В плену воспоминаний

Солнце, совершив свой неспешный путь по небосводу, начало клониться к западу, заливая внутренний сад гарема тёплым, медовым светом. Весь оставшийся день, счастливый и сумбурный, Анна провела здесь, в этом оазисе смеха и беззаботности, среди своих любимых воспитанников. Пока шехзаде Абдул-Меджит и Абдул-Хамид, подобно двум молодым жеребцам, носились между стройными кипарисами и пышными розами, их звонкие крики и смех нарушали торжественную тишину, Анна, Салиха и Гюльфидан устроились на низкой мраморной скамье под сенью раскидистой шелковицы. Именно здесь, под мирный шелест листвы, Анна узнала радостную весть. Гюльфидан, обычно такая тихая и скромная, говорила о своем предстоящем браке с Намыком-пашой с такой тихой, светлой уверенностью, что сердце Анны сжалось от тепла. Не было и следа той запуганной девушки, которую чуть не выдали замуж по холодному расчету. — Я от всей души поздравляю тебя, Гюльфидан, — сказала Анна, и в её голосе звучала неподдельная радость. — Это прекрасная и достойная партия. Намык-паша — мужчина редких достоинств, чести и ума. Вы составите прекрасную пару. Гюльфидан, всегда такая сдержанная, слегка зарделась, и взгляд её, обычно устремлённый вниз, засиял тихим, глубоким счастьем. — Благодарю, Анна. Это… это милость Аллаха и благосклонность султана. Я всё ещё не вполне верую в своё счастье. — Верить стоит, — мягко наставила её Анна, а затем повернулась к Салихе, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — А ты, Салиха, не задумывалась о том, чтобы последовать примеру кузины? Или сердце твоё ещё свободно и ждет своего достойного владельца? Салиха фыркнула, отмахнувшись изящной кистью руки, будто отгоняя назойливую мушку. — Оставьте эти скучные разговоры! Где найти того, кто был бы достоин? Все они — или глупцы, или трусы, или думают лишь о моем приданом. Мне и так хорошо. Но в этот момент Гюльфидан не смогла сдержать легкую, понимающую улыбку, и в её глазах блеснул знакомый лишь им двоим, сестринский, лукавый огонёк. Она что-то знала. Салиха заметила этот взгляд мгновенно. Её щеки вспыхнули ярким, предательским румянцем, совершенно выдававшим её смущение. Она бросила на кузину убийственный, полный немого предупреждения взгляд, а затем резко отвернулась, уставившись на бегущих вдалеке братьев. В памяти её, против воли, всплыл образ — не придворного щёголя и не важного паши, а тёмных, преданных глаз и сильных рук, вынесших её однажды из самой гущи опасности. Образ Дживанмерта. Имя, которое она не произносила вслух, отозвалось в сердце горячим, смущающим её самой уколом. Анна, наблюдая эту немую пантомиму, лишь мудро покачала головой. Она ничего не спросила. Сердце девушки — темный лес, и входить в него без приглашения не стоит. Если Салихе будет угодно, она сама откроет свою тайну. Всему свой час. И словно в подтверждение её мыслей, в этот самый миг к ним, запыхавшиеся и сияющие, подкатила вихрем детская ватага. Наследники, Абдул-Меджит и Абдул-Хамид, схватив сестёр и учительницу за руки, с радостными возгласами потащили их прочь со скамьи, вовлекая в свою неугомонную, весёлую игру, где не было места тайным вздохам и девичьим смущениям, а лишь безудержная, солнечная радость бытия.

***

Вскоре уставшие наследники и султанши, насытившись играми и общением, разошлись по своим покоям, и в гареме воцарилась привычная вечерняя тишина, нарушаемая лишь шепотом служанок и далеким перезвоном часов. Анна, ощущая приятную усталость, направилась к себе. В её покоях уже зажгли масляную лампу, чей мягкий свет боролся с наступающими сумерками. Она села за изящный письменный стол, инкрустированный перламутром, достала лист плотной, тонкой бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Напротив, в глубоком бархатном кресле, устроилась Айпери. Девушка взяла в руки канун — изящный турецкий инструмент, похожий на цитру, — и её тонкие пальцы, привычные к струнам, заскользили по ним, извлекая тихие, печальные и задумчивые переливы, которые идеально гармонировали с настроением вечера. Анна с нежной, светлой улыбкой писала отцу. Она старательно выводила буквы, желая вложить в каждое слово успокоение и нежность: «Мой дорогой, горячо любимый papa… Не терзайся мыслями и не кори себя за мое внезапное исчезновение. Знай, что я в безопасности и… дома. Да, я вновь во дворце. Повелитель оказал мне милость и разрешил вернуться. Дети — наши озорные шехзаде и милые султанши — встретили меня с такой радостью, что сердце мое готово было растопиться. Гарем также принял меня, как свою…» Перо замерло на мгновение. Лицо Анны омрачила тень. Стоит ли упоминать о несчастье с Эсмой-султан? А главное — о той опасной тайне, что висит между ней и султаном, о невысказанной правде про Дмитрия и выстрел в лесу? Нет. Решение пришло быстро и твёрдо. Незачем милому, уже немолодому отцу лишний раз трепетать за её судьбу, волноваться из-за дворцовых интриг, в которые он вовлечён против своей воли. Пусть думает, что всё улажено и спокойно. Она снова склонилась над письмом, выводя заключительные строки о скорой и радостной встрече, запечатала его сургучом и отложила перо в сторону. Затем её задумчивый взгляд переместился на подругу. Айпери продолжала перебирать струны, но мелодия была какая-то механическая, лишенная души. Её взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены комнаты, в пространство собственных тяжёлых дум. Даже в полумраке Анна заметила легкую складку между её бровями и необычную отстраненность в осанке. — Айпери, милая, — осторожно заговорила Анна, нарушая тишину. — С тобой всё хорошо? О чём ты так задумалась? Твои мысли, кажется, далеко-далеко отсюда. Черкешенка вздрогнула, словно её внезапно разбудили, и мелодия оборвалась на высокой, дрожащей ноте. Но почти мгновенно на её прекрасном лице, как по велению долга, расцвела привычная, дружелюбная улыбка. Она была искусной актрисой, годы жизни в гареме научили её скрывать истинные чувства. — Всё в порядке, Голубка, — прозвучал её голос, нарочито лёгкий и тёплый. — Просто… я всё ещё не могу поверить, что ты здесь. Так переволновалась от твоего возвращения, что, кажется, душа ещё не успокоилась. Вот и витаю в облаках. Она улыбалась, всеми силами стараясь скрыть бурю смятения, что бушевала внутри: тревогу за Франсуа, страх разоблачения, холодный расчет и растерянность. И кажется, Анна поверила этому объяснению. Её собственное сердце было слишком переполнено счастьем возвращения, чтобы искать подвох в глазах самой близкой подруги. С тихим вздохом облегчения Анна поднялась и подошла к Айпери сзади, нежно обняв её за плечи, прижавшись щекой к её тёмным, благоухающим маслом волосам. — О, моя дорогая… Я тоже так счастлива быть снова с тобой. Айпери в ответ мягко, но быстро сжала её запястье, будто в благодарность, будто в молчаливом обещании. Её прикосновение было тёплым, но в нём была какая-то стремительность, желание поскорее завершить этот порыв. И Анна, уткнувшись лицом в шею подруги, не заметила, как на долю секунды улыбка сошла с лица Айпери, и её тёмные, глубокие глаза, отражавшие пламя лампы, блеснули холодным, отстранённым и совершенно недружелюбным блеском — будто взгляд хищной птицы, оценивающей свою, ещё ничего не подозревающую, добычу.

***

Султан, уставший не столько телом, сколько душой, разбитый и погруженный в мрачные думы, вернулся в свои покои поздним вечером, когда луна уже высоко поднялась над спящим Стамбулом. Весть о его возвращении ползла по коридорам дворца тихо, как подземный толчок, но достигла ушей Анны почти мгновенно. Она в это время, отпустив служанок, уже готовилась ко сну, стоя в своей комнате в ночной сорочке и кружевном пеньюаре, распустив по плечам золотистые волосы. Услышав шёпот за дверью, сердце её ёкнуло, и, не раздумывая, накинув поверх лишь легкий шелковый халат, она поспешила к его покоям. У тяжёлых резных дверей, за которыми царила гробовая тишина, она столкнулась с выходящим Захиром-агой. Высокий, всегда прямой как жердь, хранитель покоев казался сейчас сломленным; его обычно непроницаемое лицо было серо от усталости, а в глазах читалась глубокая озабоченность. — Захир-ага! — Анна едва не вскрикнула, хватая его за рукав. — Что с ним? Как Эсма-султан? Говори же! Она набросилась на него с тревожными, отрывистыми вопросами, её глаза сверкали в полумраке коридора. Но вечно хмурый и сдержанный мужчина, вопреки обыкновению, не отстранился. Он мягко, почти отечески, поднял руку и на мгновение коснулся её плеча, чтобы успокоить, а затем, будто спохватившись о неслыханной вольности, стыдливо и резко отдернул её. — Успокойся, Анна-хатун, — его голос звучал глухо, но без обычной суровости. — Самое страшное, слава Аллаху, миновало. Жизни султанши ничто не угрожает. Но состояние её… тяжёлое. Очень тяжёлое. Что привело её к этому краю — ядом или отчаянием, — сие пока покрыто мраком. Сам Повелитель… — Захир запнулся и кивнул в сторону закрытых дверей, — очень измотан. И духом, и телом. Лучше его сейчас не тревожить. Сердце Анны стучало гулко и тревожно, пока она ловила каждое его слово. Она всё понимала. Понимала горе брата, потерявшего опору в лице сестры. Понимала, что его гордой душе сейчас необходимо уединение, чтобы переварить эту новую боль, этот удар из самых близких рядов. Она кивнула, смирив свой порыв. — Ты прав, Захир-ага. Ему необходимо побыть одному. Благодарю. Она уже собралась развернуться и уйти, повинуясь и долгу, и голосу рассудка, но тут хранитель покоев негромко, почти шёпотом, окликнул её: — Анна-хатун. Она обернулась. И в тусклом свете ночных светильников увидела, как на усталом лице Захира дрогнули жёсткие линии и появилась лёгкая, едва уловимая, но несомненно искренняя улыбка. — Я… очень рад твоему возвращению, — произнёс он, подбирая слова с непривычной для него осторожностью. — Без тебя… жизнь во дворце стала совсем не той. Пустой. И тихой. Не в лучшем смысле. Анна, тронутая до глубины души этим неожиданным признанием от самого замкнутого человека в гареме, не смогла сдержать лёгкий, весёлый хмык. — Оно и видно! — воскликнула она, пытаясь разрядить тягостную атмосферу. — Вон, какие вы все хмурые и мрачные ходите, точно тучи ненастные. Я удивляюсь, как ещё дворец пылью совсем не покрылся! Ну, ничего! — она бодро подняла подбородок. — Я вернулась, и теперь наведу здесь прежний порядок! Будем снова смеяться и шутить! Захир хитро прищурился, и в его глазах мелькнул редкий огонёк живого, почти шутливого участия. — Ну, и наберёмся мы с тобой, Анна-хатун, новых проблем, — усмехнулся он, и в его голосе прозвучала непривычная теплота. — Конечно! — звонко хихикнула Анна. — Без этого никуда! Скука — куда больший грех, чем небольшая суматоха! Она весело махнула ему рукой на прощание и скользнула обратно в полумрак коридора, направляясь к своим покоям. Но лёгкость, с которой она говорила с Захиром, мгновенно испарилась, стоило дверь её комнаты закрыться. Тишина и одиночество обрушились на неё всей своей тяжестью. Она легла в свою широкую, мягкую кровать, но сон не шёл. Тревожные мысли сегодняшнего дня, как назойливые мошки, вились в её голове. Образ Махмуда, бледного и разбитого, стоял перед её глазами. Тень страшной тайны, которую она так и не решилась ему открыть, казалась теперь ещё чернее и тяжелее на фоне нового несчастья. Смутное беспокойство, вызванное странным, отстранённым поведением Айпери, добавляло свои ноты к этой ночной симфонии тревог. Она долго ворочалась, прислушиваясь к ночным звукам дворца, пока усталость наконец не одолела её возбуждённый ум. Она заснула, но сон её был беспокойным, прерывистым, полным смутных образов и неясных предчувствий, будто само будущее, таившееся за стенами дворца, уже протягивало к ней свои холодные, беспокойные тени.