большинство студентов занимаются учёбой в одиночку или группами, находите место у большого стеклянного окна. Отсюда виднеется десятиэтажное инженерное здание с высокими окнами, вокруг которого вьётся плющ, растущий в разные стороны, а внизу туда-сюда движутся студенты. Красивый вид. Устроившись, вы сразу принимаете за работу. Эрен открывает презентации по анатомии, а ты достаёшь конспекты с прошлых лекций. Примерно через сорок пять минут работы вы успеваете продвинуться далеко: помогаете друг другу, подшучиваете, и время бежит быстрее. Но твой разум всё равно блуждает. Сколько бы ты ни старалась сосредоточиться, мысли ускользают. Перед глазами снова и снова мелькает толстовка Кольта. Не выдержав неизвестности, ты резко решаешь спросить у Эрена, уверенная, что он наверняка знает. Дописываешь последнюю фразу в конспекте и замираешь, переставая двигать рукой. Поднимаешь глаза. — Слушай, у меня есть один совершенно случайный вопрос. — Давай. — Эрен хмыкает, не отрываясь от бумаги, куда что-то записывает. — Ты знаешь Кольта? — спрашиваешь ты в лоб. Он тут же останавливает руку, поднимает взгляд. — Грайс? — Да. — Ты крутишь ручку между пальцами. — Знаю. — Эрен кивает. — А что? Ты хмуришь лоб. — Он раньше играл в бейсбол вместе с Жаном? — Эм, да. Играл. А что? — Отложив ручку на стол, он выглядит слегка удивлённым. — Я сегодня разговаривала с ним на статистике, он был в бейсбольной толстовке TSU, и я просто задумалась. Но спросить прямо у него не решилась — показалось бы странным. — Ты заминаешься. — Жан как-то говорил, что не любит его, и я подумала, вдруг есть причина, о которой стоит знать. — Ну конечно, Жан так сказал, — Эрен вздыхает, трёт шею. — Нет, Кольт нормальный парень. Крутой. Когда они играли вместе, они нормально общались. Но после несчастного случая Жан больше не хотел с ним связываться. Ты морщишься. — Почему? Что произошло? Эрен делает глоток кофе, зубы скрипят, когда он проглатывает. — Раз ты знаешь, что Жан раньше играл в бейсбол, значит, знаешь и то, что он был главным питчером? Ты наклоняешься вперёд, упираясь локтем в стол и кладя подбородок на ладонь, пальцами слегка касаясь щеки. — Да, я что-то слышала об этом. — Так вот, Кольт тоже питчер. — Эрен ставит стакан на стол, опуская руку на колени. — Он очень хорош, но на тот момент он жил в тени Жана. У Кольта есть талант, но Жан всегда был лучше. Он выходил на каждую игру. Мог проснуться больным или с растянутой мышцей — всё равно шёл на поле. Я никогда не видел, чтобы кто-то настолько фанатично любил спорт. Ты прикусываешь кончик языка. — Я не знала, что он относился к этому так серьёзно. — Ещё как. И Кольт относится к бейсболу не менее серьёзно. Но теперь, когда Жан больше не играет, его место занял Кольт. Теперь он — звезда команды. И Жан, похоже, возненавидел его за это. У Жана есть страх быть вторым, а тут Кольт встал на его позицию, которая сделала Жану имя. Так что он держит на него обиду. Мы все хорошо относимся к Кольту, но Жан не может это отпустить. Хотя это не из-за того, что Кольт плохой или опасный. Просто Жан не смирился. Ты сглатываешь, убираешь руку от лица и тянешься к своему стакану с кофе. — Понятно. Я просто хотела уточнить. — Даже не думал, что ты что-то знаешь о бейсбольной карьере Жана. Он обычно об этом не говорит. — Эрен откидывается на спинку стула. — Сам он мне рассказал немного. И я видела у него дома пару фотографий и стикеров, когда помогала с занятиями. Но я не спрашивала, просто сложила кусочки. А большую часть мне рассказал Бертольд. Он сказал, что Жан был лучшим. Эрен замолкает, снова наклоняясь вперёд. Его ладони вдавливаются в бёдра так сильно, что, кажется, кости могут хрустнуть. — Когда я говорю, что Жан был хорош, Т/И, я имею в виду, что он был чертовски хорош. Когда люди говорят, что он лучший — это не просто слова или попытка его приукрасить. Это не глупое преувеличение. Он действительно был лучшим. Лучшим, кого я когда-либо видел. Лучшим, кого вообще видела вся чёртова академия. И он сам это знал. Раньше ему нравились все эти похвалы, на которых он вырос, но теперь он их терпеть не может. Поэтому он и не говорит никому об этом. — Его глаза впиваются в твои, будто он пытается сказать нечто большее, чем звучит. — Жан… он должен был далеко пойти. — Далеко пойти? — ты прижимаешь язык к нёбу и проводишь назад, чувствуя, как внутри скручивает живот, будто тошнота подступает. — Что ты хочешь сказать? Эрен цокает языком, мышцы на его челюсти напрягаются. — Он мог выйти в профессионалы. — Его голос меняется, слабея с каждым словом правды, слетающей с его губ. — Жан собирался стать профи. Этого не может быть. Нет. Ни за что. Ты резко вдыхаешь, почти захлёбываясь воздухом, который вдруг стало трудно тянуть в лёгкие. — …Что? — твой голос звучит, как тонкая, хрупкая лента, края которой изрезаны тоской. Эрен тяжело сглатывает. Ты видишь, как его кадык проступает сквозь кожу, опускается вниз и снова поднимается. — Профессиональная лига, Т/И. Они хотели взять его к себе. Его скорость подачи, силу руки, его фирменный фастбол, которым он всегда славился, его чёртову игру в целом. Им нужно было всё это.| ♬ now playing … stars will fall; duster ♬ |
Он делает глубокий вдох, будто готовится к чему-то. — Скаут связался с тренером, и должен был приехать, чтобы посмотреть на Жана. Марко… когда он ещё был с нами… постоянно говорил, что с самого детства за Жаном следили. В старшей школе, на выездных играх — всегда. Эти люди наблюдали, как он растёт, и, наконец, решили, что хотят взять его. Жан ставил на это всю свою жизнь. С самого детства. Бля… тебе бы надо было слышать, как он говорил об этом, Т/И. О бейсболе. О своей мечте. Это было всё, что он когда-либо хотел. Лицо Эрена становится белым, как свежевыпавший снег. Его яркие глаза тускнеют, тянет вниз тяжесть отчаяния. Правда, которую он произносит, стирает с его фарфорового лица любые признаки жизни. Тяжесть его слов падает на тебя, как ураган, желающий разрушить. Ты ощущаешь это в голове, во рту, в животе, в лёгких. Эта боль распространяется, как чума без лекарства, и рвёт ткани твоего сердца. Эрен делает несколько вдохов перед тем, как продолжить. В каждом слышна эмпатия к другу, которого он держит так близко к сердцу. — Через три дня после несчастного случая должен был приехать скаут. Была большая игра против Марли, самая важная в сезоне. Это должно было стать его шансом. Жан должен был получить всё. — Голос Эрена дрожит, будто он сам чувствует всю боль Жана. — Но вместо этого за эти три дня он потерял всё. А когда решил больше никогда не возвращаться к игре, он потерял свой шанс окончательно. Несчастный случай разрушил его карьеру. Разрушил его жизнь. Я никому этого не говорю, но блядь, меня это реально убивает. Слова Эрена перекатываются в твоей голове, и их тяжесть так холодна, что словно скрежет ногтями по доске пробегает мороз по спине. За те три дня Жан потерял своего лучшего друга. Потерял шанс стать профи. Потерял самого себя, утонув не в воде, а в боли, скорби и страдании, которые сожрали каждую частицу его духа. За три дня он потерял всё. За три дня он перестал быть прежним. За три дня он утонул. И до сих пор не всплыл. — Значит, Жан и правда был лучшим… — пытаешься произнести ты, но выходит только шёпот. Настолько слабый, что ты сама удивляешься, куда делся твой голос. — Да. Он был, — подтверждает Эрен, сухо и уверенно. — Хотел бы, чтобы мир увидел это так, как должен был. И хотел бы, чтобы ты тоже это увидела. Твоё сердце тонет в печали. Между вами и Эреном воцаряется тишина. Вы оба ищете слова, но остаётесь ни с чем. Ведь что можно сказать, когда узнаёшь о раздавленной мечте, которую человек лелеял с детства? И что можно сказать другу, который был свидетелем всего этого, но был связан по рукам и ногам, бессилен что-либо изменить, только смотреть, как всё превращается в пепел прямо перед глазами? Эрен снова поднимает взгляд на тебя, будто наконец-то нашёл слова. Но вместо него воздух библиотеки прорывает чужой голос. — Привет, Эрен. Вы оба поворачиваете головы на звук. Моргнув, ты очищаешь взгляд от жжения. Твои глаза скользят вверх по фигуре незнакомки. Девушка жует жвачку. На ней светлые джинсы с подвернутыми краями, тёмно-зелёный объёмный свитер с надписью Sigma Kappa белыми курсивными буквами и подписью est. 1874 внизу, и белые кроссовки. Эрен откашливается, избавляясь от грусти, что только что повисла между вами. — Привет. Как дела? — он выпрямляет спину, стараясь не выглядеть таким тяжёлым. — Давненько не виделись. — Да. В последнее время жизнь слишком сумасшедшая, — отвечает она и поворачивает голову к тебе. — А это кто? У тебя девушка? — Нет, — Эрен качает головой. — Она просто очень хороший друг. Ты даришь ей улыбку, щеки приподнимаются так высоко, что почти касаются глаз. — Привет, — приветствуешь ты её с энтузиазмом, решив вытеснить из головы воспоминания о мечтах Жана, за которыми он больше не мог угнаться. — Я Т/И. Она задерживает твой взгляд на несколько секунд. С шумным хлопком лопается её розовая жвачка, и этот резкий звук, ударив по уху, пробегает холодком по твоему позвоночнику. — Я Пик, — широко улыбается она, так что глаза на мгновение закрываются, а затем снова раскрываются. — Очень приятно познакомиться. Это имя. Где-то ты его слышала . Блядь. Та самая девушка. Тот самый номер без имени, что писал Жану несколько ночей назад, присылая фотографии и приглашения приехать, пока ты сидела рядом в его машине и рылась в его Spotify. Теперь у имени есть лицо. И красивое, к тому же. Хрупкая фигура. Густые чёрные волосы, собранные в низкий хвост. Идеальные зубы и улыбка. В ней всё — идеально. Но есть ещё кое-что. Что-то знакомое, что ты никак не можешь уловить. Прекрасно. Ещё одна причина ломать себе голову, пока не захочешь выцарапать её руками по кусочку. Именно это тебе сегодня и нужно. Ты вдыхаешь и растягиваешь губы в улыбку — настолько убедительную, будто её и не было в тебе никогда потеряно. — Мне тоже приятно познакомиться. — Ну, что там, Пик? — вмешивается Эрен, нахмурив брови от любопытства. — Мы тут вообще-то учимся. Пик нехотя отрывает взгляд от тебя. Перенося вес с ноги на ногу, упершуюся в деревянный пол, она поворачивается к Эрену лицом. — Извини. Не хотела мешать, но я хотела спросить, ты не видел сегодня Жана? Воздух застревает у тебя в горле. Ты пару раз сглатываешь, пытаясь справиться с сухостью и удержать себя от того, чтобы не закашляться. Что с тобой? Она ведь всего лишь спросила, где Жан. Какая разница, что он делает? Какая разница, зачем она спрашивает? Он — сам по себе. Она — тоже. Возьми себя в руки, Т/И, чёрт возьми. Эрен качает головой, затем отвечает: — Его сегодня на кампусе нет. Прогулял. Понятия не имею, где он. Ты резко поворачиваешь голову к Эрену, зацепившись за любопытство, но он даже не смотрит на тебя. Его взгляд прикован к ней, а губы плотно сжаты. — Ладно. — Тёмные брови Пик сдвигаются, разочарование проступает на лице. — Ну, тогда, если увидишь его, скажи, что я ищу его. Или хотя бы попроси его ответить на мои сообщения. Эрен шумно выдыхает. — Ага. Хорошо. Передам. Пик снова лопает жвачку, но уже тише. — Спасибо. До встречи, Эрен. Пока, Т/И. — Она улыбается тебе беззубой улыбкой и уходит. Эрен утыкает верхнюю часть ручки в тетрадь и несколько раз щёлкает ею, оставляя на бумаге раздражённые каракули. — Всё ищет его. Намёков не понимает, — пробурчал он себе под нос, даже не глядя на тебя. — Жан сегодня прогулял? — спокойно спрашиваешь ты. Голос твой ровный, без оттенков — любопытство есть, но ты ни за что не позволишь ему прозвучать слишком явно. — Нет. — Эрен резко выпрямляется, будто твой голос выдернул его обратно в реальность. — Он тут. Но ей об этом знать не обязательно. — Зачем врать? — уточняешь ты. — А почему бы и нет? — пожимает он плечами, перекручивая ручку между длинными пальцами. — У них там была какая-то история, или как это назвать… тупость какая-то. Но он с ней давно не общался и, думаю, не собирается. Что там у них произошло — хрен знает. Он мне не рассказывает. — История? — Ты приподнимаешь бровь. Эрен кивает и бросает ручку на тетрадь. — Пик учится на спортивного медика, как и Энни. Они обе работают с разными спортивными командами. Так Пик и познакомилась с Жаном после одной его тренировки по бейсболу — лечила его после травмы. В животе неприятно холодеет, когда он продолжает: — Сначала они просто дружили, потом скатились в «друзья с привилегиями». У них сразу была такая договорённость. Жан не из тех, кто будет юлить. Если это просто интрижка, он говорит об этом честно. Если девушка хочет большего — он даже не станет начинать. — Обычно парням-то всё равно, — тихо произносишь ты. — По моему опыту, им главное — своё получить. Эрен откидывается на задние ножки стула. — Жан может быть засранцем, но никогда не станет вешать лапшу девчонке, чтобы получить своё. У него просто не получится, даже если бы он попытался. Но… не знаю, бля. Пик знала, на что шла. А теперь ей надо знать, где он, что делает и прочее дерьмо. — Значит, он больше не хочет с ней связываться? — Ты выпрямляешь спину. Эрен резко опускает стул. — Ага. — Он крутит кружку кофе на деревянном столе, взгляд прикован к крышке. — По крайней мере, так он мне сказал. — Ему стоит сказать ей это прямо. — Ты прикусываешь нижнюю губу изнутри. — Он сказал. Просто ей срать на то, чего он хочет. — Эрен перестаёт вертеть кружку и поднимает взгляд на тебя. Он снова берёт ручку, возвращаясь к конспектам. Ты тоже берёшься за свои записи — добавить больше нечего. Большинство вопросов Эрен неожиданно откровенно прояснил. Но всё же одно не выходит из головы. Что в Пик кажется тебе таким до боли знакомым? А может, ничего. Может, это просто твои мысли, что носятся кругами. День из тех, когда всё путается. Ты сглатываешь это чувство, как тяжёлую еду, и возвращаешься к учёбе. После короткой учёбы в библиотеке ты возвращаешься домой, чтобы переодеться и поправить макияж перед работой. На лице он стёрся за долгие часы на кампусе. Прогноз обещает отсутствие дождя, поэтому ты выбираешь чёрные колготки, плотный чёрный свитер, чёрные «доктор мартенс» с белыми носками и чёрно-белую клетчатую юбку, а волосы собираешь сзади белой лентой, чтобы всё сочеталось. Освежённая, ты направляешься на свою короткую четырёхчасовую смену в «Гарнизон».***
Ты работаешь в книжном магазине вместе с Армином уже два с половиной часа. Твои нескончаемые задачи — отвечать на звонки, откладывать книги по просьбам клиентов, пополнять полки, возвращать на место то, что посетители перепутали, и помогать покупателям. Менеджер, Мик , ушёл около часа назад, так что в магазине только вы вдвоём. С Армином вы работаете, как слаженная команда, поэтому смена летит быстро и без лишнего напряжения. Сегодня Армин необычайно дружелюбен и внимателен к тебе. Обычно он такой, но сегодня особенно. Он уже несколько раз спрашивал, всё ли у тебя в порядке, но в его голосе слышалась не просто забота — что-то ещё, скрытое. Ты решила не задавать вопросов и оставить всё как есть. — Эй, Т/И. Я займусь онлайн-заказами. Хочу убедиться, что все они правильно подписаны до того, как придут покупатели, — говорит Армин, проходя за кассу с охапкой книг разных жанров и размеров. Скомкав чек от недавней покупки, ты бросаешь его в ближайшую урну. — Отлично, — отвечаешь ты, беря стопку книг, от которых отказались клиенты в последний момент. — Я как раз собиралась расставить эти. — Супер. — Он улыбается, голубые глаза сияют под светом потолочных ламп. — Этот магазин был в полном хаосе, пока ты здесь не появилась. Спасибо, что ты тот человек, на которого можно положиться. Ты не представляешь, как это важно. Если что-то нужно, зови. — Обещаю, но только если ты будешь делать то же самое. — Ты возвращаешь улыбку, но она никогда не будет такой яркой, как у него. — Конечно, — кивает Армин и садится за компьютер, вводя данные. Ты уходишь по лестнице на второй этаж. Проходишь вглубь стеллажей и начинаешь расставлять книги по местам. Через несколько минут стопка почти пустеет. Ты приседаешь, чтобы поставить долю Стивена Кинга на нижнюю полку отдела ужасов. Остаётся последняя книга — О мышах и людях. Её нужно отнести вниз, в другой отдел. Ты поднимаешься и разворачиваешься, глядя на обложку. Делаешь шаг — и врезаешься плечом в чью-то грудь. Книга выскальзывает из рук и падает на пол. Ты отшатываешься и поднимаешь голову. Перед тобой Жан. Лицо его непроницаемо, но взгляд цепкий. Муллет чуть растрёпан, но всё равно аккуратный. На нём светло-серый винтажный худи Harley Davidson с чёрно-оранжевой эмблемой, поверх — чёрная куртка NorthFace, джинсы Levi’s. На губе всё ещё срез, хотя отёк уже спал. Синяк на щеке стал темнее. Правая рука туго перевязана свежим бинтом. Ты чувствуешь облегчение: значит, он ухаживает за собой. Он выглядит хорошо, даже с травмами. — Занята? — звучит его голос. Ты резко выдыхаешь: — Господи, Жан. Ты меня напугал. Он нагибается, поднимает книгу и снова выпрямляется, возвышаясь над тобой. — Может, попробуешь быть внимательнее, — бросает он холодно. — А может, перестанешь указывать мне, что делать? — парируешь ты, пытаясь выхватить книгу. — Ты чертовски раздражаешь. — Жан усмехается, отдёргивая её. — И всё же не можешь держаться подальше, — закатываешь глаза. — Серьёзно, что ты здесь делаешь? Пришёл только затем, чтобы усложнить мне жизнь? — А я что, так очевиден? Или ты просто чертовски умная? — насмешливо отвечает он, листая страницы большим пальцем. — И то, и другое. — Ты протягиваешь ладонь. — Верни книгу. У меня работа. — Неохотно он кладёт её в твою руку. — Спасибо, — бросаешь ты и обходишь его, собираясь уйти. — Делай свою работу и помоги мне, — доносится его голос сзади. Ты замираешь и оглядываешься: — Помочь чем? — Я же говорил на днях: хочу почитать что-то новое. Холден меня достал, а твой список ты всё тянешь. Подбери мне книгу, — требует он. — Что именно ты хочешь? — Дай мне последнюю, что ты читала. — Он подходит ближе, так, что его тепло ощущается у тебя за спиной. Ты взглядом задерживаешься на его перевязанной руке, затем снова смотришь на него. — Только если пообещаешь, что ухаживаешь за ранами так, как я сказала. — Ухаживаю, — отвечает Жан, его голос и лицо звучат искренне. — Обещаю. Ты довольно киваешь: — Хорошо. «Хорошо быть тихоней». Это была моя последняя книга. — Тогда эту. — Его реакция моментальная. Ты улыбаешься, стараясь не выдать, насколько тебе приятно, что он выбрал именно твою книгу. — Хороший выбор, — отвечаешь ты, резко отворачиваясь. Смотришь вперёд и идёшь. — Пошли. Вниз. — Как скажешь, — звучит за спиной его голос, и ты даже не поворачиваешься — ведь улыбка на твоём лице становится всё глупее, и меньше всего тебе хочется, чтобы он это видел. Деревянные ступени скрипят под вашим весом. Спрыгнув с последней, ты быстро проходишь по залу. Из подсобки выходит Армин, и ваши пути пересекаются. — О, вот ты где... — его слова останавливают твой шаг. Взгляд Армина тут же падает на Жана, что стоит за тобой. Его глаза расширяются — он явно удивлён. Ты делаешь шаг в сторону, чтобы не стоять между ними стеной. — Привет, Арлерт, — негромко здоровается Жан, руки в карманах. Лицо каменное, но голос звучит почти доброжелательно. — Жан? Я и не заметил, как ты вошёл. Должно быть, был на складе, — Армин улыбается, удивление на его лице сменяется искренней радостью. — Ты… — он заминается, взгляд колеблется, — снова читаешь? Он даже не моргает, глядя на его ушибы и порезы. Значит, он уже знал о его состоянии. Был ли он вместе с Конни и Эреном той ночью?.. Ты молчишь. Жан слегка пожимает плечами. — Типа того, — отвечает он буднично. — Правда? Отлично. Я рад это слышать, — Армин собирается продолжить, но боковым зрением замечает клиента у кассы. — Извини. Покупатель. Рад, что ты снова заходишь, Жан. Мы скучали по тебе. — Он скользит взглядом по книге в твоей руке. — Давай, я всё равно туда иду. Верну её на место, когда закончу. Ты протягиваешь книгу: — Спасибо, Армин. — Всегда пожалуйста, — улыбается он и уходит к кассе. Вы с Жаном снова идёте, теперь рядом. Ты поправляешь книгу, стоящую не на своём месте. — Армин уже видел тебя? — спрашиваешь. — Он ничего не сказал о… — Моих травмах? — Жан заканчивает за тебя, наблюдая за твоими движениями. — Видел. Он с Конни и Эреном был у меня той ночью. Пришёл в последний момент. Ты поднимаешь взгляд: — И что ты им сказал? — Не парься, — Жан проводит перевязанной рукой по волосам. — Я не выдал твоих дел и велел не лезть к тебе с вопросами. Но ставлю на то, что Конни всё равно что-то ляпнет. Вот почему Армин весь день был особенно добр к тебе. Его обходная забота. Как и вопросы Эрена — «хочешь ли о чём-то поговорить», но без давления. Ты ощущаешь облегчение и благодарность. — Спасибо. — Не за что. — Армин обрадовался, увидев тебя здесь. — Вы поворачиваете в другой ряд. Жан издаёт приглушённый стон. — Не понимаю, зачем ему важно, прихожу я или нет. — Потому что он заботится о тебе, — отвечаешь ты. — Ты бы подумала, что им надоест. Я был козлом с ними в последнее время. Отталкивал их. Кто захочет это терпеть? — Многие проходят через этап, когда отталкивают близких. Важно то, кто остаётся рядом, даже в такие моменты. Именно так понимаешь, кто твой настоящий друг. Кто любит по-настоящему, — говоришь ты и смотришь на него. — И у тебя такие есть. Он молчит несколько секунд. — Я тоже о них забочусь, — признаётся тихо. — Просто… не знаю, как сказать это вслух. Ты знала это и без слов. Но услышать от него — всё равно приятно и тепло. — Не переживай. Думаю, они знают, — улыбаешься ты уголком губ. Его губы едва дёргаются, но он не отвечает. Ты меняешь тему — Книга должна быть здесь, — говоришь, поворачивая направо. Жан идёт следом, его взгляд скользит по бесконечным рядам, он вытаскивает книги, смотрит обложки, пока ты ищешь книгу. Но на полке её уже нет. Ты раздражённо вздыхаешь. — Кажется, кто-то купил последний экземпляр. Я сегодня разбирала коробки, новых не было. Могу заказать онлайн. Или дать мой — но там куча глупых заметок на полях. Жан захлопывает Великого Гэтсби и возвращает его на полку. — Мне всё равно. Если можно — дай свой. Я хочу видеть, как работает твоя голова. Это интересно. Интересно? Это слово эхом отзывается в голове, превращая её в кашу. Ты пытаешься сдержать улыбку, но не можешь. — Просто скажи, что я тебе нравлюсь. Так будет проще. — Нравишься? — он качает головой. — Слишком много себе приписываешь. — А ты слишком мало мне даёшь. — Ты улыбаешься ещё шире. Он цокает языком. Ты поворачиваешься на каблуках: — Моя книга в подсобке. Принесу. На пути обратно к кассе Жан идёт следом. Когда ты выходишь из подсобки с книгой в руках, видишь Жана, навалившегося на стойку, и Армина напротив. Они разговаривают, но ты не успеваешь уловить слов. При твоём приближении разговор гаснет, будто его и не было вовсе. — Ты видела группу в чате? — спрашивает Армин, протирая прилавок до блеска. Твоя группа друзей добавили тебя в их общий чат вечером после того, как вы вернулись из «Pied Piper Ice Cream Parlor». Все почти каждый день пишут туда. В основном это всякая ерунда и в основном Конни, который с пугающей частотой кидает туда глупые мемы, но тебе приятно быть частью чего-то такого. Это совсем не то, к чему ты привыкла, но именно то, что тебе нравится. — Я ещё не успела его проверить, — ты облокачиваешься правым боком на стойку, опираясь предплечьем. — А что там? — Эрен хочет пойти в «Dok’s» сегодня часов в десять, — говорит Жан, всё ещё склоняясь к стойке. Выглядит так, будто стены книжного магазина — это его естественная среда. Он здесь спокоен, несмотря на то что всё это время избегал его. Твои глаза расширяются, а внутри разливается волнение, как океан. — О, круто. Да, я пойду. — Ты давно не виделась с друзьями после того случая в подвале. Ты скучала. — Отлично. Я надеялся, что ты так скажешь. Будет здорово, — сияет Армин. — Так как моя смена заканчивается раньше твоей, Т/И, я сначала заберу Энни, а потом мы можем заехать за тобой, если хочешь? Ты качаешь головой, чувствуя благодарность за его предложение, но сразу отказываешь, не любя, когда для тебя делают одолжения. — О, нет. Всё нормально. После закрытия я, наверное, возьму такси или «Uber». — Ты уверена? — Глаза Армина слегка затуманиваются, в них появляется почти тревога. — Абсолютно, — отвечаешь ты. — Хорошо, — Армин звучит колеблюще, но не настаивает. Он переводит взгляд на Жана. — Похоже, идут все, кроме Никколо. Саша сказала, что у него утренняя смена в закусочной, поэтому он не хочет засиживаться допоздна. А ты, Жан? Ты ведь ещё не ответил в чате, — спрашивает он, в голосе почти слышна надежда. — Да, — Жан пожимает плечами, взгляд на мгновение перескакивает к тебе так быстро, что ты едва успеваешь это заметить, и возвращается к Армину. — Ладно, пойду. — Отлично, — Армин поправляет прядь светлых волос, спавших ему на лоб. — Ладно, — начинает Жан. — Мне нужно идти. У меня пара в кампусе. В это время Армин замечает клиентов, машущих ему из книжных рядов. Он обходит стойку. — Хорошо. Будь осторожен. Увидимся вечером, — он хлопает Жана по плечу и уходит глубже в ряды. — А ты точно появишься сегодня? — спрашиваешь ты, быстро листая страницы книги в руках. Из боков торчат цветные закладки — твои мысли. Жан расправляет плечи, выпрямляясь от стойки. — Хотел, но, пожалуй, передумаю, раз уж ты идёшь. Встретил тебя здесь и вспомнил, какая же ты заноза. — Заткнись и забери свою дурацкую книгу, которую я, между прочим, любезно даю тебе почитать. — Ты толкаешь тонкий зелёный роман по стойке и разворачиваешь обложку к нему. — Есть, мэм, — говорит он, поднимая книгу, пальцы случайно скользят по твоим. Это прикосновение мягкое и мимолётное, но достаточно, чтобы расплавить твою кожу до костей. Улыбка скользит по его губам. Ты резко отдёргиваешь руку, но ощущение огня остаётся. Ты демонстративно его игнорируешь, как всегда — это уже стало привычкой. — Увидимся вечером, придурок. Постарайся слишком не скучать. Я знаю, что я постоянно у тебя в мыслях. — Ты не представляешь, как сильно я хотел бы, чтобы ты там не была, — бормочет Жан почти себе под нос. Сказано это так тихо и с таким количеством воздуха, что ты не уверена, правильно ли расслышала. Но сердце всё равно болезненно сжимается. — Что ты сказал? — Ты щуришь глаза от любопытства и сомнения. — Ничего. Увидимся позже, — Жан разворачивается и выходит через дверь, даже не оглянувшись. Непроизнесённые слова застревают у тебя в горле. Ты их сглатываешь, зная, что им больше некуда деться. Ты переводишь взгляд от двери на покупателя, только что подошедшего к стойке. Надеваешь свою лучшую «улыбку продавца» и возвращаешься к работе. Проходит два часа, и ты заканчиваешь последние дела перед закрытием. Наконец можно запереть магазин и поехать домой переодеться, прежде чем встретиться с друзьями в «Dok’s Diner». Когда ты раскладывала книги на верхней полке, ткань свитера зацепилась за что-то и порвалась, образовав большую дырку на плече, доходящую до середины груди. Теперь носить его на людях невозможно. Ты выходишь из дверей «Гарнизона». И тебя встречает не только свежая ночь, от которой по коже пробегает рябь мурашек, и воздух, пахнущий мокрым асфальтом и землёй так сильно, что от сладости этого запаха язык сводит, но и неожиданное присутствие. Оно заставляет твои глаза распахнуться, а тело застыть, как вода, схваченная зимой льдом. Жан стоит перед тобой, всего в нескольких шагах. Его спина опирается о пассажирскую дверь чёрного «Mercedes», руки глубоко засунуты в карманы джинсов. Капюшон натянут, скрывая глаза и черты лица. Ты медленно прикрываешь за собой дверь магазина, и тихий щелчок отзывается в ушах. Твои широко раскрытые глаза горят от воздуха. Губы приоткрыты ровно настолько, чтобы дышать, но не говорить. Ты молчишь, отнимая руку от ручки и прижимая её к телу. — Привет, — говорит Жан, взгляд его скользит по тебе. Его голос глубокий, но при этом удивительно спокойный. Тебе даже не нужно смотреть, чтобы узнать, кому он принадлежит. Даже если бы у тебя вырвали глаза и бросили прочь, оставив две чёрные пустоты, ты всё равно узнала бы этот голос. Твоё тело знает. Твоё сердце знает. Ты знаешь. — Привет, — отвечаешь ты, мышцы всё ещё напряжены, окоченевшие от внезапности. — Привет, — повторяет он, и на этот раз в нём слышится мягкость. Будто его глаза и голос стали печальнее, как только он услышал тебя. Ты делаешь вид, что не замечаешь перемен. — Что ты здесь делаешь? Я думала, ты ушёл на занятия. — Ушёл, — Он пожимает плечом. — Но вернулся. Ты прищуриваешь глаза и, наконец, находишь в себе силы пошевелиться. Сюрприз растаял, как вода, и ноги подталкивают тебя к двери. Поворачиваешь ключ в замке, надёжно закрывая магазин. — Зачем? — спрашиваешь ты, не удостаивая его взглядом. Но ты знаешь, что он смотрит — спиной ощущаешь его взгляд, как дым. Жан замолкает. Секунда. Две. Три. — Ради тебя, — наконец говорит он. Ты резко вдыхаешь, плечи отводятся назад. Мышцы на них напрягаются, когда шок неприятно вгрызается тебе в грудь. Рука сжимает дверную ручку, холод пронизывает до костей. Ты дёргаешь дверь, чтобы убедиться, что она заперта. Чувствуешь сопротивление, убираешь ключ и руку. Выдыхаешь украденный у мира воздух и поворачиваешься к нему: — Я же сказала тебе раньше, что возьму такси или Uber до «Докса», потому что сегодня закрываю одна. Не хотела, чтобы Армин возвращался за мной после того, как заберёт Энни. Мне стало неудобно. — Да, я знаю, — Жан отвечает с оттенком безразличия. — Но я здесь, значит, тебе не придётся. Видишь, как это работает? — он отталкивается от своей машины, вытаскивая руки из карманов. — Я только что сильно облегчил тебе жизнь. Никаких затрат, никакого риска, что какой-то случайный мудак тебя повезёт. Ты должна меня поблагодарить. Ты спрыгиваешь со ступеньки и идёшь к нему, убирая золотой рабочий ключ в сумку. — Я согласна насчёт «сэкономить деньги», но насчёт того, что со мной не поедет мудак… сомнительно. Всё-таки за рулём ты, а ты ведь довольно большой мудак большую часть времени. — Всегда можно рассчитывать, что ты скажешь какую-нибудь тупость, да? — он качает головой, направляясь к машине. — Ладно, поехали. Это не просьба. Его не волнует твоё мнение или планы. Это приказ. — Почему? — бросаешь вызов, не из тех, кто молча подчиняется. Он поднимает бровь: — А почему нет? — Я хотела домой переодеться. — Ты показываешь на свитер — Свитер порвался, я ж не могу так выйти. Его взгляд на секунду задерживается на коже, которую видно, потом он резко отводит глаза и открывает пассажирскую дверь: — Садись. У меня в машине есть кое-что, что ты можешь надеть. — Я… — Ты стоишь на месте, неуверенная. — Господи, да ты упрямая, — перебивает он, голос становится напряжённее, жёстче. Ты чувствуешь, как его резкость пробегает по твоему телу. — Садись в грёбаную машину, Т/И. Со вздохом поражения ты обходишь его: — Спасибо, — бормочешь почти неслышно, забираясь внутрь тёмного салона. Жан опирается предплечьем на дверь, рука свисает в проём окна: — Так значит, ты всё-таки умеешь молчать и слушать? Кто бы мог подумать. — Ага. Но не привыкай. — Ты улыбаешься, сморщив нос. Он усмехается носом: — Знаю. — Делает паузу, проводя языком по щеке. — Но ничего. Я не против. Ты ведь не была бы собой, если бы не тараторила своим красивым ротиком, да? — Осторожнее с выражениями, Кирштайн, — говоришь ты мягче. — А то звучит так, будто тебе нравится, какая я есть. — Отлично читаешь между строк, — его рука отрывается от двери и возвращается к телу. Сердце раздувается, готовое вот-вот лопнуть. — Правда? — наклоняешь голову, почти касаясь плеча. — И что именно тебе во мне нравится? — Что за тупейший вопрос. — Он фыркает, стягивая капюшон. Прядь падает на лоб и колышется на ветру. — Тупой? — твои брови сходятся. — Почему? — Потому что, — он откидывает волосы назад. — Мне нравится всё в тебе. Прежде чем ты успеваешь что-то ответить, дверь захлопывается. Ответ застревает на губах, а внутри остаётся чувство, от которого ты вроде бы не хочешь зависеть, но тайно мечтаешь, чтобы оно цеплялось за тебя когтями и не уходило. Дверь водителя открывается. — Кстати, Эрен звонил мне минут двадцать назад, — говорит Жан, садясь за руль. — Да? И что он сказал? — спрашиваешь ты, пристёгивая ремень. — У Имир на работе задержка. Так что встречу переносим на одиннадцать. Ты киваешь, глядя на экран панели: 9:45. — Хочешь убить время? — продолжает он, выруливая с парковки. Твоё сердце переворачивается. — Конечно, — отвечаешь сдержанно, скрывая радость. — Самое то. Он едва заметно улыбается, но не даёт тебе это заметить: — Что хочешь делать? — Можно выбрать что угодно? — Всё, что угодно. — Тогда… отвези меня в одно из своих любимых мест. — Обычно я бы сказал — на «ту самую смотровую». Но я там не был больше года… не думаю, что готов вернуться. — На красном свете он замирает, моргая, будто прогоняя воспоминания. Ты мягко отвечаешь: — Тогда в любое место, где тебе комфортно. Ты показал мне мои самолёты. Теперь я хочу увидеть что-то, что любишь ты. Он постукивает пальцем по рулю, потом смотрит на тебя: — Ты начинаешь узнавать меня слишком глубоко, Т/И. — Ты можешь сказать, если не хочешь, чтобы я продолжала, — спокойно парируешь ты. — Я хочу, чтобы ты продолжала, — Жан качает головой. Он смотрит на дорогу, челюсть подрагивает, потом расслабляется. — Если хочешь, отвезу в другое место, где я часто бываю. Но вопрос: не боишься испачкаться? Ты приглаживаешь колготки: — Зависит, насколько испачкаться. — Ебануто сильно. — Жан ухмыляется. — Мой любимый вариант, — откидываешься головой на холодное стекло. — Но скажи, куда именно. Свет загорается зелёным, машина трогается. — Чёртова любопытность — Он делает паузу и выдыхает. — В бейсбольные клетки. Минут десять отсюда. Воздух застревает у тебя в горле. Вот зачем весь его инвентарь в багажнике, вот почему он всегда выглядит использованным. Он всё ещё тренируется. — Отвези меня туда, — вырывается у тебя быстрее мысли. Жан удивлён: — Ты серьёзно? — Абсолютно. Хочу туда. Эти слова рушат его сомнения. — Ладно, — он прочищает горло, скрывая радость. — Тогда поехали. Он отворачивается, пряча улыбку. Но тщетно: она всё равно прорывается сквозь его упрямство. Он сворачивает направо в сторону, которую ты не знаешь, но Жан едет так уверенно, будто мог бы проехать её с закрытыми глазами. Минут десять проходят в музыке и лёгкой болтовне, пока он не сворачивает на пустую парковку. Ни одной машины рядом с большим серым зданием. Ты поднимаешь глаза к вывеске: над входом большими чёрными буквами написано Trost Batting Cages. Жан паркуется у стеклянных дверей. Внутри темно, огни выключены. Похоже, закрыто. Странно. Он глушит машину, выключает свет. Ты выходишь и следуешь за ним к багажнику. Внутри всё то же, что ты видела прошлой ночью — аккуратно хранимые вещи его личного пространства. Жан смотрит внутрь, но ничего не берёт. — Сделай одолжение и никому не говори, что я привёз тебя сюда, — говорит он твёрдо. Его губы будто тянет вниз та же сила, что держит его ноги на земле. — И что я сказал, что часто сюда прихожу. Ладно? Это останется между нами. Ты хмуришься: — Они совсем не знают, что ты сюда ходишь? — Нет. — Он качает головой. — Никто даже не догадывается, что я за последний год хоть раз брал биту или мяч. — Он признаётся, а свет луны, пробивающейся сквозь облака, отражается в его глазах. — Никто, кроме тебя. Ты прикусываешь язык. Лёд внутри, некогда питавшийся страхом и обидами, начинает таять. — Почему ты сказал мне? Он разворачивается к тебе. — Истина? Ты киваешь. — Истина. — Потому что я тебе доверяю, — Жан закрывает глаза, моргает и смотрит снова. Его искренность всё та же. — Доверяю тебе больше, чем кому-либо другому. Слова падают в уши, тяжёлые, но честные, как скульптура из глины, вылепленная только для тебя. В груди вспыхивает жгучая боль, дыхание становится тяжёлым. — Хорошо, — ты киваешь без колебаний. — Я никому не скажу. Он задерживает язык в щеке, выдыхает неровно, словно просит: — Даже Саше? Ты знаешь, он просит слишком многого, ведь твоя связь с Сашей особенная. Но всё равно отвечаешь: — Даже Саше. — Спасибо. — Жан облегчённо вздыхает. — А если они интересуются где ты? — Ты ковыряешь рукав свитера. — Обычно я не говорю, — мрачно признаётся он. — Иногда вру, будто был с какой-то девушкой. — Но ты же не был… с девушкой? — Ты моргаешь, ошарашенная и одновременно спокойная. Он проводит языком по зубам, колеблется: — Иногда да. Но чаще нет. Ненавижу врать им. Чувствую вину. Но мне нужно своё время. Я не хочу, чтобы они снова тратили силы, беспокоясь обо мне. Если скажу, что был где-то с девушкой, это проще поверить — учитывая слухи обо мне и то, как идёт моя жизнь. Я привык идти лёгким путём, даже в таких мелочах. Ты молчишь, слушая каждое признание. В его глазах — страх, что ты подумаешь, будто он врёт. — Боже, наверное, я кажусь полным лжецом, — бормочет он. — Клянусь, это не так. — Нет. Я верю тебе, — отвечаешь твёрдо. — Его плечи распрямляются, будто груз упал. Ты добавляешь — Ты же знаешь, что я всегда сохраню твои секреты, даже такие? — Знаю. Именно поэтому я сказал, — Жан улыбается мягко, но эта улыбка бьёт прямо в сердце. — Надеюсь, ты знаешь, что и я всегда сохраню твои. — Знаю. — Твоё сердце сбивается с ритма. Жан наклоняется к багажнику, достаёт чёрную биту и белую сложенную форму рядом с вещами Марко. Закрывает багажник. — Держи. Надень это. Ты ловишь брошенную вещь. Пальцы скользят по буквам: Titans. Ты вспоминаешь фото в его комнате, где он стоит рядом с Марко. Жан дал тебе свою старую бейсбольную майку. Твои пальцы крепко сжимают ткань, и ты прижимаешь её к груди. — Спасибо. Он кивает один раз. — Пойдём. Фары его «Мерседеса» мигают, когда он ставит машину на сигнализацию, и он идёт прочь. Без всякого сопротивления ты следуешь за ним к тёмному, запертому зданию. Засунув биту под руку, он вставляет серебряный ключ в замок. Поворот — и дверь освобождена от своей защиты. Он толкает её, и вы оба входите внутрь. Ты видишь лишь смутные очертания предметов, которые не получается разглядеть из-за темноты. Дверь с глухим звуком захлопывается за спиной, и он снова запирает её. Жан обходит тебя и щёлкает выключателем. Помещение озаряется светом. Он идёт влево, к панели сигнализации на стене, и ты молча наблюдаешь, как он набирает знакомую комбинацию цифр. Двойной писк — сигнализация отключена. Лёгкость его движений ясно показывает: это для него привычное дело. — У тебя свой ключ отсюда? — спрашиваешь ты, оставаясь у двери, ступни упираются в коричневый коврик на белой плитке. — Я же говорил, я часто сюда прихожу, — он бросает на тебя взгляд через плечо, а затем разворачивается целиком. — Хозяин этого места — университетский тренер по бейсболу. Давно дал мне ключ и сказал приходить, когда захочу. Обычно это выходит ночью, когда никого нет. Даже не знаю, помнит ли он, что я всё ещё сюда захожу. Он не спрашивает — я не говорю. Ты углубляешься в просторное помещение и начинаешь разглядывать всё вокруг, теперь, когда света хватает. Стены обшиты светлым полированным деревом, кое-где висят тёмные круги — плакаты с бейсбольными командами и легендарными игроками. Справа от входа стоит стеклянная стойка регистрации, сверкающая в свете ламп. Над головой потолок из «попкорна», и на нём выделяются три больших пятна тёмно-коричневого цвета — следы протечек после прошлых бурь. Прямо за стойкой на стене висят использованные шлемы разных цветов — чёрные, красные, синие. Какие-то потертые, какие-то совсем новые. Слева ряды бит, подвешенных вниз ручками: разные размеры, разные марки — ни одна тебе незнакома. На полу вдоль стены стоят чёрные вёдра, наполненные мячами. Выше — два больших чёрных фетровых табло в деревянных рамках, на которых белыми буквами обозначены почасовые тарифы за участие. Жан выходит вперёд, резко пересекает твой путь, и воздух вокруг сразу наполняется только им. — Надо захватить мячи на случай, если автомат придётся перезаряжать, когда будем там. Не хочу возвращаться, — он быстро заходит за стойку и снимает со стены чёрный бейсбольный шлем, затем берёт ведро мячей. Шлем он кладёт внутрь ведра. — Знаю, ничего особенного, но я вырос в этих клетках для отбивания, был во многих, и это лучшее место из всех. — Тут и правда здорово, — отвечаешь ты, продолжая оглядываться, взгляд перескакивает от стены к стене, от предмета к предмету. — Ты эксперт. Если ты говоришь, что лучшее, значит, лучшее. Жан выдыхает носом. — Иди переоденься, — приказывает он, продолжая возиться с вещами за стойкой. Он слегка кивает подбородком влево, указывая на коридор у тебя за спиной. — Туалет вторая дверь направо. У тебя приоткрывается рот, но он опережает твои слова: — И нет, если что, скучать я не буду, пока тебя нет. Ты закрываешь рот, и губы складываются в улыбку. — Посмотрим, — отвечаешь ты, развернувшись на каблуках. Услышав его раздражённое фырканье, ты улыбаешься ещё шире. С его джерси в руках ты следуешь по коридору и заходишь в указанную дверь, пока он остаётся за стойкой, приводя в порядок всё, что связано с бейсболом, чему, надеешься, он собирается тебя учить. Оказавшись в маленьком туалете-кабинке, ты разворачиваешь его форму, полностью раскрывая её перед собой. Переворачиваешь на спину и видишь толстую синюю вышивку, обведённую белыми нитями.Kirstein
21
Твои пальцы аккуратно обводят его фамилию и номер, которые он когда-то носил с гордостью и достоинством, но теперь уже нет. Он потерял ту часть себя, глубоко похоронив её. Предательство, которое невозможно забыть. Ты снимаешь порванный свитер и просовываешь руки в его форму. Застёгиваешь её до самого верха — и она словно поглощает тебя целиком. Размер настолько велик и джерси сама по себе длинная, что носится как платье, из-под которого чуть выглядывает край твоей клетчатой юбки. Колготки скрывают шрамы, за которые тебе так стыдно, но которые навсегда часть тебя. Они остаются в безопасности от чужих глаз, и в этом есть облегчение. Теперь, переодевшись, ты возвращаешься к Жану. Выходишь из коридора, неся сложенный в руках изношенный свитер, и видишь его, опершегося нижней частью спины о стеклянную стойку. Все вещи, что он собрал, лежат позади него на поверхности. Когда он слышит твои шаги, его голова резко поворачивается в твою сторону. В тот же миг, как он видит тебя, его шея и лицо напрягаются, взгляд скользит по твоему телу сверху донизу. Полная тишина. Ни слова. Ни движения. Ничего. Его внимание сосредоточено лишь на одном. На тебе. Карие глаза Жана выглядят так, будто он провалился в другое измерение, заблудился в месте, которого ещё даже не открыли. Это похоже на тот момент в его квартире в коридоре. Но теперь — ещё хуже. Гораздо хуже. Ты неожиданно решаешь воспользоваться этим мгновением, когда он выглядит жалко ослабленным. — Что такое, Жан? — спрашиваешь ты, взгляд твой пронзает его, будто каждая его черта пришита к твоей коже несокрушимой нитью. — Тебе не нравится? — ты слегка дёргаешь за край его джерси, и движение вздымает воздух под плотной белой тканью. Жан прикусывает язык так сильно, словно готов его откусить и проглотить. Он качает головой, но ни звука не произносит. — Нет? — твой голос звучит тихо, почти как писк мыши. Он снова качает головой, вторая попытка отрицания — и снова молчание. Ты мягко моргаешь, и на губах появляется едва заметная улыбка. — Скажи — требуешь ты. Сделав шаг в сторону, прижимаешь спину к ближайшей стене. Жан сжимает зубы так сильно, что они почти трещат. — Что? — наконец произносит он, его челюсть при этом остаётся неподвижной. Он упирается ладонями в край стойки, локти раздвинуты в стороны, пальцы судорожно впиваются в поверхность, словно стараются удержаться. Ты бросаешь свой чёрный свитер на кожаное кресло справа и скрещиваешь руки на груди, и под кожей проступает надпись Titans.| ♬ now playing… i feel like i'm drowning; two feet ♬ |
— Скажи — повторяешь ты, уже более требовательно. — Ты же всегда говоришь, какая у меня красивая улыбка. Какая я красивая. Так вот, смотри на меня и скажи, что сейчас я некрасивая. Скажи, что тебе не нравится, как на мне это смотрится. Жан резко отталкивается от стойки и быстрыми, решительными шагами направляется к тебе. Он уже стоит прямо перед тобой — мгновение, и он рядом. — Ты… — начинает он, но голос срывается. Жалко, неуверенно. Если бы можно было подсчитывать каждый раз, когда он теряет слова рядом с тобой, ты была бы богата. Настолько богата, что юристом становиться не пришлось бы. Достаточно было бы просто откладывать «зарплату» за то, что Жан снова и снова забывает, как пользоваться ртом, которым он так гордится. И ты не можешь не наслаждаться этим. — Язык проглатил, Кирштайн? — насмешливо киваешь ты, не отводя взгляда. Он так же застывший, как и ты. — Ну же. Говори со мной. Если тебе не нравится, так посмотри на меня и скажи это. Его крепко сжатая челюсть чуть ослабляет хватку, рот приоткрывается. — Я… ты… — он запинается, слова тяжелеют на языке, сминаясь. — Я, чёрт возьми, не могу. Поняла? Не могу. Ты сильнее прижимаешься спиной к холодной деревянной стене и принимаешь мгновенное решение зайти ещё дальше — ведь пока это ещё не насытило тебя. — Нет? — ты размыкаешь руки и поднимаешь ладони к шее. — А если бы я носила твою форму вот так? — расстёгиваешь верхнюю пуговицу, чуть обнажая кожу у ключиц. Жан застывает. В каждом мускуле напряжение. Ты прикусываешь щёку, сдерживая довольную улыбку. Двигаешь руку ниже, пальцы ложатся на следующую пуговицу, играючи подначивая его: — А если вот так? Но ты не успеваешь. Его правая рука резко хватает твои кисти, пальцы стискивают их так крепко, что двигаться невозможно. Его дыхание рвётся тяжело, кадык судорожно двигается, челюсть словно каменная. — Хватит, — выдавливает он. Кулак другой руки с глухим ударом врезается в стену у тебя над головой, заставляя поверхность подрагивать и холодно отзываться в позвоночнике. Теперь ты не двинешься даже если захочешь. Ты почти слышишь, как кровь бешено гонится по его венам. Он отпускает твоё запястье, и оно бессильно падает вниз. — Господи… не делай так со мной, — хрипит Жан. Его левая рука и предплечье вжимаются в стену с такой силой, что, кажется, он готов пробить её насквозь и разрушить всё здание. — Прошу… хватит. — А почему я должна? — Ты наконец позволяешь себе ухмылку, наслаждение слишком сильное, чтобы его сдерживать. — Потому что, — Жан глубоко вдыхает, виски будто пульсируют под кожей, — ты даже не представляешь, во что вляпываешься. — Это должно меня напугать? — медленно хлопаешь ресницами. — Мужчины меня не пугают, Жан. — Нет. Ты не так поняла. Не испугать. — он слабо качает головой, но почти незаметно. — Считай, что это предупреждение. — Предупреждение? — выдыхаешь ты. — Предупреждение о чём? Он делает шаг ближе, грудь почти касается твоей, меньше сантиметра между вами. — Ты постоянно дразнишь меня, — его голос становится глуже, тяжелее. Он медленно склоняется и касается лбом твоего, удерживая твой взгляд. — Клянусь Богом, однажды я больше не смогу сдержаться. Кажется, будто тонкая острая игла воткнулась тебе в лёгкие, проколов их. Каждый вдох становится всё бесполезнее, чем предыдущий: воздух уходит быстрее, чем приходит, и в голове поселяется страх, что твоё лицо посинеет. Ты делаешь поверхностный вдох, набитый напряжением, и изо всех сил стараешься не сползти на пол. — Жаль, что я тебе не верю. Он отрывает голову от твоей, брови его хмурятся. — Не веришь? — кулак всё ещё упирается в стену над тобой, сжимается так сильно, что ногти будто готовы разодрать ладонь и вытравить его судьбу прямо там. — Ты не представляешь, на что я способен, Т/И. Вообще. Каждое слово он будто вырезает ножом по твоей груди, оставляя их навечно. — Правда? — ты смотришь на него снизу вверх. — Потому что ты всё время так близко, но никогда ничего не делаешь. Так скажи, как я должна поверить, что ты на что-то способен, если столько раз видела, что ты — нет? Он резко втягивает воздух, рука падает со стены и оказывается у него сбоку. Но он остаётся на месте. — Да? Когда? Приведи пример. Ты проводишь языком по губам. — На той ночи. Когда ты остановился. Не напоминает? — И что? Думаешь, если я приблизился, это автоматически значит, что я хотел тебя поцеловать? — Жан сглатывает. Ты глубоко вдыхаешь, ощущая, как огонь разгорается в груди. Глаза становятся большими и мягкими — невинность натянута, словно маска, хотя именно её отсутствие и привело тебя сюда. — А разве нет? — обрываешь ты насмешливо. Его взгляд опускается на твои губы, он медленно облизывает свои, нарочно, будто дразнит. — В ту ночь я… — он спотыкается. — Я не собирался тебя целовать, я… — снова запинается. — Я… не хочу тебя целовать. — Я ведь уже говорила тебе, что думаю о лжецах? — Ты склоняешь голову, всё ещё прижатая к прохладной стене. Его глаза поднимаются к твоим, полные вины. Но он молчит. Ты вдавливаешь ладони в стену по бокам, борясь с ощущением, что контроль ускользает. — Хочешь знать кое-что, Жан? — Что? — Его взгляд дрожит, но остаётся непроницаемым. Уголки твоих губ ползут вверх, обнажая зубы в оскале. — Однажды ты будешь умолять, чтобы я тебя поцеловала. — Ага. И когда настанет этот день, в котором ты так уверена, что ты скажешь? — Он фыркает и закатывает глаза, будто твои слова — сплошная нелепость. Ты улыбаешься шире. — Всё зависит от того, как хорошо ты будешь умолять. — Чёрт возьми, Т/И, — Жан отвечает резко, зубы стиснуты так, что челюсть готова расколоться, как закалённое стекло. — Сколько ещё раз я должен повторить, чтобы ты поняла? Я не умоляю. — Может, и нет, — твои пальцы хватают его за середину худи, прямо на логотипе Harley Davidson. Ты резко дёргаешь ткань, заставляя его корпус наклониться ближе. Сдвигаешь голову и подносишь губы к его уху. — Но ради меня будешь. Он резко вдыхает, губы размыкаются, дыхание звучит остро, будто рвёт его лёгкие. Ты отталкиваешь его, упершись в грудь, и он не сопротивляется. Слишком поглощён твоими словами, чтобы обратить внимание на твои действия. Ты выскальзываешь из его власти. Ты резко оборачиваешься и видишь его всё в той же позе, в которой он остался — смотрит на стену, к которой ты только что прижималась спиной. — Так ты покажешь мне это место или так и будешь стоять, коря себя за то, что снова упустил шанс? — спрашиваешь ты, застёгивая верхнюю пуговицу возле шеи, ту самую, которой только что воспользовалась себе на руку. Прочистив горло, он словно возвращается в себя. Выпрямляет спину, расправляет плечи и отводит взгляд от стены. — Я ничего не упустил, — отвечает он, но звучит это так, будто он убеждает скорее себя, чем тебя. Проходя мимо, он берёт бейсбольные вещи, оставленные на стеклянной стойке. — Пойдём, — Жан кладёт ладонь на самую нижнюю часть твоей спины, слегка надавливая, направляя вперёд. По позвоночнику тут же пробегает молния, уходя в голову. Его рука нерешительно отрывается от тебя, и он выходит вперёд, беря роль проводника. Ты идёшь за ним, на шаг позади. Вы проходите через здание и выходите к стеклянной двери, ведущей во внутренний двор. На ней белыми буквами написано Trost Batting Cages, под надписью — контур бейсбола. Жан отмыкает дверь и открывает её для тебя. Ступив наружу, вы направляетесь по бетонной дорожке к калитке с большой синей цифрой «3». Весь комплекс клеток для отбивания мяча огромный, окружённый толстой чёрной сеткой. Между каждой секцией — такие же сетчатые перегородки. В центре стоят автоматы, укрытые деревянной конструкцией, чтобы защитить их от дождя. Используя универсальный ключ, который ему доверили, Жан открывает дверь и отводит её в сторону, пропуская тебя вперёд. Ты проходишь внутрь. Калитка с грохотом захлопывается за ним, звук отдаётся эхом. — Ты когда-нибудь была в таком месте? — слышишь его за спиной. — Нет, никогда. — Ты указываешь на центр клетки. — Оттуда подают мячи? Хотя ты прекрасно знаешь, как устроены бейсбольные клетки, что в них делают и зачем приходят, но, видя, как глаза Жана наполняются светом от того, что он привёл тебя в своё «безопасное место», тебе вдруг хочется задавать вопросы, даже о том, что тебе уже известно, лишь бы слышать его объяснения. И лишь бы этот свет в его взгляде не погас. Если немного прикинуться неосведомлённой — цена небольшая. Пусть он разложит для тебя основы. — Да, — подтверждает Жан. — Можно выставлять разные скорости, в зависимости от возраста или уровня игрока. Так будет удобнее для того, кто бьёт. — А какая максимальная скорость? — спрашиваешь ты. На этот раз искренне любопытствуешь. Он ставит биту и ведро на бетон рядом с ногами. — Зависит от места. Мне нравится эта площадка, потому что здесь автоматическая подача, так что я могу тренироваться один. И максимум тут — 75 миль в час. Это быстрее, чем в других местах, где я был. — Это как раз твоя скорость подачи? — Ты поднимаешь взгляд на него и слегка наклоняешь голову. — 75? — Жан смотрит на тебя, слегка ошарашенный. — Эм… да, — заикается он. — Я так и подаю. А что? Он изо всех сил пытается выдать это за правду. Но у него не выходит. Это одна из самых неубедительных вещей, которые ты когда-либо слышала. — Ты врёшь мне, — мягко толкаешь его плечом. — Сколько на самом деле? Из его груди вырывается тяжёлый выдох. — Я же сказал, 75, — он старается прозвучать убедительнее, но тщетно. Ты театрально раскрываешь рот в притворном удивлении. — Что это? Высокомерный Жан пытается прикинуться скромным? Я думала, это невозможно, — дразнишь его. — Давай, скажи честно, какая у тебя средняя скорость подачи? — Хочешь знать? — уточняет он. — Да, хочу. Он прикусывает язык, потом отпускает. — 97 миль в час, — произносит он монотонно, будто рассказывает, что ел вчера на ужин. — Пару раз доходило до 98. Я надеялся, что это станет моей новой средней скоростью. Годы тренировался, чтобы этого достичь. Но получил травму, прежде чем успел попробовать снова. 97, почти 98? Чёрт… это охренеть как быстро. Эрен не шутил, когда говорил тебе в библиотеке о таланте Жана. Его уровень явно выше среднего. Он смотрит тебе прямо в глаза, но как только замечает, как твои глаза округляются сами собой, он резко отворачивается. Ты продолжаешь следить за ним взглядом, но он больше не возвращает его — ни малейшего намёка. Его лицо направлено вперёд, остаётся непроницаемым. Взгляд, что ещё недавно пронзал тебя насквозь, теперь устремлён вдаль. Ты понимаешь: он не хочет, чтобы разговор заходил дальше в эту сторону. Развилка, и решать тебе, куда свернуть. Твой язык немеет, сдерживая все добрые слова, что рвутся наружу. Но ты знаешь — ему не нужны они. Он их не примет. Как сказал Эрен, Жан вырос в окружении восхищённых людей. Все знали, какой он талантливый. Его тело словно создано для спорта, и мастерство в нём — нечто редкое, чему нельзя научиться. Жан был рождён звездой. Когда-то его кровь текла золотыми искрами, но теперь она тягуча и мутна. Красные и белые клетки переплетены с обидами — на мир, но больше всего на самого себя. Раньше он купался в лучах похвалы, гордился каждым словом, впитывал их как витамины силы и роста, чтобы завтра стать лучше, чем был вчера. Но время и несчастья изменили всё. Сегодня эти похвалы — лишь горькие напоминания о будущем, которое уже никогда не станет его настоящим. Его гора талантов превратилась в лавину, похоронившую внутри ребёнка с глазами, полными звёзд, и мечтой о больших лигах. Всё это утонуло в темноте, из которой нет возврата, несмотря на отчаянные руки близких, пытавшихся вытянуть его наверх. Понимая всё это, ты решаешь быть осторожной. Хвалить его — значит задеть за живое. И ты сдерживаешь восхищение, хотя никогда прежде никто не впечатлял тебя так сильно. Ты быстро меняешь тему: — Ну что ж… А как вообще работают эти машины? Твои слова возвращают его внимание к тебе. Между вами снова нет расстояния. Его глаза встречают твои. — Хочешь, покажу? — предлагает он, и в голосе слышится облегчение. Ты киваешь, благодарная, что он сам этого хочет. — Ладно, — отвечает он. — Только придётся встать по другую сторону сетки, пока я буду бить. Как включу машину, мячи пойдут быстро. — Думаешь, я не выживу? — поддразниваешь ты. — Я знаю, что не выживешь, — отвечает он серьёзно. Жан подходит к тебе. Снимает куртку North Face и накидывает её тебе на плечи. — Надень. Не хочу, чтобы ты замёрзла. — Затем идёт к калитке и открывает её для тебя. — Пошли. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Когда он понимает, что спорить бесполезно и ты всё равно послушаешь его, ты просовываешь руки в рукава его чёрной куртки поверх джерси. Ты выходишь из клетки, и дверь с грохотом захлопывается, разделяя тебя и Жана. Он поднимает лежавший на земле шлем и надевает его, скрывая свою причёску под жёсткой чёрной оболочкой защиты. Берёт биту и подходит к синему блоку управления машиной, стоящему слева у двери. Включает её, выставляя скорость и высоту подачи так, как ему нужно. Слева от отверстия, откуда вылетают мячи, загорается зелёный свет. Жан выходит к плите и становится справа, подняв биту к левому плечу, длинные пальцы крепко сжимают её рукоять. Он бьёт левой рукой, хотя в письме и рисунке правша. Это впечатляет тебя ещё сильнее — обе его руки словно несут свои особые умения. Первый мяч автоматически загружается и вылетает с такой скоростью, что ты едва не вздрагиваешь. Но в тот момент, как он достигает Жана, тот бьёт его — идеально точно, в правильный момент, с правильной формой. Абсолютное совершенство. Громкий треск от удара биты о мяч раскатывается по земле так сильно, что тебе кажется, будто он способен изменить направление вращения самой планеты. Мяч улетает далеко вперёд, до другой стороны клеток, далеко за машины в центре. Единственное, что его останавливает — сетка, принявшая на себя всю эту скорость и силу. Будто этот удар не потребовал от него никаких усилий, Жан снова готовится. Через секунды летит следующий мяч, и он бьёт его так же легко. Снова и снова. Все подачи одинаково быстрые, и он не промахивается ни разу. Ты не можешь оторвать от него взгляда. Его руки и чёрные мышцы напрягаются, звёзды решимости горят в его глазах. Какое бы слово ты ни выбрала, оно не сможет выразить твоё восхищение. Жан стоит у плиты, переступает с ноги на ногу, удерживая идеальный баланс с поднятой к плечу битой, забинтованные руки крепко обхватывают основание, словно это его естественное место — и ты чувствуешь, как тепло счастья исходит от него, отражается на всём вокруг, включая тебя. Это его гордость. Это его радость. Это он. Или… Или, по крайней мере, это был он. Когда-то это была его жизнь. Но теперь это лишь воспоминание, хотя ты знаешь — по правде, которую он раскрыл тебе на поле возле аэропорта Джон Уэйн, — что больше всего на свете он желает, чтобы всё ещё было так. То, что ты видишь сейчас перед собой, — Жан, наполненный довольством и счастьем, озаряющий собой всё вокруг. Его притяжение настолько сильное, что тебе кажется: единственная сила гравитации, удерживающая твои ноги на земле, — это он. Смотреть на него с битой в руках, наблюдать, как он снова и снова с идеальной уверенностью попадает по мячам, даже не думая, не глядя, не моргая, — это то, что ты могла бы смотреть до конца своих дней. Ты можешь лишь вообразить, каким он был до трагедии. Кем он был до смерти, шрамов и дрожи. Какую жизнь он жил до того, как сдался и утонул, больше не желая бороться с водой, что забрала у него всё, оставив ни с чем — даже без воли жить по-настоящему вновь. Здесь, на этом месте, занимаясь тем, что он любит, он светится. Свет прорывается сквозь него, словно рассвет сквозь пастбище. Нет ни солнца, ни луны, ни звёзд, висящих на небе — облака служат стеной. Но это не имеет значения. Пусть они останутся скрытыми навсегда, исчезнут с лица планеты — тебе всё равно. Неважно, потому что Жан там, где он любит быть, делает то, что любит, то, для чего был создан. Это делает его золотым, и этого света достаточно. А ты можешь только смотреть. И ты смотришь. Смотришь молча. Смотришь с благоговением. Смотришь с восхищением. После того как Жан отбивает десятый мяч, с силой выброшенный машиной, он решает закончить. Отбросив биту на землю, он подходит к блоку управления, выключает устройство и направляется к тебе. — Вот. Теперь ты знаешь, как это работает, — говорит он, стоя прямо перед тобой; между вами лишь сетка. Он поднимает правую руку и хватается за сетку прямо над твоей головой. — Хочешь попробовать? — спрашивает он, глядя на тебя сверху вниз. По ухмылке на его лице ты понимаешь, что он подшучивает. — Да. — Ты бросаешь взгляд на биту на земле, потом снова смотришь на него, чувствуя азарт. — Да ладно, не заливай. — Его брови взлетают вверх, глаза расширяются. — Я не заливаю. Я серьёзно, — отвечаешь ты, указывая на биту. — Я же говорила, что не боюсь испачкаться по-крупному. Говорила? Так что хватит сомневаться в моей честности и учи меня бить. Что-то накрывает Жана, меняя каждую его черту, делая его присутствие ещё ярче, чем прежде. Ты и представить не могла, что это возможно, но вот он стоит перед тобой и доказывает обратное. Его прежняя ухмылка превращается в широкую улыбку. Сделав пару шагов влево, он подходит к воротам и открывает их: — Ладно, иди сюда, — командует он, и ты заходишь внутрь. Жан подходит к бите, которую бросил, поднимает её и возвращается к тебе. Протягивает руку, предлагая её: — Тебе это понадобится. — Спасибо. — Ты берёшь её у него. Он поднимает обе руки к лицу и снимает с головы шлем. Ловко прокручивая его на пальцах, разворачивает и надевает тебе.| ♬ now playing… golden; harry styles |
— Не снимай, — приказывает он, надевая это на тебя, козырёк сползает вниз, почти закрывая глаза. — Не хочу, чтобы ты поранилась. Ты поднимаешь взгляд на него и с улыбкой мелодично отвечаешь: — Ты оберегаешь меня, Кирштайн? Он всё ещё улыбается, собирая все выбившиеся пряди твоих волос в забинтованную руку, отводит их назад. Его костяшки слегка касаются затылка, а пальцы сжимают волосы в кулак. Он чуть тянет их. — Всегда. Ты невольно издаёшь тихий вздох. Тепло поднимается по позвоночнику и прилипает к сердцу, будто клей. Ты сглатываешь вязкую слюну, скопившуюся на языке. Рука Жана отпускает твои волосы после того, как слишком долго задержалась в них. — Хочешь попробовать машину? Я могу сменить скорость. Или если хочешь, я могу кидать сам. — Он поправляет тебе шлем, чуть приподнимая, чтобы ты видела лучше. — Хочу, чтобы ты выбрала то, что тебе комфортнее. Ты откашливаешься, стараясь вытеснить произошедшее из головы. — Я хочу, чтобы ты кидал. Так я буду чувствовать себя спокойнее. — Хорошо. — В его облике появляется мягкость. Обхватив твоё запястье, он ведёт тебя к месту, где стоит база. — Ты же правша, да? Ты позволяешь себе идти за ним без сопротивления. — Да. Жан ставит тебя слева от базы: — Тогда стой здесь. — Встаёт прямо перед тобой, убирая ладонь с твоего запястья. Обе его руки ложатся на твои плечи, он поворачивает твое тело, ноги скользят по земле в такт его движениям. Выстраивает тебя идеально. — Так, стой вот так. Его шершавые ладони соскальзывают с плеч, он обходит тебя сзади. Снова собирает твои волосы, убирая их с пути, и ты замираешь от напряжения, почти от нетерпеливого желания. Ты стискиваешь зубы: — Ещё раз дёрнешь меня за волосы, Жан, — убью. Он смеётся, и его тёплое дыхание накатывает на твою спину, заставляя кожу покрыться мурашками. Назло твоим словам он снова сжимает твои волосы и делает именно то, чего ты запретила. Тянет. На этот раз не резко, а медленно и мягко, но с достаточной силой, чтобы отклонить твою голову назад. Твои глаза встречают Жана, нависшего прямо над тобой, с самодовольной ухмылкой на губах. — Ну давай, убей меня, Бэмби, — шепчет он, взгляд вцепился в твой. Он снова чуть тянет волосы, заставляя твою голову откинуться ещё сильнее, пока верх шлема не упирается в его твёрдую грудь. — Я бросаю тебе вызов. Ты борешься сама с собой, сердце бьётся так громко, будто хочет вырваться наружу. Ты вдыхаешь носом и прикусываешь язык, стараясь удержаться от ощущения, пробегающего по телу. — Я ненавижу тебя, — твёрдо говоришь ты. Это звучит жалко, но с его хваткой ничего другого в голову не приходит. — Правда? — Правда. — Знаю. Я тоже ненавижу тебя, — говорит он, перебрасывая твои волосы через правое плечо и отпуская. — А теперь будь умницей. Закрой свой острый язычок и дай мне тебя научить, ладно? Покажи, как держишь биту. Ты колеблешься, ведь делала это всего пару раз — на уроках физкультуры, когда заставляли. Обхватываешь обеими руками рукоятку, твёрдую, но удобную под пальцами. Неуверенно поднимаешь биту к правому плечу, заранее зная, что держишь её неправильно. — Руки слишком близко друг к другу, — поправляет Жан. Он подходит вплотную, всем телом прижимаясь к твоей спине. Ни слои одежды, ни даже твоя кожа не спасают. Ты чувствуешь его в груди, в животе, в изогнутых рёбрах. Даже в сердце — как будто он пробрался внутрь и отказывается уходить, несмотря на все таблички «посторонним вход воспрещён». — Попробуй вот так, — его левая рука обвивает твоё неподвижное тело. Ты дышишь — и только это движение своё, всё остальное он делает за тебя. Обе его ладони ложатся поверх твоих, он переставляет их в более удобное, правильное положение. — Когда будешь замахиваться, следи, чтобы костяшки были на одной линии, — большим пальцем он проводит по ним. — Так вращение будет лучше, поняла? — Угу… — только это и вырывается из твоего рта, всё остальное сознание занято чем-то совсем другим. — Не бей слишком рано и не слишком поздно. И всегда смотри на мяч. Всегда. Когда будешь готова, используй силу рук и доведи замах до конца. Вот так. — Он ведёт тебя плавно, вместе с битой, имитируя замах и доводя его до левой стороны твоего тела. — Хорошо, — шепчет прямо в ухо. — Ещё раз. Жан возвращает твои руки в исходное положение и повторяет движение дважды, пока не убедится, что ты уловила ритм. — Вот так. Умница. Именно так, — хвалит он, крепче сжимая твои руки на последнем медленном замахе. — Думаешь, запомнила? Ты сомневаешься, теряешь уверенность. Боязнь раствориться под его прикосновениями пересиливает. — Думаю… да? Жан стучит пальцами по верху твоего шлема, гулкий звук отдаётся в ушах. — Всё получится, — уверяет он, отпуская тебя и отходя, вместе с ним уходит и тепло. — Стой так, а я попробую кинуть, хорошо? Ты медленно киваешь, прикусывая губу. Он берёт ведро с мячами и отходит шагов на пятнадцать — ближе, чем встанет настоящий питчер, но достаточно, чтобы ты могла свободно махнуть. Жан наклоняется, вытаскивает мяч. — Готова? — спрашивает, выпрямляясь. — Готова. — Ты глубже утапливаешь ноги в землю. Он кивает, предупреждая, что сейчас бросит. Его взгляд высчитывает расстояние и точку броска. Он подбрасывает мяч, но ты слишком увлечена тем, как он двигается, как работают его руки и крепкое тело, и даже не пытаешься замахнуться. Мяч пролетает мимо и с глухим стуком падает на землю. Жан раздражённо стонет, уголки рта опущены. — Т/И, ну серьёзно. Чтобы попасть по мячу, надо махать, чёрт возьми. — Чёрт. Я знаю. Извини. — Ты морщишься. — В этот раз реально махни, ладно? — Он качает головой и берёт ещё один мяч. — Ладно. — Ты снова поднимаешь биту к плечу. Пальцы крепче сжимают рукоятку, костяшки — точно так, как он показал. — Готова? — спрашивает Жан, перекатывая новый мяч между пальцами забинтованной руки, не отрывая от тебя взгляда. Ты упираешь пятки в землю: — Готова. Ты поправляешься, поднимаешь биту к плечу, готовясь ко второму броску. Забинтованная рука Жана полностью охватывает мяч, длинные пальцы обвиваются вокруг него. Он готовится, вымеряя расстояние между вами и точку, куда должен полететь мяч. Он вдыхает — и в тот же миг мяч срывается из его пальцев и падает на землю. Ты опускаешь биту и следишь, как мяч катится прямо к твоим ногам. — Блядь — вырывается у него, зубы стиснуты, мешают произнести слова. — Блядь. — И звучит это, как боль. Ты поднимаешь взгляд и сразу понимаешь — именно так и есть. Жан стоит перед тобой, его руки дрожат. Он хватается за одну ладонью другой, но и она подводит его. Ты остаёшься на месте, в той же стойке, где он тебя только что поставил, — тихая, неподвижная, беспомощная, наблюдаешь, как он начинает метаться, снова борясь со своими руками, которые предают его ещё один день подряд. Твое сердце выворачивает из груди, колени сжимаются так сильно, что кажется — сломаются пополам. Его когда-то золотое сияние померкло. Тень полностью поглотила его за считанные секунды. Глаза затуманены, лицо перекошено от злости на самого себя. Он старается взять под контроль то, что невозможно удержать. Все эти удары, видимо, не прошли даром. — Жан, — снимаешь шлем, аккуратно ставишь его на землю, рядом кладёшь биту. Теперь, когда ничто не стесняет движения, ты делаешь шаг к нему, ведомая инстинктом помочь, хоть и не знаешь как. Он отступает назад, дрожащие руки всё ещё сжаты друг в друге. — Мне нужно время. Просто… — он выглядит злым, смущённым, но только не готовым смотреть на тебя. — … дай мне минуту. Он проходит мимо, а ты поворачиваешься вслед, не отводя взгляда. Он останавливается позади базы, будто ты для него невидима. Медленно опускается на землю у ворот, спиной упирается в чёрную сетку и закрывает лицо руками. Не в силах просто стоять и наблюдать, ты идёшь к нему. Не уверена, захочет ли он, чтобы ты была рядом, но пробуешь. Молча — только твое дыхание и хруст камней под ногами. Ты опускаешься рядом, вытягиваешь ноги вперёд, перекрещиваешь их в щиколотках. Ты не спрашиваешь «ты в порядке», потому что и так знаешь — нет. Вопрос только оттолкнёт его, напомнив, как далеко он от этого «в порядке». Ты смотришь на него. Его руки, не в силах остановиться, соскальзывают с лица и зависают в воздухе над коленями, ладонями к небу, беззвёздному и глухому. Голова склоняется, взгляд падает на те самые руки — источник всего, что он любит, и привычек, что он ненавидит. Его руки, как заряженные пистолеты. Их дрожь и боль — это спусковой крючок, выпускающий пули стыда прямо в сердце, разрывая его на части. Он вдыхает, словно пытается втянуть обратно кровь, пролитую изнутри, сделать её невидимой, но тело рвётся по швам, и удержать уже невозможно. Кровь всё льётся и льётся. Он смотрит на свои руки молча, они дрожат без конца. Его спина постепенно сгибается всё ниже, мышцы и позвоночник устали держать тяжесть разочарования, которое вечно сидит на плече и нашёптывает лживые слова, как навязчивый демон, побеждающий каждый раз. Он делает вдох — неглубокий, раздражённый, держит его несколько секунд и отпускает вместе с зажатой в груди болью. И только тогда начинает говорить, всё ещё избегая твоего взгляда, слишком сильного, чтобы с ним бороться. — Иногда… — пауза. — Я смотрю на свои руки… — снова пауза. — И не понимаю, кому они принадлежат. — Его глаза опускаются, веки дрожат, руки сжимаются в кулаки, но непослушные движения всё равно дергают каждое сухожилие. — Я сижу и думаю: это не могут быть мои. Если мои — то почему они делают это со мной? Почему они снова и снова идут против меня? И почему, чёрт возьми, они никогда не останавливаются? Его взгляд медленно поднимается. Он разворачивает шею, ногти врезаются в ладони — в одну перевязанную, в другую открытую. Ты ожидаешь, что светло-карие глаза будут пустыми, сухими, но они полны слёз, тяжёлых, как камни в колыбели, которая не позволяет им упасть по склонам скул и бледно-розовой кожи. Ни одна не скатывается. Он моргает, и вдруг будто умоляет: — Почему они никогда не останавливаются? Твоё сердце падает в живот, язык застревает в горле. Ты пытаешься проглотить слова, но они не двигаются. Рот пересох, в голове роятся тысячи ответов, но ни один не приходит наружу. Ты знаешь, он спрашивает риторически. Знаешь, ответа нет. Но это не меняет того, что ты отчаянно хочешь найти решение нерешимой задачи. Ты всегда шутила, что знаешь всё. Может, слишком часто. А сейчас впервые в жизни жалеешь, что это неправда. Ты хочешь помочь. Хочешь исцелить его. Хочешь забрать себе ту боль, что живёт в его клетках глубже, чем молекулы и ионы, и впитать её под кожу, даже если она разорвёт тебя на миллионы кусочков. Ты согласилась бы прожить остаток жизни осколками, лишь бы он был целым. Он дышит болью. Вдыхает её. Выдыхает её. Она роится вокруг, как разъярённый улей, истребляющий всё. А ты мечтаешь сделать так, чтобы хотя бы одно дыхание было облегчением, а не страхом. И сердце. Его сердце. Ты хочешь зашить его, рвущиеся снова и снова швы. Хочешь, чтобы нити твоей заботы не рвались под руками прошлого. Но ты ничего не знаешь. Нет решений. Нет теорий. Есть только твоё сердце, полное желания помочь, и разум, полный сомнений. Сердце побеждает. Ты протягиваешь левую руку, кладёшь ладонь на его руку. — Чувствуешь? — тихо спрашиваешь, проводя пальцем по линии сердца на его ладони. — Да. — Жан колеблется. — А это? — перекладываешь ладонь на его правую руку и медленно проводишь большим пальцем по указательному, вниз до перевязанных костяшек. — Чувствуешь? Теперь он не сомневается. Словно ждал. Словно хотел. — Да. — Его взгляд всё ещё вниз, плечи согнуты. Рука дрожит под твоей. — Я чувствую. Чувствую тебя. Ты прикладываешь ладонь к его, пальцы в пальцы, и видишь, насколько его рука больше твоей. Ты знала это ещё тогда, в Стохессе, когда он держал тебя за руку, чтобы убедить отца. Но теперь видишь ясно — его ладонь полностью накрывает твою. Ты оставляешь руку там, чувствуя, как дрожь слегка утихает. Поднимаешь взгляд на него. — Эти руки твои. Они принадлежат тебе. Даже если иногда кажется иначе. Наконец Жан встречается с тобой глазами. Слёз больше нет, но грусть всё ещё там, пронзающая до души. — Я ненавижу их, Т/И. Ненавижу до чёрта. Это худшая часть меня. Я не могу сбежать. Они всегда подводят. Неважно, что я делаю или не делаю. Всегда. И я до смерти боюсь, что так будет вечно. Он делает глубокий вдох, слова срываются вместе с ним: — Ты не понимаешь. В Стохессе моей самой большой боязнью было не то, что сделает твой отец или Порко. Я боялся, что мои руки подведут. Что я не смогу защитить тебя так, как должен, как ты заслуживаешь. Я бы не смог жить с этим. Он медленно сгибает пальцы, вплетая их в твои. Его рука, всё ещё дрожащая, укрытая бинтами, держит твою, будто ищет опору. Ты сглатываешь, сжимаешь его пальцы. Кончики твоих ложатся на перевязанные костяшки, где видны следы того, что он сделал ради тебя. — Но ведь ты защитил меня. И твои руки не подвели. Они спасли меня. Ты спас меня. — Слова идут прямо из сердца. — Если бы не ты… если бы ты не пошёл со мной, не сделал того, что сделал, когда всё рухнуло, я честно могу сказать — сейчас меня бы не было рядом с тобой. Его плечи опускаются, словно в них вливается облегчение. — Это всё, чего я хотел, — признаётся он, глаза полны правды. — Чтобы ты была в безопасности. — Я в безопасности. И жива. Из-за тебя. Жан задерживает дыхание. Его руки постепенно перестают дрожать. Некоторое время он молчит, сжимая твою ладонь, и наконец прочищает горло: — Спасибо, что никогда ничего не говоришь. — О чём? — шепчешь ты. — О моих руках. — Его пальцы разжимаются, он убирает ладонь, но колеблется. — И о моих шрамах. Ты качаешь головой, складывая руки на коленях. Кожа холодеет без его тепла. — Это не моё дело. — Жаль, что не у всех такое отношение. — Он проводит ладонями по бёдрам, вытягивает ноги. — Ты видела мои руки, почти все мои шрамы, и даже не моргнула. Ты не понимаешь, как это редко для меня. Чтобы человек посмотрел на всё это и даже бровью не повёл. Он больше не смотрит на тебя, но ты знаешь — уязвимость сидит в его глазах уже по одному тому, как он говорит и какие слова выбирает. Ты вбираешь его признание и держишь его в себе несколько секунд, прежде чем выдохнуть свои слова: — По моему опыту, большинство людей со шрамами не хотят, чтобы их спрашивали об этом или чтобы они рассказывали, откуда они появились. Он кивает, потому что знает — это правда. — Ты даже не представляешь, сколько взглядов я ловил. Раздражает, что многие делают вид, будто не смотрят, хотя я прекрасно вижу, что это так. Поэтому я всё время ношу длинные рукава. Терпеть этого не могу. За этот год я окончательно убедился: большинство людей, когда смотрят на меня, видят только мои раны или то, что со мной случилось, но не видят меня самого. — Его голос звучит поражённо. Теперь он всё же встречает твой взгляд. — И это одно из самых унизительных чувств на свете. — Ну, я не большинство. — Твои глаза сцепляются с его глазами, душа горит от знания всего того, что ему пришлось пережить. — Ты видишь меня, я вижу тебя. — Нет никого такого, как ты. — Медленно он опускает голову и кладёт её тебе на плечо, макушка упирается в изгиб твоей шеи. — У меня есть вопрос. — Возможно, у меня есть ответ. — Сердце подпрыгивает, и ты вынуждаешь своё тело оставаться неподвижным. Он колеблется. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? Ты склоняешь голову к его, глаза расширяются от неожиданности вопроса, но ответ рождается без раздумий. — Всё хорошее, — говоришь ты, и чувствуешь, как его тело смягчается рядом с тобой. — А ты? Что ты видишь, когда смотришь на меня? Голова Жана глубже прячется у тебя, мягкие волосы ложатся на твою щёку, а его лицо находит опору на твоём плече. — Всё, чем я хочу быть. Твоё отвердевшее сердце тает и согревает всё остальное в тебе. Ты ожидала, что его близость будет краткой, но он не двигается. Ни одним мускулом. Вы с Жаном сидите в этой комфортной тишине, построенной на опоре друг для друга, долгое время, не меняя положения. Нет вопросов. Нет осуждения. Только двое людей, отдыхающих в негласном понимании, которое они нашли вместе. Это нечто, что никогда специально не создавалось, а просто всегда было, с того момента, как ваши миры хаотично столкнулись. И это работает. Работает так хорошо, что ты ловишь себя на мысли — пусть это существует всегда.***
Заезжая на парковку у «Докса», Жан аккуратно сдаёт назад в свободное место. Нос его «Мерседеса» обращён к закусочной, зад упирается в густые тёмно-зелёные кусты, и машина плавно встаёт на «паркинг». Сквозь лобовое стекло ты смотришь в большое окно закусочной и видишь своих друзей, сидящих за одним из столиков. Саша, Микаса и Хистория смеются, а Имир сидит, скрестив руки, глядя только на свою девушку. Бертольд и Райнер увлечены разговором, причём Райнер, как всегда, говорит больше своего темноволосого товарища. Армин перебирает пальцами волосы Энни. Конни обнял Эрена, а тот резко оттолкнул его, раздражённо сдвинув брови. Губы Эрена шевелятся — слов не слышно, но ты прекрасно понимаешь, что там наверняка ругань и злость. Конни же, как всегда, это только забавляет. На твоих губах появляется улыбка, когда ты наблюдаешь за ними. Минувшие выходные были такими мрачными — все ночные демоны снова пришли терзать тебя, лишить человечности. Но сегодня, прямо сейчас, всё наполнено светом. Даже несмотря на серость и отсутствие солнца, кажется, будто оно никогда и не исчезало — озаряет все уголки твоей жизни, оживляя то, что ты считала навсегда засохшим и мёртвым. Жан тут же это замечает. — Чего улыбаешься? — спрашивает он, глуша мотор и свет фар. — Ничего, — качаешь ты головой, улыбка не исчезает. Сердце переполняет благодарность за то, что судьба поместила тебя в этот мир, такой непохожий на прежний. — Просто не могу поверить. — Во что? — уточняет Жан. — В то, что тебе придётся сидеть за столом с кучей идиотов уже через пару минут? — Нет, — мягко отвечаешь ты. — Не в это. — Тогда во что? — не отстаёт он, явно ожидая честного ответа. — Моя очередь за «Истиной»? Жан кивает, внимательно смотря на тебя: — Наконец-то. Я ждал целый чёртов день. — Я просто не могу поверить, что это моя жизнь, — поворачиваешь голову и встречаешь его взгляд. Глаза находят друг друга так легко, что это почти отчаянно — будто оба всегда ищут только их и не могут успокоиться, пока не встретятся. — Не могу поверить, что я наконец счастлива. Настолько счастлива, что могу это чувствовать. Эти слова наполняют Жана редкой улыбкой — она расползается по его губам и доходит до румяных щёк. В этот раз он даже не пытается её спрятать. Улыбка искренняя, лёгкая, словно ему позволено ощутить хотя бы крошечную дозу серотонина. Всё нормально, Жан, — хочется сказать тебе. — Чувствуй всё, что хочешь. Но ты прикусываешь язык. — Ты счастлива? — его голос становится мягким, осторожным, словно завернутым в пузырчатую плёнку, чтобы без царапин добраться прямо до твоего сердца. — Да. — Ты сжимаешь губы и чуть улыбаешься, без зубов, только лёгкий изгиб уголков. Он не отвечает сразу. Его глаза раскрываются чуть шире, как будто внутри идёт борьба. И всё же он находит правильные слова: — Ты заслуживаешь счастья. Ты моргаешь, но взгляд не отводишь. — А ты тоже. Цвет уходит с лица Жана. Натуральные розово-красные оттенки словно смыты, будто вся кровь покинула его тело, уступив место трём простым словам. Он открывает губы, закрывает, снова открывает — и опять тишина. Ты видишь: есть то, что он хочет сказать. Предложения, которые рвутся наружу. Союзы, что должны соединить признания, замурованные в глубинах его боли. Но звучит только молчание. Откашлявшись, он резко отворачивается, распахивает дверь: — Пошли. Я ненавижу отвечать на вопросы, а сейчас их будет чертовски много, ведь мы опоздали. Ты сглатываешь, понимая, что задела его. Вспоминаешь, как друзья не раз говорили — Жан не выносит, когда на него давят. Встаёшь из машины, с сожалением думая о своих словах, и идёшь за ним. Повисает тишина, пока Жан снова не заговорит: — Рада наконец увидеть своего парня Конни? Давно уж не виделись, — бросает он холодно, открывая дверь закусочной и придерживая её для тебя. Колокольчики на двери весело звенят. — Его занудство меня достало, он только и делает, что треплет про тебя. Уязвимый Жан уже давно исчез. На землю вернулся ехидный и самоуверенный Жан, и пришло время встретить его прямо в центре. — Ты прав, — пропеваешь ты, плечом слегка задевая его грудь, проходя мимо. — Эти последние пару дней без него были настоящей агонией для меня. Даже не знаю, как я выжила. Твоё тело тут же согревается, как только ты переступаешь порог знакомого места, полного еды и людей, которых ты успела полюбить так быстро и сильно. — Только постарайся его не целовать, ладно? — парирует Жан за твоей спиной, чувствуя, как сквозняк с улицы всё ещё проникает внутрь через распахнутую дверь. — Сделай всем одолжение и держи это при себе. — Посмотрим, как пойдёт, — дразнишь ты. — Он привлекательный парень. Если что-то случится, значит, так тому и быть. Входная дверь с гулким звоном закрывается за ним, колокольчики вновь заполняют твой слух. — И что, чёрт возьми, может быть такого привлекательного в лысом придурке, который не умеет заткнуться? — спрашивает он, становясь рядом. — Не знаю, — твой взгляд медленно поднимается вверх по телу Жана, всегда полному чего-то, что ты так и не научилась читать с одного взгляда. — Думаю, дело в том, что он как раз из тех, кто пойдёт на поцелуй, если повезёт оказаться близко, вместо того чтобы вечно струсить и потом врать напропалую. Лицо Жана искажается, но ты не даёшь ему времени ответить. Уверенно проходишь к столу, за которым сидят твои друзья, с высоко поднятой головой. Компания встречает тебя громким восторгом, каждый выражает радость по-своему. — Вы опоздали, — язвительно замечает Имир, вкладывая в это больше обвинения, чем приветствия. — Наша вина, — сухо отзывается Жан, обходя стол и занимая пустое место напротив Эрена. — Привет, Т/И, — кивает тебе Райнер. — Привет, Райнер, — отвечаешь ты с лёгкой улыбкой. — Опять спросишь её, где твои объятия? — холодно поддевает Имир, отчего Райнер морщится. — Райнер, — стонет Энни. — Ты серьёзно? Ты правда говорил ей эту мерзость? — Всего один раз, ладно? — защищается он, грудь тяжело опускается вниз. — Даже один раз — уже перебор, бро, — разочарованно бросает Бертольд, но, повернувшись к тебе, он расплывается в улыбке. — Привет, Т/И. Ты улыбаешься в ответ: — Привет, Берт. Конни бросает взгляд на твою майку, потом переводит глаза с тебя на Жана. Глупо ухмыляется: — Эй. Если вам нужно было уединение, так и сказали бы. — Господи боже, чувак, — бормочет Жан сквозь зубы. — Ты уже начинаешь? — Да заткнись ты, идиот. Они тут всего пять секунд. — Саша кидает в Кони скомканный кусочек бумаги из своей трубочки. Конни вскидывает руки в защитном жесте, ладонями наружу: — Эй. Я только говорю. Она же в его бейсбольной майке, твою ж мать. Я просто складываю кусочки пазла, как гений. — Еблан. У неё свитер на работе порвался. Майка была единственным, что я смог ей дать, когда забрал, — монотонно поясняет Жан. Ты щуришься на Конни: — Мне нужна была сменная одежда. И потом, Жан еле выжил в шкафу со мной. Думаешь, он бы пережил что-то ещё? Компания разражается смехом. Жан, впрочем, не разделяет веселья. Он смотрит на тебя узкими глазами: — Убью тебя. — грозит он, плюхаясь в кресло. — Попробуй, — улыбаешься ты, всё ещё стоя, повторяя его слова из недавнего разговора. Его губы чуть дёргаются, но на этот раз он выигрывает: улыбка так и не появляется. — Сначала вы опоздали, а теперь ещё и двух подруг своих бросаешь вот так, — восклицает Саша с другой стороны стола, скрестив руки на груди поверх свитера и обиженно выпятив губу. — Ты будешь так стоять или сделаешь что-нибудь? — говорит Микаса, поправляя ворот своего чёрно-серого свитера. Ты тихо смеёшься: — Извини, — шепчешь и быстро подбегаешь к Саше, целуешь её в макушку. Потом делаешь пару шагов вправо и то же самое — для Микасы, садясь рядом с ней. — Я следующий! — выкрикивает Конни, поднимая руку в воздух с показным энтузиазмом. В несколько шагов ты оказываешься рядом с ним, сидящим слева от Саши. Он указывает на щёку и несколько раз быстро постукивает по ней: — Вот сюда. Мне положено. Я давно не видел свою девочку. — Всё, что пожелаешь, любовь моя. — Ты наклоняешься и легко целуешь его в то место, куда он указал. Даже в такой короткий момент под твоими губами ощущается, как его щека приподнялась — улыбка. — Кстати, классная шапка. Тебе идёт. Конни кладёт обе ладони на цветную шапку, гордо натянутую на голову, — ту самую, что ты купила ему на днях в Target. Он натягивает её ещё ниже, к глазам: — Лучший подарок от моей любимой девочки. Я бы каждый день носил. — Ты улыбаешься, морща нос, и обходишь стол, усаживаясь в пустое кресло рядом с Жаном. — Давайте перейдём к главному, — произносит Имир, глядя прямо на Жана. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Ты о чём? — Жан делает вид, что не понимает. — Да ты выглядишь как дерьмо. — Опершись локтем на стол, Имир машет рукой в его сторону, указывая на него, поднимая и опуская кисть. Верно. Для большинства это первый раз, когда они видят его после того, что произошло в Стохессе. — Имир! — ахает Хистория, слегка стукнув подругу по плечу. Имир лишь пожимает плечами, не заботясь ни об оскорблении, ни о неодобрении девушки: — Ну а что? Так и есть. Жан щурится, не сводя с неё глаз: — Блядь. У тебя такой грёбаный талант подбирать слова. Не удивительно, что Хистории тебя мало. — Не слушай её, Жан, — вздыхает сдавшимся тоном Хистория. — Ты не выглядишь плохо. Обещаю. Но серьёзно. Что случилось? Ты в порядке? Похоже, что ты серьёзно поранился. Вы с Жаном молчите, пока остальные в компании перебрасываются словами, пытаясь выяснить правду. Насколько ты знаешь, правда известна только Микасе и Саше, и они дали тебе обещание никому ничего не говорить, пока ты сама не будешь готова. Поэтому они тоже молчат. То же самое касается Эрена, Конни и Армина — они держат при себе историю, которую Жан рассказал им в ту ночь. — Ну, Эрен цел и невредим, так что явно дело было не в этом. — Имир обнимает Хисторию за плечи. — Сенсация, — комментирует Энни, проводя костяшкой указательного пальца по переносицы. Ты слышишь, как Жан цокает языком рядом с тобой. Имир фыркает на этот звук, переключая внимание на Жана: — Что? Будешь сидеть тут с руками сложенными и делать вид, что не понимаешь, что выглядишь как кусок дерьма? — Какая, к чёрту, разница? — Жан нервно ёрзает на месте. — Разница в том, что с тобой явно что-то произошло, и мы пытаемся понять, кому нам нужно будет вернуть должок, — резко говорит Энни. — Вот и всё. — Видите? Блонди всё понимает. — Имир машет рукой в сторону Энни через стол. Жан закатывает глаза. — Вам не нужно ничего делать никому, ясно? — он обмякает на стуле, расставив ноги так, что его колено касается твоего. — Я уже сам всё уладил. — Он сказал Эрену, Армину и мне, что какой-то пьяный мужик приставал к Т/И в ресторане, когда он пошёл с ней в Стохесс, — выпаливает Конни, не раздумывая, открывая ящик Пандоры. — Он что сделал с тобой? — Голубые глаза Энни расширяются. Она резко поворачивает голову к тебе. — Спрингер, ради всего святого, заткнись, — грозно бросает Эрен и бьёт Конни по затылку так, что тот вздрагивает. Армин выглядит разочарованным, но вовсе не удивлённым. — Конни… ну серьёзно? После всего, что мы обсуждали? — его голос полон укоров. — Чёртов ублюдок. Я же сказал тебе держать язык за зубами. — Жан скрипит зубами. Конни съёживается, плечи поднимаются от чувства вины. — Бля, чувак, извини. Я был в хлам, когда ты мне это рассказал. Забыл, ясно? Не злись. Просто перестань рассказывать мне вещи, когда я под кайфом. Хистория протягивает руку вперёд, кладёт её на стол, пытаясь дотянуться до тебя, но расстояние не даёт. — Боже мой, Т/И. Не могу поверить, что это случилось с тобой. Ты в порядке? — в её голосе каждая интонация наполнена заботой. — Да. Я в порядке. Хистория мягко улыбается, убирая руку обратно к себе и кладя ладонь на бедро Имир. — Что с людьми не так? — произносит Бертольд с печалью в глазах, глядя на тебя. И все начинают говорить разом — кто осуждает, кто выражает тебе сочувствие, извиняются за опыт с этим вымышленным незнакомцем. Те, кто молчит, — Жан, Микаса и Саша, ведь они знают правду, но также знают, что не должны выдавать её. Ты чувствуешь, что это неправильно. Сидеть за этим столом с людьми, которых считаешь друзьями и семьёй, и врать им о том, о чём врать не должна. Внутри это не даёт тебе покоя. Ты решаешь рассказать правду о том, что произошло, потому что что тебе терять? Ложь никогда не приводит ни к чему хорошему. Пока ваши друзья продолжают обмениваться словами, ты делаешь глубокий вдох и медленно выдыхаешь, чтобы взять себя в руки. Ты поворачиваешь голову и смотришь на Жана. Его глаза уже давно нашли тебя. Словно он и так уже понимает, о чём ты думаешь, и поэтому слегка кивает тебе, ободряя. Ты делаешь ещё один вдох, прежде чем начать: — Это не… — наконец произносишь ты, запинаясь. — История о случайном парне, который приставал ко мне, и о том, что Жан пришёл на помощь, — это не вся правда. За столом воцаряется тишина. Все переваривают твои слова. — Что? — Конни выпрямляется, подбородок поднят, брови сведены. — Подожди, что значит «не вся правда»? — Армин дёргает рукава своего синего кардигана, на лице тревога. Имир смотрит на Жана обвиняюще: — Только не говори, что ты опять сделал какую-то глупость. Мы же уже говорили об этом. — Т/И… — тихо произносит Микаса. Твой взгляд перескакивает через стол и останавливается на ней и Саше, которые смотрят на тебя с тревогой. — Давайте просто перестанем об этом говорить? — решительно вмешивается Саша, пытаясь увести внимание от тебя. — Ладно? — Ребята. Нет. Всё нормально, — отвечаешь ты им, и на лицах девушек появляется небольшое облегчение. Саша смягчает взгляд: — Ты уверена? Ты киваешь им так же уверенно, как раньше кивал тебе Жан, показывая, что именно этого ты и хочешь. — Если это не правда, тогда какого чёрта ты всё это говорил, когда пришёл домой в ту ночь, Кирштайн? — резко бросает Эрен, глядя Жану прямо в глаза, не собираясь упускать ни одной зацепки. Жан откидывается в кресле: — Потому что это не моя история. Это история Т/И, и только она решает, рассказывать её или нет. — Я… — начинаешь ты, но тебя быстро прерывает официантка, подошедшая сзади. — Привет, простите за задержку. Сегодня у нас сильная нехватка персонала. Одна из официанток заболела, так что я одна. Меня зовут Блейк, и я сегодня буду вас обслуживать, — её голос звучит тепло и приветливо. Ты поворачиваешь голову влево и вверх, чтобы увидеть Блейк из группы по истории. На ней фартук, в руках блокнот и ручка. Она склоняет голову вниз, заглядывая на тебя: — О, привет, Т/И! — радостно восклицает она. — Надо было сказать, что вы сегодня придёте. — Привет. Мы решили в последний момент, иначе я бы сказала, — отвечаешь ты. — О, ничего страшного, — она постукивает ручкой по блокноту. — Ну что, вы готовы заказать? Компания соглашается, и Блейк быстро записывает заказы. Заказывают разные закуски на всех: моцарелла-стики, картофельные шарики, начос, кольца лука, обычную картошку фри, картошку с сыром, каждому отдельные молочные коктейли, газировки и воду. Райнер выделяется на общем фоне — берёт только воду, курицу-гриль и гарнир из риса. Говорит что-то про «сезон сушки» для спортзала. Блейк повторяет весь заказ, убеждается, что всё верно, и улыбается: — Отлично. Всё скоро будет готово. Я буду неподалёку, зовите, если что-то понадобится. — И уходит от стола. — Кто это была? — спрашивает Конни, глядя на тебя. — Она просто отпад. Ты смягчаешь взгляд, уголки губ опускаются: — Конни, ты серьёзно? Ты проявляешь интерес к другой девушке прямо при мне, и мне от этого обидно. — Прости, я поцелую и всё исправлю, — ухмыляется Конни. — Только скажи, кто она. — Её зовут Блейк. Мы познакомились на занятиях по истории. — Номерок есть? — Он приподнимает бровь. Ты качаешь головой: — Спроси у неё сам. — Не могу, — отзывается Конни. — Надо быть верным своей девушке, — он подмигивает, а ты тихо смеёшься. Имир тяжело вздыхает, явно устав наблюдать за вами. — А разве ты не собиралась рассказать нам историю, Т/И? Ты тяжело сглатываешь, возвращая внимание к центру стола. — Ах да… — ты берёшь паузу, чтобы собраться. — Ладно. Всё началось с того, что я получила странное сообщение от отца. Он написал, что ему нужно поговорить со мной насчёт моего брата Лукаса. Это было странно, потому что он умер недавно… — ты смотришь на лица друзей, замечаешь, как они меняются, но никто не перебивает, позволяя тебе говорить дальше. — Я пошла ради брата, но оказалось, что отец мне солгал. У него не было никакого разговора о брате. Он просто хотел, чтобы я приехала, чтобы уговорить меня вернуться обратно. Он даже дошёл до того, что привёл моего бывшего парня, Порко, думая, будто это поможет убедить меня. — Охренеть. — Челюсть Конни падает вниз. — Нет, какого чёрта вообще? — закипает Эрен, уже злой, и это только начало. Громкий звук — металлический прибор падает на чёрно-белую плитку. Ты и все остальные резко поворачиваетесь к источнику. Энни вздрагивает, понимая, что это она уронила. — Чёрт, — выдыхает она и отодвигает стул, чтобы поднять прибор, но мимо проходит Блейк. — О, не волнуйтесь. Я подниму, — заверяет официантка. — Всё в порядке. — Она быстро наклоняется, поднимает прибор и бросает его в контейнер для грязной посуды, который держит мальчик-разносчик рядом. — Всё нормально? — спрашивает Армин, касаясь руки Энни. — Да, всё хорошо, — убеждённо отвечает она и возвращает стул ближе к столу. — Я просто не обратила внимания. — Её взгляд снова падает на тебя, как и взгляды остальных, ожидающих продолжения. Ты проводишь языком по нёбу. — Из-за всего этого начался полный кошмар. И единственная причина, по которой я смогла оттуда выбраться, — это Жан. Все взгляды сразу падают на него. — Надеюсь, ты просто избил их до полусмерти, — говорит Конни с такой глубокой яростью в голосе, какой ты раньше у него не слышала. — Нет. К чёрту, — сквозь стиснутую челюсть бросает Эрен. — Он должен был почти убить их. Отправить в больницу, хоть что-то. Армин вмешивается: — Я знаю, что обычно не одобряю такие вещи. Терпеть не могу насилие и убийства, но в этот раз… да. Я сделаю исключение. — Просто… Господи. Дайте ей закончить, — говорит Жан. Под столом он касается твоего бедра возле колена несколько раз, но ненадолго — ровно настолько, чтобы дать тебе силы продолжить. И ты именно это и делаешь. Ты рассказываешь им кое-что об алкоголизме и жестокости отца, о том, как он изменился после смерти матери. Немного касаешься того, что делал с тобой Порко. Не вдаёшься в детали, но достаточно ясно, что он был токсичным парнем. По лицам друзей видно: они догадываются, что всё было даже хуже, но не задают вопросов и не давят. Ты продолжаешь и объясняешь, как всё обострилось, когда ты попыталась постоять за себя в ресторане: как дала Порко пощёчину, как он пошёл за тобой, как одно повлекло за собой другое — и что травмы Жана лишь следствие, но несравнимы с тем, что он сделал им. — Так что формально я не соврал, — говорит Жан, когда ты заканчиваешь. — Эти ублюдки реально приставали к ней, и один из них был пьян. Она просто знала обоих уродов. Я сделал то, что должен был, чтобы она выбралась оттуда живой. И сделал бы это снова, если бы пришлось. Кулак Эрена сжимается на столешнице, жилы на руке вздуваются. — К чёрту это дерьмо, — рычит он, вытаскивая телефон из кармана и начиная печатать. — Что ты делаешь? — с тревогой спрашивает История. — Смотрю, где находится Стохесс, чтобы нанести им визит. — Эрен не отрывает взгляда от экрана. — И что ты сделаешь? — спрашивает Саша. — Пойдёшь избивать их? Жан же уже разобрался. — Нет, — резко отрезает он. — Тогда что ты собираешься делать, Эрен? — Микаса наклоняет голову: — Убить их. — Он отвечает без колебаний. — Отлично. — Жан поднимает подбородок. — Я пойду с тобой. Я уже чёртовски хочу закончить то, что начал, после того, что они сделали с ней. Имир оживляется: — О да! Запишите меня тоже. Пусть только покажется её отец. Терпеть не могу таких ублюдков-отцов. — Ты тоже ненавидишь своего? — Ты переводишь взгляд на неё, почти чувствуя её ярость через стол. — «Ненавижу» — это мягко сказано. — Глаза Имир вспыхивают, становятся почти красными от злости. — Я тоже иду, — заявляет Райнер, его челюсть сжата, мышцы напрягаются под белой рубашкой. — Твой отец предал тебя, устроив всё это, и я с таким не мирюсь. — И я, — добавляет Бертольд. Его голос тихий, но злость заметна. — Терпеть не могу тех, кто врёт, прекрасно зная правду. — Если ты идёшь, то мы все идём, — говорит Армин. — Тогда я первым забиваю того парня, Порко. — Конни хрустит костяшками пальцев. — Я ему шею сверну. Тряпка тупая. — Нет, — резко качает головой Жан, челюсть почти не двигается, но голос льётся сквозь губы. Та же злость, что была и несколько дней назад, никуда не делась. — Этот мой. — Ребята, правда. Всё нормально, — ты мягко улыбаешься, хотя сердце переполнено теплом от их желания тебя защитить. — Они больше не часть моей жизни. Всё это осталось в прошлом. — Как бы я ни хотела притащить их прямиком в ад, главное, что Т/И теперь с нами. Она в порядке. Это всё, что имеет значение, — мягко говорит Саша. Микаса кивает. — Согласна. Но если я хоть одного из них встречу — убью тоже. — Вдвоём? — Энни касается пучка на затылке и смотрит на Микасу. Микаса выглядит довольной. — Ты читаешь мои мысли. Ты проводишь ладонями по бёдрам. — Я правда ценю вас всех, но… я просто больше не хочу об этом говорить. Можно сменим тему? Видя твоё искреннее желание, друзья соглашаются отпустить тему и перейти к другому. Саша с лёгкостью находит новую тему для разговора, как раз когда Блейк приносит на стол блюда и напитки. Голодные, вы все набрасываетесь на еду. Делитесь закусками, смехом и разговорами, которые куда легче, чем тот, что был всего минуту назад. Проходит около получаса. Ты насытилась жареной едой и смехом. Компания оживлённо обсуждает планы на выходные, когда Имир кидает в тебя смятую салфетку, попадая прямо в плечо и отвлекая от общей беседы. — Псс, Т/И. — Что? — Ты переводишь взгляд на неё. — Пойдём со мной, — требует она. Твои глаза расширяются, брови поднимаются — ты явно ошарашена её просьбой. — Я? Она закатывает глаза и фыркает. — Нет, другую Т/И, которая сидит за этим чёртовым столом, — её язвительный тон в полном разгаре. — Пошли, тупица. — Ладно, — отвечаешь ты. Встаёшь из-за стола. — Думала, ты не любишь, когда тебе приказывают, — замечает Жан, отклоняясь на задние ножки стула, скрестив руки на животе. Ты опускаешь на него взгляд. — Только если это мужчины. — Подняв руку, ты грубо трёшь его волосы. — Особенно если это мужчины с «маллетом». — Господи, хватит уже, — Жан резко уходит головой из-под твоей ладони, ставя стул обратно на четыре ножки. — Всё, ясно? — Вот именно за это ты мне и нравишься. — Имир смеётся. Конни бьёт себя ладонью по груди три раза. — Т/И, почему ты трогаешь Кирштайна вот так? Прямо у меня на глазах? Ты должна мои волосы так трепать. — У тебя их почти нет, вот и всё. — Ты обходишь свой стул, теперь стоишь прямо перед Конни. — Но их достаточно, чтобы ты могла потянуть. — Плечи Конни поднимаются и резко опускаются. Краем глаза ты замечаешь, как напрягаются руки Жана, когда он сильнее вжимает пальцы в бицепсы. — Закрой рот, Конни. Клянусь богом. Тебе мало, что ли? — Он просто честен, — отвечаешь ты вызывающе. — Точно. Честный до чёртиков, — вставляет Конни раньше Жана, отчего тьма вокруг глаз последнего становится ещё мрачнее. — Мы же были вместе прошлой ночью, верно, Т/И? Ты киваешь. — Сколько раундов? Два? Пять? — дразнишься с улыбкой. Улыбка Конни становится такой широкой, что глаза почти исчезают под скулами. — Сбился со счёта, малышка. Слишком много. — Так это тот шум, который я слышал? — встревает Эрен с усмешкой, будто наконец всё понял. — Теперь всё сходится. Все смеются. Все, кроме Жана. — Долбаный идиот, — сквозь зубы шипит Жан, откидываясь на спинку стула, распрямляясь, руки падают на бёдра, пальцы вжимаются в ткань. — Не подстрекай их. Это последнее, что им нужно. — Ты просто ревнуешь, да, Жанчик? Хочешь меня так сильно? Ну давай, садись ко мне на колени. — Отодвигая стул, он похлопывает по своим бёдрам. — Тут тепло и удобно. Всё для тебя готово. — Заманчивая идея, Спрингер, — ухмыляется Эрен. — Но боюсь, придётся тебя разочаровать. Мне кажется, это не тебя он хочет. Голова Конни резко поворачивается в сторону Эрена, ладони хлопают по коленям и падают в его же лапы. — Нет? Тогда кто? Губы Эрена приоткрываются, готовясь к ответу, но голос Жана прорывается сквозь всё, не давая Эрену даже возможности открыть тему: — Я вас обоих сейчас уделаю. — Оставьте его в покое, ребята… пожалуйста, — подаёт голос Хистория, её мягкий тон остаётся прежним, несмотря на твёрдость слов. — Другие люди едят. — Слушайте Хисторию, или я, клянусь, вытащу всех троих за ваши плоские жопы на улицу и отфигачу прямо на парковке, — плюёт Имир. — Да ну? Док убьёт тебя. Ты же знаешь, как он любит, чтобы тут всё было чисто, — возражает Эрен. Его взгляд вдруг падает на Микасу — она задумчиво ест вишню с коктейля, снимая её со стебелька, и в этот миг для него будто пропадает сама сцена вокруг. Неужели он… Имир фыркает, вырывая тебя из мыслей: — Хватит пялиться на Микасу. Может, глаза по делу используешь? Док тут нет, видишь? — она язвительно прикусывает каждое слово. — Да и стареет он уже. Я бы легко надрала ему задницу, если б пришлось. Микаса закрывает лицо рукой, её глаза падают вниз, и она с трудом проглатывает вишню. — Да пошла ты, Имир. Ты несёшь чушь, — защищается Эрен, откидываясь назад, скрестив руки. Он старается выглядеть спокойным, но ты замечаешь лёгкий румянец на его щеках. — Проверь свои глаза. Я не на неё смотрел. Имир смеётся горько, даже не реагируя на его злость: — Ага. Конечно. И я не лесбиянка. — Въебать бы тебе — Эрен нервно проводит рукой по волосам, собранным сзади. — Извини, Йегер. Не по твоей части такое говорить — хищно усмехается Имир, выпрямляясь, делаясь выше и наглее. — Если ты так жаждешь, чтоб тебя трахнули, Эрен, — вмешивается Жан, — я прямо сейчас Флока вызову. Он мигом приедет. — Блин, хоть предупреждай, когда такие имена всплывают, — морщится Конни. — У меня чуть паническая атака не началась. Ты смеёшься вместе с остальными, но Эрену не до веселья. С каменным лицом он показывает Жану средний палец: — Гори в аду. — Встретимся там , мальчик-свобода. — Жан резко смеётся. — Можно я хоть коктейль допью спокойно? — вздыхает Саша, вонзая трубочку в наполовину пустой стакан. — Я себя чувствую как няня для вас троих. А няня без зарплаты — это вообще не смешно. Так что либо платите, либо заткнитесь. — Серьёзно, вам нужно прекратить, — устало говорит Армин. — Мы на людях, вы всех раздражаете. Но их разборка продолжается, будто его слов никто не слышит. — Пошли. Быстро. У меня нет на тебя целой ночи. — Имир резко подходит к тебе и больно тыкает в лопатку. Ты открываешь рот, чтобы ответить, но её уже и след простыл — она выходит из закусочной, даже не думая ждать тебя. Ты бросаешь взгляд на Сашу и Микасу — обе переглядываются в недоумении. Ты лишь пожимаешь плечами, задвигаешь стул и поспешно идёшь следом. Имир уже наполовину вышла наружу, и дверь, разумеется, не держит. Ты молчишь, шагая позади. Вопросов масса, но ты не задаёшь их. Да, ты наконец заслужила её доверие после холодного приёма в начале, но Имир всё равно оставалась пугающей. Вы подходите к её машине — золотистой Nissan Altima 2004 года. Ты останавливаешься возле бензобака, скрестив руки. Она открывает заднюю дверь, вытаскивает толстовку и закидывает её на плечо. Громко хлопнув дверью, Имир разворачивается к тебе, наконец разрывая это неприятное молчание: — Слушай. Мы обычно так не разговариваем, но есть кое-что, что я хочу обсудить. — Окей? — твой голос дрожит. Слишком размытые слова. В животе неприятно тянет, дыхание сбивается. — Что именно? Она закатывает глаза и переминается с ноги на ногу. Видно, что ей это чертовски некомфортно. Губы ровные, как прямая линия: — Это про твоё прошлое. То, что ты говорила про отца и бывшего ублюдка. Про всё дерьмо, через которое ты прошла. Я просто хотела сказать, что рада, что ты выбралась тогда. Я знаю, это было нелегко. Ты неохотно киваешь. — Спасибо, Имир. Я ценю это. Всё должно было случиться намного раньше, но теперь я счастлива, что, наконец, от всего этого ушла. — Ты скользишь взглядом по её свитшоту, свисающему с плеча, и снова смотришь на неё. — Ты готова вернуться внутрь? — Идиотка, — бросает она. — Я же не просто для этого вывела тебя. — Хорошо. Что ты хотела сказать? — Тревога снова накрывает тебя, возвращаясь на то же место в груди. Ты молчишь, не перебивая, пока она сжимает и разжимает челюсти. Подняв ладонь, она проводит ею по подбородку, потом скрещивает руки на груди. И наконец говорит: — Мой отец. — Два слова, в которых слышится тысяча тонн боли. Имир резко замолкает, зубы громко стучат друг о друга. Она тяжело выдыхает через нос, полная злости, и начинает заново: — Мой отец был ужасным и жестоким человеком. Ярым прихожанином церкви, который навязывал свою религию другим, только чтобы потом самому оказаться худшим человеком, которого я когда-либо знала. Я росла, наблюдая, как моя мать была жертвой, которая всегда оставалась в такой жизни. Её слова режут тебя по сердцу. Ты чувствуешь всю печаль, которая проникает в тебя. Ты молчишь, даёшь ей время говорить. Имир с трудом пробивается сквозь боль, тело её напрягается: — С годами гнев отца становился только хуже, особенно когда он пил. В одну ночь, когда мне было десять, всё стало по-настоящему ужасно. Я никогда не видела ничего более жестокого. Он пришёл домой пьяный, злой, неся чушь. Я взяла сестру, которой было всего два года, и спряталась с ней в шкафу, как всегда делала. Но это не помогло — я всё равно слышала каждое слово, каждый удар по стене, каждый крик, каждый вопль. Больше я не могла терпеть. Я решила вызвать полицию, даже несмотря на то, что мама всегда запрещала мне это. Ком встаёт в твоём горле. Ты глотаешь, пока её глаза погружены в воспоминания, тяжесть которых не исчезает даже с годами. — В ту ночь его арестовали. Доказательств хватило, чтобы показать, что он делал с нами. — Имир опирается спиной о дверь машины. Её взгляд уходит в небо. — Моя мама умоляла меня соврать в суде, но я не могла. Я сказала правду. И присяжные признали его виновным. Я думала, что всё будет хорошо, что наконец смогу жить нормально. Но внутри мамы что-то сломалось. Она обвинила меня во всём. Сказала, что это я разрушила семью, что оставила её ни с чем, что бог меня не простит и я заслуживаю гореть в аду. Тебя подступает тошнота. — И тогда она взяла мою сестру… — голос Имир дрогнул, единственный признак её боли. — …и ушла. Меня бросила. Я выросла в приёмных семьях, потому что никому не нужна полувзрослая девчонка с гневом, без фильтра и с искалеченной жизнью. Даже моей маме. Ты опускаешь голову, её слова давят на тебя тяжестью мира. — Боже… Имир. — Не надо, — резко обрывает она. Её глаза и тело остаются неподвижными. — Мне не нужна жалость. — Нет. Я знаю. И не жалею. Не могла бы. Я сама не переношу жалость, так что не стану давать тебе то, что ненавижу получать сама. Ты не смотришь на меня иначе после того, что я рассказала. И я сделаю то же самое для тебя. Имир переминается с ноги на ногу, прочищает горло. — Вот и всё. Теперь ты знаешь о моей жалкой жизни. Я решила рассказать, потому что видела, что бывает в таких отношениях. Словесное, физическое — не важно. Такие люди не меняются. — Она наконец поднимает взгляд на тебя. — Ты выжила. И должна гордиться тем, что больше не даёшь этим ублюдкам управлять твоей жизнью. Ты не саботируешь себя, не остаёшься, не оправдываешь людей только потому, что думаешь, будто любишь их. Большинство даже не понимает, сколько это отнимает сил, даже наши друзья. — Ты ощущаешь её слова всем своим существом. Она делает вдох и продолжает. — Твоя жизнь принадлежит тебе. Только тебе. И я жду, что ты выйдешь туда и сделаешь этот мир и всех жалких мужиков, что попадутся тебе на пути, своими пешками — так, как я долго не могла. — Не могла? — твоя голова наклоняется. — Что ты имеешь в виду? — Я позволила всей этой дерьмовой жизни разрушить меня. С возрастом во мне только росла горечь и обида. Я хотела онеметь от всего этого, поэтому просто отключилась. Перестала заботиться о ком-то или о чём-то. Делала одну тупую ошибку за другой. И была до чёрта несчастна всё это время. — Что изменилось? — ты глубоко вдыхаешь. — Я имею в виду… что помогло? — Хистория. А кто ещё? — её ответ мгновенный, без малейшей паузы. — Я встретила её, и она всё изменила. Я ни разу не оглядывалась назад и больше не хочу. — Что в ней помогла? — Ты прикусываешь бок языка. Имир проводит рукой по своим каштановым волосам. — Да всё. Она никогда не теряла себя. Она верна себе и всем вокруг. Она ничем не похожа на меня, и именно это мне в ней нравится больше всего.Она одна из самых добрых людей, которых я встречала. От того, как Имир говорит о Хистории, её глаза начинают светиться, и у тебя появляется лёгкая внутренняя улыбка. — Блядь , да — Имир скрещивает руки на груди. — она та , кем я никогда не смогу быть. — Так к чему ты ведёшь? Думаешь, противоположности притягиваются? — Твоя голова слегка наклоняется. — Я никогда не верила во всю эту чушь, пока не встретила её. А теперь знаю, что так и есть. Я нашла свою противоположность, — признаётся Имир. — Я думаю об этом так: у каждого есть кто-то, кто удерживает его от безумия. Может быть несколько таких людей, но всегда будет один, который стоит выше остальных. Для меня это История. Всё то, во что я раньше не верила. — Не уверена, что для меня такой человек существует, — говоришь ты себе под нос, но голос звучит достаточно громко, чтобы Имир уловила. Глаза Имир закатываются так сильно и с такой раздражённостью, что будто могут застрять где-то сзади. — Господи. Ты и правда полная идиотка, да? — Что? — Ты нахмуриваешься, почти обиженно. Она смеётся так, будто твой вопрос — шутка. — Иисус Христос. Забей. Я уже наговорила достаточно, чтобы хватило на всю жизнь. Пусть твоя тупая башка сама всё додумает. Ты молчишь, не зная, что ответить. Она натягивает толстовку и запирает машину. — Кстати, все знают, что я приёмная, но вот о дерьме — никто, кроме Хистории и теперь тебя. Так что, если ещё раз заговоришь об этом, я тебя прикончу. — Не буду, — твой голос честен. — Вот и отлично, — кивает она и направляется к закусочной, а ты идёшь следом. Подойдя ко входу, вы сталкиваетесь с Армином и Энни, которые как раз выходят. — Отличное время, — говорит Армин, придерживая дверь для Энни. — Мы как раз собирались вас искать. Хотели попрощаться. — Попрощаться? — Имир хмурится. — Вы уже уходите? Армин смотрит на Энни, потом переводит взгляд между вами. Он кивает. — Она… — У меня в восемь утра химия, — заканчивает Анни. — Я уже и так задержалась дольше, чем планировала. Имир кривится с явным неодобрением. — Лузерша, — бросает она. — Кого это волнует? Пропусти. Всё равно мы знаем, что ты не выспишься, раз идёшь домой с Армином. — Имир, пожалуйста. — Армин тяжело вздыхает и качает головой. — Заткнись и возвращайся к своей девушке. — Типичное хмурое выражение Энни становится ещё мрачнее. — Уже иду, — отвечает Имир, и, даже не попрощавшись, проходит обратно в освещённую закусочную. — Ты в порядке? — спрашиваешь ты Энни с заботой. — Я в порядке. Просто устала, — вздыхает она. — Увидимся позже. — Она начинает идти, и Армин следует за ней. — Пока, Т/И. Хорошего тебе вечера, — говорит он, проходя мимо. — Пока, ребята. Доберитесь домой в целости, — машешь рукой и возвращаешься внутрь закусочной к своему столу, где теперь не хватает двоих. Садишься обратно, и Жан смотрит на тебя. — Куда ты пропала? — Просто скажи, что скучал. Всё нормально. — Ты отвечаешь его взглядом. — Понимаю. Я бы тоже скучала, будь я на твоём месте. — Я бы сказал, но тогда был бы грёбаным лжецом. — Его лицо каменеет, и ты начинаешь смеяться над его реакцией. — О чём вы там болтали? — спрашивает Имир, обнимая Хисторию за руку и притягивая её к себе. — Мы думали сходить в клуб в пятницу вечером, — говорит Саша, доедая остатки почти пустой корзины с картошкой. — Звучит неплохо, — киваешь ты, подтягивая стул ближе к столу. — У всех есть фейки? — Конечно, — восклицает Конни. — Я же ради этого всю жизнь работаю. Жан не обращает внимания на Конни. — Зик знает владельца, так что нам сделают поблажки. Ему плевать, фейки у нас или нет. — Ханнес, — сияет Конни. — Обожаю этого мужика. — Надо пригласить Хитч и Марло, — предлагает Микаса. — Мы давно не тусили с ними всей компанией. — О, да! Я обожаю Хитч. — Хистория хлопает в ладоши. — Отличная идея. Я напишу ей сегодня вечером, когда вернёмся домой, — говорит Саша. — Я сто лет не видел Марло. Будет весело, — добавляет Райнер, делая глоток воды. — А где собираемся на разогрев? — У нас есть пару бутылок дома, можем принести, — говорит Бертольд, почесывая подбородок. — Серьёзно? — глаза Конни расширяются. — А то я хочу нажраться, но я нищий как чёрт. Ты, Саша и Микаса переглядываетесь, будто общаетесь телепатией. — Можно у нас, — предлагает Саша. — Все приедем на такси, так что не придётся париться насчёт водителя. И залечь после у нас тоже можно. Все набухаются, повеселятся и ни о чём не будут думать. Компания соглашается, и вы начинаете обсуждать детали предстоящей пятницы. Алкоголь. Друзья. Ночь в клубе. Звучит куда лучше, чем прошедшие выходные. Ты уже предвкушаешь и начинаешь отсчитывать дни. Через пятнадцать минут Блейк приносит счёт, и вы делите его поровну. Потом сидите ещё минут тридцать, болтая, и наконец решаете расходиться по домам. Добравшись до своей квартиры, ты чувствуешь, как накатывает усталость. Попрощавшись с Микасой и Сашей, уходишь в свою комнату. Закрыв дверь, быстро избавляешься от дневной одежды и готовишься ко сну. На тебе уже чёрная пижама в тонкую белую цветочную россыпь. Ты подходишь к книжной полке, чтобы взять что-то новое, ведь Жан до сих пор держит у себя ту книгу, которую ты перечитывала. Недолго думая, тянешь с полки «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и направляешься к кровати. Забравшись на мягкий матрас, устраиваешься поудобнее. Кожа покрывается мурашками от прохладного сквозняка, и ты натягиваешь одеяло повыше. Устроившись, открываешь свежевыбранную книгу и начинаешь читать. Прогноз соврал — дождь снова вернулся и теперь барабанит в окно. Звуки капель приносят умиротворение, пока глаза бегают по строкам, наполненным описаниями мира и характеров. На 35-й странице ты вдруг ловишь себя на том, что перечитываешь абзацы — мысли уносят тебя далеко, мешая сосредоточиться на сюжете. Ты не перестаёшь думать о девушке из библиотеки и о том, почему она кажется тебе знакомой. Перебираешь и перебираешь воспоминания, но ответа всё нет. И только к 50-й странице всё вдруг встаёт на свои места. Свет проливается на твои вопросы, и ответ становится очевиден. Ты резко садишься, сбрасывая одеяло. Пик. Теперь ты понимаешь, откуда её знаешь. Воспоминания нахлынули, будто прорвало трубу, выплеснувшую наружу правду. Та самая девушка, на которую ты наткнулась. Та, с кем Жан переспал на вечеринке у Эрена, когда ты поднялась наверх искать его. Её руки упирались в стену, а его — скользили по её телу, всего через несколько минут после того, как он держал тебя. Именно она.
