В плену воспоминаний

Анна, пребывая в полном смятении и тревоге, вышла из покоев султана и медленно двинулась по знакомым, будто бы замершим в ожидании коридорам. Сердце ее, лишь недавно оттаявшее от нежности, теперь снова сжималось в холодный, тревожный комок. Она держала путь в самое «сердце» гарема – в просторный зал наложниц, где царили иные законы, и где она надеялась найти отвлечение от гнетущих дум. С одной стороны, ей нестерпимо хотелось увидеть уже такие родные лица: верную черноокую Айпери, ставшую ей здесь доброй подругой и тихой защитницей; строгую, но внимательную и по-своему заботливую Джеври-калфу, хранительницу порядка и традиций. Она даже мысленно приготовилась к удушающим, но искренним объятиям смешливого толстячка, главного евнуха Амбера-аги. Однако как ни старалась она отогнать мрачные мысли, все они неуклонно возвращались к Махмуду и зловещей вести об Эсме-султан. Она переживала за него, представляя, какую бурю отчаяния и гнева носит он сейчас в своей душе, мчась к сестре. Вдруг в одном из переходных коридоров, где шум с улицы доносился приглушенно, а воздух пропах ладаном и воском, она невольно остановилась и прислушалась: совсем рядом, из-за поворота, доносились знакомые голоса. Один — высокий, раздраженно-металлический; другой — низкий, виновато-заискивающий. Пройдя чуть вперед и осторожно заглянув за резной угол, учительница увидела, а затем и узнала «источников» шума. То были Джеври-калфа и Амбер-ага. Похоже, женщина была чем-то рассержена… нет, точнее, разъярена до крайности. И не чем-то, а кем-то. Вот как Амбер, подобно огромной, опечаленной птице, виновато волочится за строгой, поджатой, как струна, Джеври, которая, жестикулируя, грозно и недовольно отчитывала его на ходу. Анну они не видели, ибо шли спиной к ней, поглощенные своим раздором. Этим и воспользовалась голубка, прижавшись к прохладной стене и тихо, совсем незаметно, подобравшись к друзьям поближе. «Только бы не заметили», — пронеслось в ее голове. И они не заметили: калфа была слишком увлечена праведным гневом, а Амбер, в свою очередь, не отрывал полных искреннего раскаяния глаз от узорного пола. — Что случилось, Джеври-калфа? От чего ты такая недовольная? Неужто Амбер-ага снова провинился? — любопытно, с легкой иронией, поинтересовалась Анна, подойдя совсем близко. — Еще как провинился! — воскликнула калфа, найдя в лице Анны благодарного слушателя для своих жалоб. — В гареме еще столько дел не переделано, а этот… — она грозно зыркнула на плетущегося следом Амбера, — олух и разгильдяй, вместо того чтобы помочь, отдых себе решил устроить! Весь гарем на ушах стоял, пока его искали. Он, видите ли, в саду, под кипарисом, тишиной и лукумом наслаждался, будто беззаботный дервиш! — Ну, я же всего лишь на минуточку присел… да и лукум был такой свежий, с лепестками роз… — попытался оправдать себя главный евнух, и в его голосе звучала такая неподдельная скорбь о потерянном сладком мгновении, что Анна едва удержала улыбку. — Молчи! Лучше молчи, Амбер! — прикрикнула Джеври, ткнув в него пальцем в перчатке. — Мне надоели твои постоянные оправдания, слаще того самого лукума! Вот однажды скажу поварам, чтобы и крошки тебе больше не давали! Будешь тогда у меня знать! Амбер ахнул от ужаса, и лицо его выразило такую подлинную, почти космическую трагедию, что Анна не выдержала и рассмеялась, прикрыв рот рукой. — Вот же бездельник! — покачала головой Анна, в глазах ее играли веселые искорки. — Прямо беда, а не слуга. — А я о чем говорю, учительница! Ты даже представить… — и тут калфа осеклась и остановилась, как вкопанная, вглядываясь в черты молодой женщины, будто видя ее впервые. Не ожидавший такого поворота Амбер так и врезался в замершую Джеври, фыркнув от неожиданности. Мужчина хотел было уже выразить все свое недовольство столь резкой остановкой, но сделать этого не успел, ибо услышал совсем рядом тихое и очень знакомое, серебристое хихиканье. Они наконец узрели перед собой ту, чей голос слышали. Анна стояла, озаренная светом из высокого окна, и улыбалась им своей кроткой, светлой улыбкой. — Анна? — выдохнула Джеври, и суровость ее лица дала трещину, обнажив растерянность и зарождающуюся радость. — Ну, здравствуйте, мои дорогие! — весело воскликнула девушка, и голос ее прозвучал как самый прекрасный звук после долгой тишины. — Голубка! — первым из ступора вышел Амбер. Радость, словно солнечный луч, мгновенно разгладила все морщины огорчения на его круглом лице. Он мигом подскочил к девушке, но с объятиями, к ее удивлению, повременил. До конца не веря своему счастью, опасаясь, не привиделось ли ему это солнечное видение, он, для полной убедительности, вдруг ущипнул ничего не понимающую девушку за руку. — Амбер-ага, ты чего?! Больно же! — воскликнула учительница, отдергивая руку и потирая ущипленное место, но в глазах ее не было и тени гнева, одно лишь изумление. — Анна! Это действительно ты! — Счастье и радость главного евнуха не знали более предела. Его глаза наполнились слезами умиления. — Ты вернулась! Солнышко наше! И он, не в силах более сдерживаться, крепко, как она и предполагала, обнял ее, прижав к своей богатой, узорчатой одежде, и довольно заурчал, точно огромный, сытый и безмерно довольный кот, нашедший своего потерянного котенка. Конечно, Анна была не против этих искренних, душевных объятий от близкого приятеля, но когда они с каждой секундой становились все крепче и крепче, а воздуха в ее легких стало катастрофически не хватать, ей пришлось, смеясь и отпыхиваясь, насильно отдирать от себя Амбера-агу, дабы не оказаться случайно и нечаянно задушенной в вихре его безмерной радости. — Дышать, Амбер, дышать же надо! — выдохнула она, высвобождаясь. И все же мужчина, наконец, оторвался от своей любимицы, отступил на шаг, и теперь глядел на нее широко раскрытыми, сияющими глазами, в которых отражалось одно лишь чистое, почти детское обожание и безграничное счастье от ее возвращения. — Ну, Голубка, дай же наконец хоть как следует взглянуть на тебя, — обратился к Анне Амбер-ага, утирая концом рукава предательски навернувшуюся слезу. — Мы-то думали, ты уже за тридевять земель, в своей снежной России, а ты вот она, здесь… вай-вай-вай… — Он покачал головой, и голос его дрогнул от искренней умиленности. — Как была красавица писаная, такой и осталась! Вот только… — Тут Амбер изобразил на лице преувеличенную серьезность, словно опытный лекарь, принялся внимательно оглядывать девушку с головы до пят, а затем медленно и задумчиво обошел ее кругом. — Вот только исхудала ты, Голубка моя! Право слово! Ты только посмотри: одна кожа да кости! — Он сокрушенно вздохнул и слегка, по-отечески похлопал Анну по щеке. — Неужели вдали от нас только и делала, что морила себя голодом? Ай-ай-ай! Нехорошо, совсем нехорошо! Но ничего! — Тут лицо его просияло внезапной догадкой. — Твой дорогой Амбер-ага все уладит! Завтра же утром, с первым криком муэдзина, я поговорю с самим Сайфеттином-устой. Он-то, великий мастер своего дела, уж точно приведет тебя в нормальную, цветущую форму! Прикажет готовить для тебя пахлаву с фисташками, плов с шафраном, гулю из баранины… Нет, с сегодняшнего вечера! Анна, тронутая и развеселенная этой бурной заботой, хотела было возразить, что она вовсе не так уж истощена, но тут на помощь, как всегда, пришла голос рассудка в лице Джеври-калфы. — Успокойся, Амбер-ага! — строго одернула она повеселевшего и уже строящего грандиозные кулинарные планы евнуха. — Не успела госпожа учительница вернуться в стены дворца, не успела сделать и шагу, как ты уже строишь серьезные, и надо сказать, весьма обременительные планы на ее счет. Лучше бы так же рьяно со своими прямыми обязанностями справлялся! В ответ Амбер лишь поморщился, как от зубной боли, и замахал руками, беззвучно моля: «Женщина, умоляю, не начинай снова!». Джеври, устало потерев переносицу и глубоко, со смыслом вздохнув, будто бы неся на своих плечах все тяготы управления этим безумным миром, повернулась к Анне. Лицо ее, как и всегда, сохраняло выражение спокойной, почти отстраненной сосредоточенности, но девушка, научившаяся читать между строк ее молчания, заметила, как смягчились строгие линии у рта, а в темных, проницательных глазах зажглись и заискрились искорки неподдельной, теплой радости. — Добро пожаловать обратно, Анна, — мягко, без обычной своей резкости, обратилась она к голубке. — Я очень-очень рада тебя видеть. Искренне рада. — А как же я рада вам, Джеври-калфа! — воскликнула Анна, и сердце ее переполнилось такой внезапной нежностью к этой суровой, но надежной женщине, что она, не раздумывая, поспешила обнять слегка опешившую от такой неожиданной фамильярности калфу. — Ой-ой-ой! Дамы, драгоценные мои, давайте прекратите эти нежности! — завопил Амбер, хотя сам едва не подпрыгивал от желания снова прильнуть к Анне. — Посмотрите на себя! Голубке, наверняка, не терпится всех увидеть, а вы тут… Да и что скрывать — весь гарем, все девушки, нетерпением ждут твоего возвращения! Ну же, пойдем! Скорее-скорее! Время-то не ждет! — И, не в силах более сдерживать свой порыв, он схватил учительницу за руку и, не обращая внимания на возмущенное фырканье Джеври, чуть ли не вприпрыжку помчался с ней по знакомому, ведущему в сердце гарема коридору, оставив калфу в гордом и несколько обиженном одиночестве. Появление Анны в главном зале наложниц должно было стать для всех полным и прекрасным сюрпризом. Поэтому, добравшись до резных двустворчатых дверей, Амбер, мастер церемоний и устроитель сюрпризов, оставил голубку в тени ниши, а сам, важно выпрямившись, подтянув живот и откашлявшись, торжественно вошел в зал, полный девушек, занятых рукоделием, тихими беседами или музыкой. — Внимание, драгоценные цветы, жемчужины ока! — возгласил он, подняв руку. — У вашего покорного слуги есть новость, новость чрезвычайной важности и… сладости! Он принялся тянуть время, сохраняя интригу, расхаживая по залу, закатывая глаза и вздыхая, чем наводил на присутствующих сначала любопытство, а затем легкую скуку. Чтобы окончательно не заскучать, одна из бойких и остроумных девушек, черноволосая Лейла, не выдержав, пустила пару острых, но беззлобных шуточек в адрес главного евнуха. — Амбер-ага, ты, как та улитка, несешь свою весть, да еще и по кругу ходишь! Или новость твоя, как и ты сам, такая же круглая и сладкая? — крикнула она, вызвав взрыв звонкого смеха по всему залу. — Да уж, от таких церемоний можно и до глубокой ночи простоять, а потом и уснуть стоя! — подхватила другая. Амбер надул щеки и забурчал что-то недовольное, но смех был уже всеобщим. И именно в этот момент, когда атмосфера достигла пика веселой нетерпеливости, Анна, не дожидаясь больше знаков своего друга и тихонько посмеиваясь над разыгравшейся сценой, шагнула из тени ниши в яркий свет зала. Тишина наступила мгновенная и абсолютная. На несколько секунд воцарилась полная, оглушительная тишина, будто все присутствующие разом задержали дыхание. А затем зал взорвался. Как она и предполагала, все буро, шумно и безудержно радостно отреагировали на ее возвращение. Девушки с радостными восклицаниями повскакивали со своих диванов и подушек, со всех сторон обступив учительницу плотным, благоухающим кольцом. Воздух наполнился звонким многоголосием: — Анна! Голубка наша! — Это правда ты? Вернулась! — Мы так думали о тебе! — Дай же взглянуть на тебя, родная! Каждая из наложниц старалась перекричать других, каждая норовила не просто коснуться ее руки или плеча, а обнять, прижаться, утонуть в этом долгожданном возвращении. Руки в расшитых рукавах тянулись к ней, глаза сияли неподдельным теплом. Анна, растроганная до глубины души, с радостью отвечала на этот шквал чувств, одаривая каждую своей искренней, сияющей улыбкой, ловя взгляды, кивая в ответ на вопросы, еще не произнесенные. В этом шуме, в этой сутолоке, в этом море улыбающихся лиц она на мгновение забыла и о тревоге за Махмуда, и о грозной тени, упавшей на дворец. Здесь, в этом «гнёздышке», она была просто своей — желанной, любимой, вернувшейся домой Голубкой. Но вот, казалось, Анна успела обменяться приветствиями со всеми, однако той, с кем она более всего с нетерпением ждала встречи, нигде не было видно. Среди пестрых платков и блестящих глаз она тщетно искала сиреневое платье и знакомое милое лицо с большими, как маслины, черными очами. — А где же Айпери? — обернулась она к ближайшим девушкам. — Айпери? — отозвалась одна, приостановив свое шитье. — Ее здесь с полудня не видно. — Наверное, она в музыкальном классе, — подхватила другая, поправляя ожерелье. — Последние дни она почти все время проводит там, будто совесть свою там забыла или новую песню вынашивает. Анна благодарно кивнула в ответ, и сердце ее рванулось туда же, но наложницы тем временем не отходили от учительницы ни на шаг. Со всех сторон, как горох из разорвавшегося мешка, сыпались вопросы: «Как дорога?», «Видела ли снег в России?», «Не забыла ли нас?», «Правда ли, что там медведи по улицам ходят?». Голубка едва успевала отвечать, улыбаясь и ловя на лету обрывки фраз. Шум стоял невообразимый, такой густой и веселый, что от него даже в ушах начинало звенеть. Но все это оживленное смятение закончилось так же внезапно, как и началось, — с появлением Джеври-калфы. Возмущенная беспорядком и нарушением послеобеденного распорядка, женщина, подобно грозовой туче, вступила в зал, и вмиг воцарилась почтительная, зыбкая тишина. — Что за шум, словно на базаре, а не в покоях Падишаха? — прогремел ее голос, разрезая веселье. — По местам! Немедленно! Каждая должна знать свое занятие в этот час. И, как перепуганные птицы, девушки немедленно разошлись по своим углам, стараясь принять вид крайней занятости. Воспользовавшись этой небольшой суматохой, Анна, ловко лавируя между диванами и столиками, в два шага оказалась у резной дубовой лестницы, ведущей в верхние галереи и учебные комнаты. Но взобраться она не успела. Взбежав на несколько ступенек, голубка внезапно остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену: перед ней, спускающейся со спокойным, величавым достоинством, возникло непреодолимое препятствие в облике Хошьяр-султан и ее верной, тенистой калфы Гюлизар. Прошло несколько недель с тех пор, как Анна в последний раз виделась с султаншей. И, на первый поверхностный взгляд, можно было сказать, что существенных изменений в женщине она не заметила. Как всегда, она была превосходна и неотразима. Черные, как смоль, и густые волосы, уложенные в сложную прическу, украшенную нитью жемчуга, волнами ниспадали на ее плечи. На шее, над глубоким вырезом темно-зеленого бархатного платья, пылало дорогое ожерелье с рубинами, каждый из которых был подобен капле застывшей крови. Платье, сшитое по последней стамбульской моде, ярко подчеркивало белизну кожи и упругую грудь султанши. Все та же грациозная, элегантная и неоспоримо властная осанка. Но было в ней одно изменение, тонкое и оттого еще более зловещее. Анна заметила его сразу. Темные, всегда такие выразительные глаза Хошьяр были тусклы, словно дорогие камни, покрытые тонким слоем пыли. И читалось в них не привычное высокомерие, а какое-то новое, непривычное смирение и глубокая, затаенная грусть. Это была грусть женщины, чувствующей, как почва уходит у нее из-под ног, как песок сквозь пальцы. Однако сейчас, едва взгляд султанши встретился со взглядом ненавистной соперницы, в этих потухших очах на мгновение вспыхнул живой и очень недобрый огонек. Словно давно потухший вулкан внезапно проснулся, и по его склонам пробежала первая трещина, предвещающая всесокрушающее извержение. — Вай-вай-вай… — в ужасе прошептал бедный Амбер, отшатнувшись и инстинктивно спрятавшись за спину Джеври-калфы, которая тоже стояла неподвижно, напряженно не спуская глаз с Хошьяр и Анны. В зале воцарилась гробовая тишина — все, затаив дыхание, ждали неизбежной развязки, предвкушая бурю. Голубка внутренне сжалась, приготовившись выслушать очередное ядовитое, отточенное как кинжал, высказывание в свой адрес. И потому то, что произошло дальше, повергло всех в полнейшее смятение. — Добро пожаловать, учительница, — раздался голос Хошьяр. И не только голос — ее губы растянулись в приветливой, почти тепло улыбке, чего сама Анна, да и никто другой в зале, явно не ожидал ни услышать, ни увидеть. — Мы все успели по тебе соскучиться. Удар был настолько неожиданным и искусным, что Анна на миг потеряла дар речи. Это была не искренность, а высшая форма придворного коварства — лед, обернутый в бархат. — С-спасибо. Госпожа, — только и смогла произнести пораженная девушка, сделав неловкий полупоклон. — Вижу, с тобой все хорошо, — как ни в чем не бывало, продолжила Хошьяр, ее голос был сладок и плавен. — Вот только, мне кажется, ты порядком устала с дороги. Пыль дальних путей еще не совсем осыпалась с твоих плеч. Что ж, не буду тебя задерживать. Пойдем, Гюлизар. И, кивнув Анне на прощание едва уловимым, исполненным скрытого смысла движением головы, султанша плавно продолжила свой путь вниз по лестнице, будто милостиво расчистив дорогу назойливой мухе. Никто в зале не знал, какая адская буря эмоций поднялась в тот миг в душе Хошьяр. Какая всесокрушающая злость, какая жгучая ненависть, какая удушающая ревность, отчаяние и горькая безысходность захлестнули ее при виде этой простолюдинки, вернувшейся, чтобы вновь отнять то немногое, что у нее оставалось. С тех пор как Анна покинула дворец, Повелитель будто окончательно потерял интерес к «любимой» жене, оставив ее в роскошном, но ледяном одиночестве, без малейшей надежды вернуть прежнее, хоть и неглубокое, расположение. Каждая клеточка ее существа рвалась в бой, требовала немедленной мести. Но года, проведенные в тени трона, научили ее терпению. Сейчас, в этот первый момент, она решила отпустить настырную Голубку — их настоящая битва, тихая и беспощадная, была еще впереди. Гюлизар покорно было последовала за госпожой, опустив глаза, но на последней ступени вдруг остановилась, обернулась и взглянула прямо на Анну. В глазах служанки не было ни ненависти, ни высокомерия — у нее не было личных причин для вражды к учительнице. И потому, поймав ее взгляд, Гюлизар позволила себе легкую, почти незаметную, но однозначно приветливую улыбку и почтительно склонила голову, отдавая дань тому светлому и простому, что было в этой девушке. Радостная и ободренная этим маленьким знаком человечности, Анна кивнула ей в ответ, а затем, подхватив подол платья, стремительно, словно птица, вырвавшаяся из клетки, помчалась вверх по лестнице, навстречу долгожданной встрече с подругой, оставив позади напряженную тишину гарема и тяжелый, незримый взгляд Хошьяр, провожавший ее в спину. Прежде чем отыскать Айпери, Анна всё же сперва добежала до своих покоев. Осторожно нажав на знакомую, прохладную золотую ручку, девушка с почтительным трепетом неторопливо зашла внутрь, как будто переступая порог не просто комнаты, а своего прошлого. К её большому и глубокому удивлению, комната ничуть не изменилась… Будто Анна вовсе и не уезжала, и не было этих долгих недель тоски, страха и неопределенности. Всё осталось в прежнем, совершенном порядке: изящная мебель, отделанная тонкой позолотой, отражала свет от окон; большая мягкая кровать с шелковым балдахином; кресла с витыми ножками и бархатными подушками — даже её фортепиано, темный лакированный ящичек с клавишами, оставалось стоять на своем прежнем, особом месте у высокого окна, откуда открывался вид на прекрасный Босфор. Всё здесь хранило отпечаток её души, будто с её отъездом в этой комнате само время замерло, затаив дыхание в ожидании её возвращения. Воздух был тих, неподвижен и пропах слабым ароматом лаванды, которым когда-то пропитались подушки. Оказавшись рядом с любимым инструментом, Анна без колебаний, повинуясь сердечному порыву, села на табурет, подняла гладкую, отполированную крышку и, задержав дыхание, быстро пробежалась пальцами по холодным, молчаливым клавишам. Они отозвались чистым, знакомым звоном. А уже совсем скоро по всей комнате, наполняя каждый уголок, полилась нежная, завораживающая мелодия — та самая, старинная русская мелодия, которой научила Аннушку её покойная матушка в далеком детстве, в их петербургском доме. Это была песнь тоски и надежды, печали и света. И она отдалась во власть музыки совершенно, на миг забывая о всех тревогах и печалях. Сердце её, зажатое в тиски сомнений, раскрывалось, как цветок, наполняясь иррациональной верой в светлое будущее, в то, что здесь, в этой точке мира, ей суждено быть. Но размышления её были прерваны резким, хотя и радостным звуком. Дверь в покои распахнулась, и в проёме, озаренная светом из коридора, показалась Айпери. Услышав в галерее знакомую, давно не звучавшую мелодию, девушка, сердце которой учащенно забилось, поспешила найти её источник. И вот теперь она стоит на пороге комнаты подруги, и не верящими, широко раскрытыми глазами смотрит на нее, будто на призрак или чудо. — Анна? — вырвалось у неё лишь одно слово, тихое и прерывистое. Но длился этот ступор недолго. Увидев, как лицо Анны озарилось сияющей, безудержной радостью, Айпери, казалось, оттаяла. И вот уже близкие подруги, смеясь сквозь навернувшиеся слезы, крепко обнимаются, не веря своему счастью. По крайней мере, так казалось Анне. В её объятиях она чувствовала всю силу тоски и дружеской привязанности. Голубка, захлебываясь от эмоций, потянула милую Айпери к кровати, усаживаясь с ней рядом. Анна что-то радостно говорила, щебетала, как весенняя пташка, и эмоционально жестикулировала, пытаясь в словах излить всё, что накопилось за время разлуки. Она рассказывала о дороге, о снах, о своем решении вернуться, о взгляде Повелителя… И совершенно не заметила в этот миг абсолютной радости, как напряглось на мгновение тело Айпери, как что-то в её тёплом, карем взгляде изменилось, потемнело, ушло вглубь. Хотя внешне она этого и не показала — на её полных, красивых губах играла привычная, легкая, дружеская улыбка, она кивала, ловила слова подруги. Но в голове её, отданной во власть совсем иных мыслей, вертелся один и тот же, холодный и тревожный вопрос: «Почему она здесь? Почему вернулась? Что это значит?» Но и тут девушек отвлек шумный вихрь событий. Похоже, благие вести разлетаются по дворцу с бешеной скоростью, точно постарался неутомимый Амбер-ага. Дверь в покои учительницы громко распахнулась вновь, и с криками «Анна! Анна вернулась!» вбежали, запыхавшиеся и сияющие, шехзаде Абдул-Меджит и Абдул-Хамид. Не обращая внимания на приличия, они сразу же бросились в объятия учительницы, обвивая её тонкую талию своими мальчишескими руками. Все детские обиды на её внезапный и необъяснимый отъезд будто рукой смело. Мальчики наперебой, перебивая друг друга, кричали, как скучали по урокам, по её голосу, по её смеху, и как безмерно рады её возвращению. А вскоре в дверях, с деланно-недовольным видом, показалась бурчащая что-то себе под нос Салиха. Но, встретившись взглядом с Анной, вся её напускная холодность и недовольство, как рукой сняло. В следующую же секунду девочка, забыв о царственной осанке, уже боролась с младшими братьями за право быть заключённой в самые крепкие и первые объятия голубки, и в её смехе слышалось искреннее облегчение. Следом за ними, ступая неслышно, словно лань, показалась и скромная красавица Гюльфидан, племянница султана Махмуда. Она дождалась, когда спадет первый шквал детских эмоций, и, подойдя, с глубокой, тихой нежностью тоже крепко обняла учительницу, прошептав: «Мы молились о твоем возвращении». Её глаза говорили больше слов — в них была радость, что их маленький, хрупкий мир вновь обрёл свою потерянную часть. Айпери же стояла поодаль, у стены, словно тень или молчаливый страж, наблюдая за счастливыми детьми и беззаботно сияющей Анной. Лицо её, минуту назад улыбающееся, теперь было серьезно и крайне озабоченно. Внутри неё бушевала настоящая буря — смятение, тревога и какое-то щемящее предчувствие. А в голове, назойливо и громко, стучал один и тот же, леденящий душу вопрос, на который не было ответа: «Раз Анна здесь… жива, свободна и в объятиях детей султана… то где же Франсуа?» Этот невысказанный вопрос висел в воздухе её молчания, делая улыбку на её лице лишь тонкой, хрупкой маской, под которой клокотал страх.