В плену воспоминаний

Окрестности Стамбула, несколько недель назад.

Солнце, косое и беспощадное, уже начало клониться к опушке леса, отбрасывая длинные, усталые тени через пыльную, укатанную колёсами дорогу. Воздух, недвижимый и густой, пах полынью, сухой хвоей и тишиной — той особой, глухой тишиной, что воцаряется лишь после громких звуков. Зифир медленно открыл глаза. Веки были тяжки, будто отлиты из свинца. Над ним — безмятежная, бледная лазурь неба, и одна-единственная перистая тучка, равнодушно плывущая в вышине. Он лежал один, распластавшись на твёрдой, тёплой земле. Ни стука колёс, ни ржания лошади, ни сдавленных, полных страха голосов тех троих русских — ничего не нарушало гнетущего покоя. Мужчина попытался приподняться на локте — и тут же вскрикнул, отчаянно зажмурившись. Острая, горячая боль, будто раскалённое шило, вонзилась ему в затылок и принялась методично долбить по внутренностям черепа. Со стоном он опустился назад, подняв руку к источнику мучений. Пальцы нащупали в густых волосах липкую, запекающуюся влагу. Отдернув руку, он с тупым ужасом уставился на тёмно-багровые, почти чёрные пятна на своей коже. Кровь. С трудом перевернувшись набок, он окинул взглядом землю рядом с собой. Среди серой пыли и мелких камней лежал булыжник побольше, размером с кулак, и на его остром выступе алел свежий, влажный след. «Так… стало быть, ударился о камень при падении», — промелькнула в звенящей голове простая, успокаивающая догадка. Больше он ни о чём думать не мог. Осмотрелся. Дорога была пуста. Ни повозки, ни  лошади, что привезла сюда его и тех троих. Ни души. Безмолвие и пустота простирались до самого горизонта, нарушаемые лишь жужжанием мухи, уже учуявшей железный запах крови. «Где же господин посол?» — мысль прозвучала чётко и холодно, пробиваясь сквозь туман боли. Память, словно разбитое зеркало, стала складываться в рваные, но ясные осколки. План Дмитрия. Русские, обманом завлечённые на эту пустынную опушку. Высокая, грозная фигура его господина, выходящая из-за сосен. Его собственные руки, сжимающие холодную рукоять пистолета, направленного на того русского — Николая. Взгляд Анны, полный смертельного ужаса. Резкое движение её отца. Что-то твёрдое и цепкое, опутавшее его, Зифира, ногу, подсекшее… Падение. Оглушительный выстрел, слившийся с диким, нечеловеческим вскриком Дмитрия. И затем — эта всепоглощающая, звенящая в ушах тишина… Стиснув зубы, мужчина заставил себя подняться. Ноги подкашивались, мир на миг поплыл перед глазами, окрасившись в зелёные и багровые пятна. Он упёрся ладонями в колени, дыша прерывисто и шумно, пока волна тошноты не отступила. И тут взгляд его упал на тёмный силуэт, лежащий в нескольких шагах, у самой кромки дороги. Тело было неестественно скрючено, будто брошено с силой. Рядом, словно в насмешку над строгим порядком, который всегда царил вокруг их владельца, лежали врозь чёрная, с широкими полями, шляпа и изящная трость с серебряным набалдашником, тускло поблёскивавшим в пыли. — Господин! — хриплый, сорвавшийся возглас вырвался из пересохшего горла Зифира. Не память, не разум — нечто более древнее, животное, узнало в этом беспомощном комке ткани и плоти своего хозяина. Забыв о боли, пошатываясь, как пьяный, он бросился к лежавшему. Ноги заплетались, каждый шаг отдавался молотом в висках, но он бежал. И замер, настигнутый леденящим душу зрелищем. Посол Дмитрий лежал на боку, отвернувшись лицом к земле. Вся левая сторона его благородного, всегда безупречно бледного лица была залита алой, уже темнеющей влагой. Кровь стекала из глубокой, страшной борозды на виске, прочерченной пулей, миновавшей череп по касательной. Она текла тонкими, извилистыми ручейками по щеке, сбивалась в липкие сгустки в бакенбардах и усах, капала на серый мох дорожной пыли, превращая её в чёрную грязь. — Убили… — прошептал Зифир, и голос его был чужд ему самому, плоский и бесцветный. — Эти русские варвары…  убили хозяина… Он не верил глазам. Не мог поверить. Дмитрий, столп его мира, человек из стали и льда, источник власти и смысла — повержен, уничтожен, обращён в этот окровавленный обрубок. Инстинкт слуги заставил его опуститься на колени. Он должен был удостовериться. Дрожащими, испачканными в собственной крови пальцами он наклонился, отыскал на шее под воротником сбитого сорочки место, где под кожей должна была биться жила. Прикоснулся. Ждал. Ничего. Только холодная, липкая влага. Отчаяние, чёрное и густое, как смола, подступило к горлу. Но он заставил себя выдохнуть, сосредоточиться. Снова прижал подушечки пальцев, сильнее, с отчаянным нажимом. И тогда — слабый, едва уловимый, как трепет крыла мотылька, толчок под кожей. Ещё один. Неровный, прерывистый, но — биение. — Жив! — это слово вырвалось с силой, от которой перехватило дыхание. На миг всё поплыло уже не от боли, а от головокружительного, безумного облегчения. Он приложил пальцы снова, боясь обмануться. Нет. Не обманулся. Жизнь, как тончайшая нить, ещё не порвалась. Но она ускользала с каждой секундой, с каждой каплей, сочившейся из зияющей раны. Медлить было нельзя. Ни мгновения. Собрав остатки сил, Зифир подсунул свои плечи под безвольное тело господина. Дмитрий был тяжёл, мёртвенно-неподвижен, и первое движение едва не сломило верного слугу. Боль в голове вспыхнула с новой силой, в глазах потемнело. Но он стиснул зубы до хруста, упираясь коленом в землю, и с глухим стоном выпрямился, взвалив на себя эту ношу. Господин был человеком определённо не из лёгких, но Зифир не ощущал этой тяжести. Его охватила иная, всепоглощающая тягота — страх опоздать. Страх, который гнал его вперёд, заставляя забыть о собственной ране, о боли, о пустоте вокруг. Он зашагал прочь от рокового места, спотыкаясь на неровностях, спотыкаясь о собственные ослабевшие ноги, но не останавливаясь. Его шаги, тяжёлые и нетвёрдые, оставляли в пыли глубокие следы, а меж ними — тёмные, редкие капли, падающие с неподвижного лица, лежащего на его плече. Вскоре лесная опушка, хранившая следы недавнего предательства и насилия, полностью опустела. Только на земле, среди вытоптанной травы, остались лежать, покинутые и одинокие, трость с потускневшим серебром и чёрная шляпа — немые свидетели крушения одного мира и начала долгого, мучительного пути к, быть может, другому.

***

День близился к своему исходу. Солнце, наконец, клонилось к горизонту, утратив полуденную беспощадность и окрасив небо в нежные оттенки шафрана и увядшей розы. Длинные, сизые тени деревьев сплетались на земле в причудливый, зыбкий узор. Именно в этот час умиротворения, когда природа готовилась ко сну, по едва заметной лесной тропе, вдали от больших дорог, двигалась одна-единственная, скорбная фигура. Человек, согнувшийся под непосильной ношей, аккуратно, с отчаянной бережностью, нёс на своих плечах безвольное тело раненого спутника. Это был Зифир. Он держал путь в небольшую, затерянную в холмах деревушку, слухи о которой он когда-то слышал от местных погонщиков мулов — последнюю точку надежды на краю цивилизации. Усталость уже давно переросла в нечто большее — в изнурительную, всепоглощающую муку. Он шел, еле перебирая ногами, которые отяжелели, словно их отлили из чугуна. Каждый шаг давался с усилием, отзываясь резкой, пульсирующей болью в затылке, где рана, подсохшая и стянутая, напоминала о себе огненными всполохами при каждом неосторожном движении. Но главной тяжестью была не физическая ноша, а леденящий ужас ответственности. Он чувствовал, как жизнь хозяина, слабая и угасающая, подобна тонкой свече на ветру, и он, Зифир, был единственным стеклом, способным уберечь её от задувания. Остановиться, передохнуть — значило позволить этой свече угаснуть. Потому он гнал себя вперед, сквозь боль и туман в голове, шепча про себя не то молитву, не то заклинание. Солнце, наконец, коснувшись зубчатой линии леса, скрылось за горизонтом. Над миром медленно, неотвратимо опустился фиолетовый сумрак. В лесу зашелестели ночные звуки, беззлобные и равнодушные к человеческой драме. Темнота сгущалась, делая тропу едва различимой, превращая корни деревьев в коварные ловушки. Но Зифир продолжал идти. Его упрямство было теперь силой слепой и отчаянной, лишенной разума, движимой лишь остатками воли. И всё же пределу есть предел даже для самой крепкой воли. Дикая, животная усталость, накопившаяся за часы этого крестного пути, тяжесть на плечах, ноющая, неумолимая боль — всё это слилось воедино и нанесло свой последний удар. Внезапно, без предупреждения, в глазах соглядатая помутнело. Мир поплыл, расплылся в грязные, зеленоватые пятна. Веки налились свинцом и неудержимо потяжелели, жажда сомкнуть их стала физической, неодолимой потребностью. Ноги окончательно утратили связь с волей, превратившись в непослушные, онемевшие колоды. «Нет… я не могу… не здесь… я должен донести…» — обрывочные, бессвязные мысли пронеслись в его помрачневшем сознании, слабая искра разума в наступающей тьме. Но тело уже не слушалось приказов духа. Ноги, подкошенные не силой, а полным истощением, вдруг подогнулись. Зифир не упал — он рухнул. Тяжело, с глухим стоном, вырвавшимся из пересохшего горла, он обрушился на холодную, жесткую землю, придавленный всей тяжестью неподвижного тела своего господина. Прах и сухие листья взметнулись вокруг них. Он попытался пошевелить руками, оттолкнуться, подняться — тщетно. Мышцы, до предела напрягавшиеся все эти часы, ответили лишь слабой дрожью и полным бессилием. Силы, капля за каплей истекшие в этом мучительном пути, покинули его окончательно. Сознание, это последнее прибежище воли, стало ускользать, таять, как последний лёд под весенним солнцем. Темнота сгущалась уже не снаружи, а изнутри, затягивая его в мягкие, беззвучные объятия беспамятства. И в этот самый миг, на самой грани между бытием и небытием, когда мир для него почти исчез, до его слуха, словно сквозь толщу воды, донеслись звуки. Не лесные, не ночные. Четкие, размеренные, сотворенные человеком. Это был цокот копыт по твердой земле — неторопливый, усталый. И другой звук, сопровождающий его, — скрип, скрежет и постукивание деревянных колес по неровностям дороги. Повозка. Звуки приближались. Они были реальны, они были спасением, они были последним якорем в этом море тьмы. Но ухватиться за этот якорь у Зифира уже не было сил. Последнее, что он успел понять, прежде чем сознание окончательно покинуло его, — это то, что они не одни в этом безжалостном лесу. А затем наступила тишина и мрак.

***

Сознание к Зифиру возвращалось медленно и болезненно, как тяжелые, застоявшиеся воды после половодья. Сперва в нем всплыло лишь смутное ощущение бытия, отделенное от небытия тонкой, зыбкой пленкой. Затем — тупая, разлитая по всему телу боль, и отдельная, пульсирующая точка огня на затылке. Тусклый, желтоватый свет, пробивавшийся сквозь веки, резал незащищенные зрачки. Со стоном, более похожим на хрип, он всё же заставил их приоткрыть. Прошло несколько долгих минут, пока он лежал неподвижно, пытаясь собрать воедино осколки своего «я» и понять, где находятся его бренные останки. Пол под спиной был не холодной, сырой землей, а чем-то относительно мягким и сухим. Воздух пах не сосновой хвоей и пылью дороги, а дымом очага, вареной похлебкой и старостью дерева. Тепло — не от солнца, а от какого-то близкого огня — согревало его закоченевшие члены. Он медленно, с величайшей осторожностью, приподнялся на локте. Боль в голове отозвалась глухим гулом, но уже не той ослепляющей, белой вспышкой, что была прежде. Зажмурившись, он потянулся рукой, чтобы потереть глаза и лоб, и пальцы наткнулись не на привычную кожу, а на грубую, шершавую ткань, туго обвивавшую его темя. Повязка. Зрение, наконец, сфокусировалось, водянистые пятна рассеялись. Он окинул взглядом свое убежище. Помещение было небольшим, скромным до бедности, служившим, судя по всему, и залой, и кухней, и спальней. Стены из неотесанных бревен, почерневшие от времени и копоти, низкий потолок, закопченный черепок масляной лампы на грубом столе. Сам он лежал на расстеленном прямо на полу старом, потрепанном матрасе, набитом, судя по жесткости, соломой или сухими листьями. Единственным источником света была короткая сальная свеча, чадившая в жестяном подсвечнике, ее неровный свет отбрасывал на стены гигантские, пляшущие тени. «Где я? Чей это кров?» — пронеслось в его голове, пока еще пустой и вялой. И тут, словно удар хлыста, память вернулась к нему во всей своей ужасающей ясности. Лес. Кровь. Безжизненное тело на его плечах. Нерасчетливый, самоубийственный марш в темноте. Падение… «Хозяин!» Мысль, острая и паническая, пронзила туман в голове. Он резко, забыв о боли, подскочил на ноги. Мир накренился, кровь ударила в виски, но он устоял, ухватившись за край грубого стола. Глаза его, дикие и блуждающие, метались по углам комнаты. И он увидел его. На единственной в комнате узкой деревянной кровати, придвинутой к стене, под грубым шерстяным одеялом лежала неподвижная фигура. Господин посол. Лицо его, всегда такое властное и бледное, теперь казалось восковым, прозрачным, как у покойника. Но на виске, там, где зияла страшная борозда, теперь была аккуратно наложена чистая, хотя и грубая, полотняная повязка, сквозь которую проступало темное пятно сукровицы. Зифир, не помня себя, бросился к ложу. Колени его подкосились, и он тяжело рухнул на них возле постели. Дрожащие, но уже привыкшие к этому ужасному долгу пальцы потянулись к шее Дмитрия, отыскали под челюстью холодную, неподвижную кожу. Он замер, весь превратившись в слух и осязание, боясь дышать. И — там! Слабый, еле уловимый, словно биение сердца у птички, запертой в ладонях, толчок под кожей. Еще один. Неровный, прерывистый, но живой. Облегчение, столь сильное, что от него потемнело в глазах, волной накатило на Зифира. Он склонил голову, сжав веки, и беззвучно выдохнул, чувствуя, как из его собственного тела уходит какая-то толика смертельного напряжения. И в этот самый миг абсолютной, хоть и временной, разрядки за дверью — простой, из толстых досок, без всяких затей — послышались шаги. Не быстрые, не тайные, а тяжелые, мерные, хозяйские. Они приближались прямо к этой двери. Годы шпионской службы, жизни в тени и вечной готовности к удару сработали быстрее мысли. Все человеческое, все усталое и благодарное мгновенно испарилось из Зифира. Его тело напряглось, как тетива лука, взгляд стал холодным и острым, как зимний ветер. Рука сама потянулась к обшлагу рукава его поношенного, испачканного камзола. Ловким, отработанным до автоматизма движением пальцы нащупали в потайной подкладке прохладную металлическую пластину и вытащили наружу короткое, но отточенное до бритвенной остроты лезвие. Оно блеснуло в тусклом свете свечи одиноким, зловещим бликом. Он прижался спиной к стене рядом с дверью, став тенью среди теней, его дыхание стало бесшумным. Вся его сущность теперь сводилась к этому клинку в руке и к той щели у порога, в которую вот-вот должна была просунуться чья-то нога. Друг или враг? Спаситель или палач? Он был готов ко всему. Дверь, покоробившаяся от времени, тихо, с протяжным скрипом отворилась. В проеме, заслонив собою тусклый свет из сеней, возникла фигура. Это был старик. Лицо его, испещренное глубокими, словно вырезанными резцом времени морщинами, дышало не столько старостью, сколько спокойной, умудренной силой. Густая, седая борода, почти библейская, ниспадала на грудь. Одет он был бедно, в домотканую рубаху и поношенный жилет, но в этой простоте была несомненная чистота и достоинство. В руках он бережно нес деревянную чарку, от которой исходил терпкий, горьковатый запах сушеных трав и корений — запах целебной мази. Его внимательный, всевидящий взгляд, привыкший замечать малейшую перемену в лихорадочном блеске глаз больного, мгновенно отметил две детали: пустое ложе на полу и бледную, напряженную тень, прижавшуюся к стене у двери. Взгляд скользнул вниз, и в тусклом свете свечи он уловил слабый, смертельный блеск стали в руке незнакомца. Но старик не вздрогнул, не отпрянул и не вскрикнул. Он лишь мягко, почти по-отечески улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики таких же глубоких морщин. Он поднял свободную руку ладонью вперед — жест, одновременно успокаивающий и показывающий, что она пуста. — Успокойся, сынок, — прозвучал его голос, низкий, хрипловатый от возраста, но удивительно твердый. — Я не враг твой и не разбойник лесной. Зла тебе и твоему спутнику причинять не собираюсь. Видишь — несу лекарство, а не клинок. Зифир не шевельнулся. Лезвие в его руке не дрогнуло. Его глаза, суженные до щелочек, изучали старика с холодной, животной подозрительностью. Доверие было роскошью, которую его ремесло давно отменило. — Где это мы? — прозвучал наконец его собственный голос, хриплый от пересохшего горла и недавнего беспамятства. Старик, не меняя выражения, поставил чарку на стол и развел руками. — В моем доме, очевидно же, — ответил он, и в голосе его послышалась легкая, добрая ирония. — А куда же еще могли занести двоих окровавленных путников, как не под кров того, кто умеет врачевать? Меня зовут Ахмет. Я здешний лекарь, костоправ и травник. Несколько часов назад ребята с околины, возвращавшиеся с покоса, нашли вас на старой лесной дороге. Одного — в забытьи, другого — и вовсе при смерти. Привезли ко мне. И я вижу, — он одобрительно кивнул в сторону Зифира, — что одному из вас стало уже значительно лучше, раз он так резво прячется за дверью с оружием в руке, точно дикий кот. Как мне тебя величать? Зифир молчал, сжимая рукоять клинка. Назвать свое имя, настоящее или вымышленное, означало дать нить в руки незнакомцу. Ахмет, видя его колебание, лишь снова понимающе кивнул, и его улыбка стала еще теплее. — Понимаю, не доверяешь. Незнакомое место, чужие люди… Дела твои, сынок, мне неведомы, и знать не нужно. Мое дело — тела лечить, а не души судить. Он повернулся к кровати, где лежал Дмитрий, и его лицо стало серьезным, профессиональным. — Но сейчас мне потребуется твоя помощь, хочешь ты того или нет. Одному мне с ним не справиться. Подойди сюда. Нужно нанести лекарство и сменить повязку. Грязь из раны вышла, но воспаление может пойти вглубь, к кости. Тогда беда. Что-то в тоне старика, в этой простой, суровой необходимости сломило лед подозрительности быстрее, чем любые клятвы. Это был не приказ, а констатация факта, такого же неотвратимого, как смена дня и ночи. Зифир медленно, не опуская клинка, но уже и не направляя его на Ахмета, сделал шаг вперед. Затем другой. Лезвие исчезло в рукаве так же быстро, как и появилось. Он подошел к изголовью кровати. Вблизи лицо Дмитрия казалось еще более безжизненным и восковым. Ахмет деловито снял старую повязку, обнажив ужасную, воспаленную борозду на виске. Зифир сглотнул, чувствуя, как сжимается желудок. Лекарь взял чарку с мазью — густой, темно-зеленой субстанцией — и стал осторожно, тонкой деревянной лопаточкой накладывать ее на рану. — Держи его голову, не давай повернуться, даже если вздрогнет, — тихо скомандовал Ахмет. Зифир повиновался. Его большие, сильные руки, привыкшие к иной работе — к ударам, захватам, тайному ношению оружия, — теперь с неожиданной нежностью обхватили голову его господина, зафиксировав ее. Он чувствовал холод кожи под своими пальцами, редкое, поверхностное дыхание. Он смотрел, как ловкие, уверенные пальцы старика совершали свое древнее таинство: очищали, умащали, защищали плоть от тления. В тусклом свете свечи, в тишине бедной хижины, палач и шпион, пусть и на время, сложил свое оружие. Он стал просто руками, помогающими жизни бороться со смертью. А над ними, невозмутимый и мудрый, трудился старик Ахмет, чье искусство было старше и мудрее всех дворцовых интриг, связывая их троих в эту странную, мимолетную общность у одра страданий.

***

Вскоре Ахмет закончил свои манипуляции с мазью. Накладывая свежую, чистую, хоть и грубую повязку на страшную рану Дмитрия, он работал молча, сосредоточенно, его движения были точны и бережны. Лишь когда последний узел был затянут, он глубоко вздохнул, выпрямил уставшую спину и заговорил, глядя не на Зифира, а на бледное лицо своего пациента. — Твоему спутнику очень повезло, — произнес старик, и в его голосе звучала не праздная болтовня, а суровый вердикт опытного лекаря. — Пуля прошла по касательной. Чуть глубже, на палец левее — и не поспей мы вовремя, исход был бы самым что ни на есть печальным. Кость цела, это главное. Да и воля к жизни у него сильна, чувствуется. Дух крепкий, не хочет покидать этот мир. Он отступил на шаг, сложив свои исхудалые, но жилистые руки, и лицо его озарилось тем смиренным выражением, которое бывает у людей, знающих границы своих возможностей. — Я сделал всё, что от меня зависит. Очистил, обеззаразил травами, перевязал. К слову, вторую пулю из плеча я также вытащил — рана там не такая страшная, не то что на лбу, заживёт быстрее. А дальше… — он чуть склонил голову, — дальше на всё воля Милостивого и Милосердного, да будет превознесено имя Его. И самого этого господина. Теперь борьба за его жизнь — дело его собственной плоти и духа. Ахмет отошел к столу, чтобы вымыть руки в глиняном тазу, а Зифир остался стоять у изголовья, не в силах отвести взгляда от неподвижного лица своего хозяина. В словах старика он услышал и надежду, и бездну ответственности, что теперь ложилась на его плечи. — Ну, а теперь-то ты мне скажешь свое имя? — вновь раздался спокойный голос Ахмета, уже без тени упрека, с одним лишь естественным любопытством. На этот раз шпион не стал уклоняться. Подозрительность ещё не растаяла, но в ней появилась трещина, пробитая простой человеческой добротой. — Зифир, — отрывисто произнес он. — Зифир… — старик обдумал имя, перекатывая его на языке. — Имя интересное, должно быть, греческое. Значит «западный ветер». Легкий, но бывает и буйным. Зифир внутренне напрягся. Иноземцев, а уж тем более греков, в Османской империи, охваченной пламенем восстания, не жаловали. Одно неверное слово могло обернуться бедой. Но, казалось, добродушному лекарю было всё равно на происхождение. В его взгляде не вспыхнуло ни подозрения, ни вражды — лишь тихое любопытство к слову, как к редкому целебному корню. — Что же с вами приключилось, сынок? — спросил Ахмет, подходя ближе, и в его голосе прозвучало искреннее, почти отеческое участие. — Кто мог до такой степени изувечить двоих путников? Зифир отвел взгляд. Глаза его, привыкшие ко лжи, скользнули по стенам, по потолку, куда угодно, только не на честное лицо старика. — Разбойники, — глухо вымолвил он, тщательно отшлифовывая в ухе заранее придуманную версию. — Напали на дороге. Я отключился первым, от удара. А когда очнулся… уже было темно, а он… — он кивнул в сторону Дмитрия, — был в таком состоянии. Больше никого не было. Ахмет выслушал молча, не перебивая. Потом медленно, с грустью покачал седой головой. — Эх… Нехороших людей, алчных до чужого добра, на больших дорогах уж больно много развелось в наши смутные времена. Совесть у них спит, а руки чешутся. Но Аллах, Свят Он и Велик, так просто не оставит их безрассудства. Не сегодня-завтра, но каждый получит по заслугам своим. Справедливость Его неотвратима. Зифир слушал, опустив голову, и мысленно, цинично фыркнул. Божья кара? Промедление небесной юстиции его не устраивало. Его личная, земная и беспощадная кара настигнет этих «разбойников» — русскую учительницу, её жениха и старика-отца — гораздо быстрее. Он уже мысленно выстраивал планы, рисовал в воображении картины мести. Но это всё будет потом. Сейчас единственная цель — чтобы господин посол пришел в себя. Он вновь уставился на мертвенно-бледное лицо, пытаясь силой воли пробудить в нем жизнь. Ахмет, наблюдавший за ним, вздохнул. Он видел не только физическую рану на голове соглядатая, но и другую, невидимую — крайнее нервное истощение, дрожь в напряженных пальцах, тени под глазами. — Ты устал, Зифир, — мягко констатировал он. — Силы на исходе. Тебе нужно поесть и отдохнуть. У меня есть лепешка, сыр… — он сделал движение к скромным запасам в углу. — Нет, — отрезал Зифир, даже не глядя в ту сторону. Его аппетит умер вместе с последней надеждой на легкое спасение. — Спасибо. Не буду. Ахмет не стал настаивать. Он понимал, что такими людьми движут иные законы, нежели простым голодом. Вместо этого он подошел к полке с глиняными горшочками и, выбирая нужные, сказал четко, как отдавая приказ: — Слушай меня теперь внимательно. Сейчас я приготовлю особый отвар из корней и коры. Он даст сил, отгонит лихорадку и поможет сну быть целебным. Через час, не раньше и не позже, ты должен будешь аккуратно, по капле, влить его в рот твоему спутнику. Понял? — Хорошо, — кивнул Зифир, его разум, привыкший к дисциплине, автоматически зафиксировал задачу: через час, отвар, влить. Ахмет, уже направляясь к двери с горшочками в руках, кивнул. И в этот момент, когда его рука легла на скобку, Зифир, не глядя на него, глухо, почти невнятно произнес: — Спасибо. Слово далось ему с трудом, будто ржавый гвоздь, выдернутый из доски. Оно висело в воздухе, неуместное и искреннее. Старик обернулся. Его усталое лицо вновь озарилось той же мягкой, мудрой улыбкой. — Это моя работа, сынок, — просто сказал он. — И долг мой. Отдыхай. И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Зифира наедине с тикающими в его голове часами ожидания, с тяжелым дыханием раненого и с холодным, пока еще бессильным огнем мести в собственном сердце.