В плену воспоминаний

Утро следующего дня наступило ясным и прохладным. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные ставни, заливали покои Анны золотистым светом, но в её сердце оставался холодный, тревожный осадок от вчерашнего дня. Она с самого рассвета надеялась, пусть даже на миг, увидеть Махмуда, прочесть в его глазах ответ на все свои немые вопросы. Однако эта надежда не сбылась. Султан, едва оправившись от ночных тревог, был мгновенно поглощён безжалостным водоворотом государственных дел. Приём сановников, чтение донесений из провинций, советы с визирями — привычная, тяжкая рутина падишаха, не знающая ни выходных, ни отсрочек, даже для личного горя. Анна, узнав от Захира-аги, что повелитель уже в Диване, лишь тихо вздохнула. Она переживала, её душа рвалась к нему, чтобы разделить бремя, но разум всё понимал. Трон — не просто кресло, это вериги, надетые на всю жизнь. Его долг в этот час был важнее её трепетных чувств. Впрочем, и у неё нашлись свои заботы, способные отвлечь от томительного ожидания. Она решила навестить русское посольство. Там её ждали не только обязанности: ей необходимо было встретиться с новым временным поверенным в делах и деликатно поставить его в известность, что её услуги в качестве учительницы снова будут предоставляться султанскому двору. Но главное, куда сильнее служебного долга, ею двигало другое, тёплое и трепетное чувство — желание увидеть своего милого papa. Она надеялась всем сердцем, что он уже получил и прочёл её вчерашнее письмо, и эта весточка позволила ему, наконец, отогнать чёрные мысли и уснуть со спокойной душой, зная, что его дочь в безопасности. Сидя на табурете перед большим венецианским зеркалом в своей опочивальне, Анна позволила Айпери укладывать её светлые, шелковистые волосы. Ловкие пальцы черкешенки заплетали их в сложную, но изящную причёску, подобающую для визита в официальное учреждение. — Представляешь, Айпери, — щебетала Анна, глядя на отражение подруги, — как он обрадуется! Я так подробно описала всё в письме, но увидеть меня живую и невредимую — это совсем другое! И дети там, в посольстве, наверняка соскучились по нашим урокам. Я им привезу сладостей из дворцовой кухни… Айпери, склонившись над её головой, мирно улыбалась в ответ, кивала, изредка вставляя ласковое «конечно, Голубка» или «он будет так счастлив». Её движения были безупречно нежные, голос — ровный и тёплый. Но если бы Анна в тот момент не смотрела в своё собственное отражение, а поймала взгляд подруги в зеркале, она бы заметила, как в тёмных, как спелые маслины, глазах Айпери вновь вспыхивал тот же странный, отстранённый и холодный блеск, что был накануне. Взгляд, полный внутренней борьбы, расчёта и какой-то почти болезненной сосредоточенности. Но Анна, ослеплённая радостью предстоящей встречи и доверием к самой близкой в этом дворце душе, ничего не замечала. Одевшись в скромное, но изысканное платье из дымчато-голубого шёлка, отделанное тонким кружевом, и накинув на плечи лёгкую накидку с капюшоном, Анна собрала необходимые бумаги и небольшую коробку с лукумом для детей. У крыльца её уже ожидал скромный, но крепкий дворцовый экипаж с закрытым кузовом, запряжённый парой смирных гнедых лошадей. Проводив её до главных ворот гарема, Айпери ещё раз поправила складки её накидки, и их взгляды встретились. — Возвращайся скорее, — сказала черкешенка, и в её голосе прозвучала привычная забота. — Обязательно! — сияя улыбкой, ответила Анна и, собрав подол платья, решительно ступила в открытую дверцу экипажа. Кучер щёлкнул кнутом, лошади тронулись с места, и фаэтон, покачиваясь на неровностях мостовой, покатил по дворцовой площади, увозя Анну из-под сени кипарисов и высоких стен в шумный, пестрый, пахнущий морем и специями город, навстречу отцу и обязанностям, оставшимся от её прежней, казавшейся теперь такой далёкой, жизни.

***

Спустя время, когда лошади, запряженные в экипаж, взмыли от усталости, а колеса оглушительно загремели по булыжникам более ухоженной, европейской части Галаты, карета наконец остановилась у подъезда русского посольства. Массивное здание в стиле классицизма с высокими колоннами и двуглавым орлом на фронтоне стояло островком чужой, но родной цивилизации среди пестрого восточного города. Не успела Анна, подобрав подол платья, взойти по широким белокаменным ступеням к резным дубовым дверям, как её окликнул звонкий, радостный голос: — Анна! Голубушка, это ты?! На пороге появилась Надин — её подруга и коллега, такая же учительница французского, с живыми карими глазами и тёплой, открытой улыбкой. На её лице отразилось искреннее изумление и радость. — Наденька! — Анна приветливо улыбнулась, и в следующее мгновение подруги обнялись прямо на ступенях, забыв на миг о светских приличиях. — Но что ты здесь делаешь в такой час? — отстранившись, с лёгким упрёком воскликнула Надин, поправляя съехавшую набок шляпку. — Ты же никогда не пропускаешь уроки, особенно с маленьким графом Сережей! Он уже спрашивал, куда пропала его «мадемуазель Аннушка». Анна перевела дух, окинув взглядом знакомый фасад. Гордость и смущение смешались в ней. — Я… я приехала из дворца, Надя, — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала важная тайна. Надин замерла, её бойкие глаза округлились от изумления, и она буквально раскрыла рот, что было весьма не по-светски. — Из дворца? — прошептала она, инстинктивно озираясь. — Так значит… ты… вернулась? К нему? А что же… Султан? Он… Анна отвела подругу в тень колоннады, подальше от любопытных ушей. Щёки её залил предательский румянец. — Он… встретил меня, — начала она, глядя куда-то в сторону, на ветку акации за оградой. — Я вошла в его покои, а он… он сидел за столом, такой усталый и погружённый в думы. А потом поднялся и подошёл ко мне. Так стремительно… — И что? — Надин, затаив дыхание, перешла на шепот, инстинктивно схватив подругу за рукав. — Он тебя… поцеловал? Анна не проронила ни слова. Она лишь опустила глаза и, вся пылая, кивнула. Этого было достаточно. Обе девушки, в одно мгновение сбросив с себя бремя взрослости и светских условностей, превратились в двух взволнованных девочек. Они схватились за руки и, не в силах сдержать переполнявшие их эмоции, принялись прыгать на месте, смеясь и приглушенно визжа от восторга прямо на парадном крыльце посольства. — Ах, Аннушка, я так счастлива за тебя! Искренне, искренне! — воскликнула Надин, уже перестав прыгать и снова обняв подругу. В её глазах светились неподдельная радость и облегчение. И в этот миг безудержного веселья Анна не заметила, как на оживленном лице Надин, словно легкое облачко, скользнула тень. Тень грусти и… вины. Ведь если бы не она, Надин, в своё время поддавшись на лесть и подарки коварного Дмитрия и проболтавшись о том, что простую русскую учительницу заметил сам Султан, Анна никогда бы не оказалась втянута в этот опасный водоворот шпионских интриг. Однако, глядя сейчас на сияющую Анну, она мысленно ухватилась и за положительную сторону своей оплошности. Да, путь был страшен и тернист. Но разве не он привел упрямую, гордую учительницу к её настоящему счастью? Разве не в этих самых дворцовых стенах, среди чуждых ей обычаев, она обрела то, о чем, может, и не смела мечтать? Эта мысль была слабым утешением, но всё же утешением.

***

Массивная дверь в кабинет поверенного в делах отворилась беззвучно, и Анна переступила порог, ощутив под ногами упругий ворс персидского ковра и знакомый запах воска, старой бумаги и хорошего табака. Матвей Яковлевич Мудров, новый временный глава миссии, был полной противоположностью Дмитрию. Человек лет пятидесяти, с умным, серьезным, но не суровым лицом, обрамленным седеющими бакенбардами, и спокойными глазами за круглыми очками в золотой оправе. Он внушал доверие своей основательностью и прямотой, но Анна, наученная горьким опытом, держалась с почтительной осторожностью. Его внимательный, проницательный взгляд, казалось, обладал даром читать между строк и видеть то, что предпочитали скрывать. — Анна Петровна, добро пожаловать, — Мудров поднялся из-за массивного дубового стола и жестом пригласил её в глубокое бархатное кресло. — Прошу, располагайтесь. Чай прикажете? Его тон был безупречно любезен, но когда он сам прошел к своему рабочему креслу и сел, сложив пальцы домиком, Анна вновь ощутила на себе тот самый пристальный, изучающий взгляд, лишь слегка прикрытый доброжелательной, но не до конца теплой улыбкой. Очки блеснули, отражая свет от окна. — Благодарю вас, Ваше превосходительство, — мягко отклонила она предложение, складывая руки на коленях. — Я пришла по делу, которое, полагаю, уже отчасти известно вам. С разрешения султана Махмуда II, я возвращаюсь к своим обязанностям учительницы французского языка для его детей, наследников престола. Я считаю своим долгом официально уведомить об этом российскую миссию. Матвей Яковлевич медленно кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Да, слухи об исключительном доверии, которое оказывает вам Османский повелитель, дошли и до нас. Это, несомненно, большая честь не только для вас лично, Анна Петровна, но и для престижа Российской империи в целом. Воспитание будущих властителей соседней державы — миссия ответственная и почётная. Я, разумеется, не могу иметь ничего против, особенно если это прямая воля самого султана. Он сделал небольшую паузу, и в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов на камине. — Однако, — продолжил Мудров, и его голос стал чуть более весомым, — позвольте проявить служебное любопытство. Вы, судя по всему, блестяще справлялись со своими обязанностями и, как я понимаю, пользовались расположением при дворе. Что же побудило вас так… внезапно и без объяснений покинуть дворец несколько недель назад? Это вызвало немало толков. Вопрос ударил, как обухом. Анна на миг внутренне сжалась, ощутив, как подступает к горлу знакомая паника лжи. Но годы жизни в чужой стране научили её самообладанию. — Планы изменились, Ваше превосходительство, — прозвучал её ровный, хотя и чуть более тихий голос. — Я намеревалась вернуться на родину вместе с отцом. Но… обстоятельства сложились иначе. — Обстоятельства, — повторил Мудров задумчиво, смотря куда-то в пространство над её головой. — Любопытное совпадение во времени. Именно в тот день, Анна Петровна, бесследно исчез мой предшественник, Дмитрий Анатольевич. В комнате воцарилась тишина, такая густая, что в ушах зазвенело. Анна внутренне напряглась до предела. Чего-чего, а нового, пусть и завуалированного, допроса она не ожидала. Её пальцы незаметно впились в бархат кресла, но лицо она старалась сохранить естественным, лишь с легкой тенью удивления. — К чему вы ведёте, Ваше превосходительство? — спросила она, и голос её прозвучал чуть резче, чем она хотела. — Вы подозреваете, что я как-то причастна к его исчезновению? Матвей Яковлевич встрепенулся и замахал руками, будто отгоняя абсурдную мысль. — Упаси Боже, Анна Петровна! Что вы, что вы! — воскликнул он с неподдельным смущением. — Никаких подозрений! Просто констатация двух странных фактов, случившихся в один день. Человек, занимавший важный пост, бесследно растворяется в воздухе — это головная боль для дипломатии и повод для самых нелепых слухов. Я лишь пытаюсь собрать мозаику. И, конечно, никоим образом не связываю это с вашим скромным и почтенным именем. Прошу прощения, если невольно вас обеспокоил. Анна едва слышно выдохнула, позволив мышцам плеч слегка расслабиться. Казалось, буря миновала. Но Мудров не закончил. Он снова надел очки и, не глядя на неё, стал перебирать листки на столе, говоря уже более формальным, докладным тоном: — Просто есть одна… интересная деталь в этом деле, которую расследует уже местная жандармерия. Все личные вещи пропавшего Дмитрия Анатольевича остались нетронутыми в его особняке в Галате. Деньги, бумаги, одежда. А вот на лесной опушке близ города, нашли его трость с серебряным набалдашником и шляпу. И вокруг… — он поднял на Анну взгляд, — вокруг, по словам жандармов, земля была сильно изъезжена, а в одном месте обнаружены значительные, давно засохшие следы крови. Очень много крови. Он сделал паузу, дав ей осознать сказанное. — А ещё, — добавил он почти небрежно, — по свидетельству некоторых служащих посольства и кучера, последней, кто виделся и разговаривал с Дмитрием Анатольевичем перед его исчезновением… была именно вы, Анна Петровна. Анна почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног, а стены кабинета начинают медленно сдвигаться. Кровь стучала в висках, и ей на миг показалось, что все краски мира померкли, кроме алого цвета той самой засохшей крови на лесной опушке, что так живописно описал Мудров. Но в следующее же мгновение в ней, как холодная стальная пружина, распрямилось то самое волевое упрямство, о котором с гордостью и укором говаривал отец: «Вся в покойную матушку, одна стать и несгибаемость». Она мысленно вцепилась в это качество, как в якорь. Внешне лишь лёгкая бледность, скользнувшая по её щекам, могла выдать внутреннюю бурю. Она подняла взгляд на Мудрова, и в её голубых глазах не было ни вины, ни страха — лишь лёгкая тень озадаченности и благородной усталости от необходимости вновь возвращаться к неприятной теме. — Ваше превосходительство, — заговорила она, и голос её звучал ровно, чуть утомленно, но совершенно ясно. — Я действительно видела господина посла накануне моего отъезда из дворца. После того инцидента с мятежником, когда я… — она слегка коснулась пальцами места у плеча, где под тканью платья скрывался шрам, — получила ранение, Дмитрий Анатольевич почтил меня своим визитом. Он выражал своё искреннее (как тогда показалось) сочувствие и восхищался… как он выразился, «отчаянной преданностью юной особы, столь неожиданно проявленной в чуждых ей стенах». Это была короткая, протокольная беседа. Больше я его не видела. Она сделала небольшую, но значимую паузу, давая словам осесть, и продолжила, чуть смягчив тон: — Как вы, конечно, помните из нашего первого разговора, когда поиски только начинались, я уже сообщала вам об этой беседе. Тогда же я передала вам всё, что могла, не утаив ни единой детали. Моя совесть перед отечеством и посольством чиста. Матвей Яковлевич Мудров не сводил с неё своего проницательного взгляда. Он молча слушал, его пальцы постукивали по гладкой поверхности стола. В его глазах не было ни обвинения, ни веры — лишь глубокая, аналитическая работа мысли. Он взвешивал каждое слово, каждую интонацию, каждый мимолетный жест. Казалось, тишина длилась вечность. Наконец, он медленно, как бы нехотя, откинулся на спинку кресла, и тень размышления слегка отступила от его лица, уступив место привычной официальной благожелательности. — Разумеется, Анна Петровна, я всё прекрасно помню, — произнес он, и в его голосе снова зазвучали теплые, отеческие ноты. — Прошу простить старика за его дотошность. Дело темное, начальство в Петербурге требует отчетов, а местная жандармерия задает неудобные вопросы. Приходится перепроверять каждую мелочь, даже если она кажется незначительной. Я никоим образом не сомневаюсь в вашей честности. Он поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция подходит к концу. — Вы выполняете важную и почетную миссию, Анна Петровна. Продолжайте служить своей образованностью и добрым нравом на благо взаимопонимания между двумя великими державами. С честью исполняйте свою роль учительницы. Это лучшая служба, которую вы можете сейчас оказать России. — Благодарю вас, Ваше превосходительство, — склонила голову Анна, чувствуя, как с её плеч спадает тяжкий камень, но напряжение в душе не отпускало. — Я приложу все усилия. Она развернулась и направилась к двери, чувствуя на своей спине его пристальный, тяжёлый взгляд. Он не был враждебным, но был полным нескрываемого анализа и той самой задумчивости, которая видела дальше произнесённых слов. Он что-то подозревал. Или, по крайней мере, не верил до конца красивой картине. Он отпускал её, но не закрывал дело. Только когда дверь кабинета мягко закрылась за её спиной, отсекая этот испытующий взгляд, Анна позволила себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Она выиграла этот раунд. Но игра была далека от завершения, а тень Дмитрия, продолжала тяготеть над ней, теперь уже с новой, официальной стороны.

***

Путь Анны лежал по знакомым, залитым тусклым светом из высоких окон коридорам посольства к небольшой, скромной двери в боковом флигеле — в секретарский кабинет её отца, Петра Ивановича. Оказавшись за пределами проницательного взгляда Матвея Яковлевича, на лице учительницы наконец проступили истинные чувства, как проступает влага сквозь тонкий бархат. Всё, что она с таким трудом сдерживала, вырвалось наружу: холодный, липкий страх, подступивший к горлу комок, и тревога, от которой ныло под ложечкой. Ужасная тайна о выстреле, о крови, о том, что она, быть может, убила человека, давила на неё непосильной тяжестью, словно мельничный жёрнов. Но раскрыть её она не могла. Никогда. Прежде всего — ради своего дорогого папеньки. Он был её якорем, её тихой гаванью, последней опорой в этом чужом и опасном мире. За себя она готова была отвечать, но мысль о том, что из-за её поступков на него может пасть тень подозрения или, того хуже, реальная угроза, была для неё невыносима. С этими нелёгкими, терзающими душу мыслями она подошла к заветной двери с табличкой «П.И. Васильев». Из-за неё доносился лёгкий, размеренный скрип пера по бумаге, перемежаемый тихим, старческим кряхтением — звуки, столь знакомые и дорогие её сердцу. На миг, отбросив тревоги, как отбрасывают тяжёлый плащ на пороге родного дома, она улыбнулась. Внутри разлились тепло, трепет и глубокая нежность. Она представила, как широко раскроются его добрые, немного усталые глаза, как дрогнут усы, и на лице расцветёт та самая, единственная и неповторимая папенькина улыбка. Она тихонько, почти неслышно постучала костяшками пальцев в дерево. — Войдите, — донёсся из-за двери немного хрипловатый, но твёрдый голос. Анна, снова превратившись в шаловливую девочку, поспешно приоткрыла дверь и просунула в щель голову, склонив её набок, с игривым и ожидающим выражением на лице. Пётр Иванович, в простых стальных очках на кончике носа, был склонен над разложенными бумагами. Свет от лампы падал на его высокий, уже сильно поредевший лоб и седые, тщательно зачёсанные виски. Он не поднял взгляда, погружённый в работу. Но, не услышав ни шагов, ни дальнейших слов, он нахмурился, приподнял голову от документов и обратил внимание на фигуру в дверном проёме. Взгляд его скользнул по лицу незваной гостьи, и он замер. Очки сползли ещё ниже. На секунду в маленьком, уютном кабинете воцарилась полная тишина. Затем лицо Петра Ивановича преобразилось. Все морщинки, все следы усталости разгладились, уступив место чистому, немому изумлению, которое тут же сменилось сияющей, безудержной радостью. — Аннушка?.. Доченька моя… — вырвалось у него тихим, сдавленным от эмоций восклицанием. Анна, уже не в силах сдерживаться, рассмеялась — звонко, по-детски, и широко распахнула дверь. — Papa! — выдохнула она и буквально бросилась через комнату. Пётр Иванович, забыв о возрасте, о важных бумагах, обо всём на свете, резко поднялся из-за стола, отчего кресло отъехало с громким скрипом. Он пошёл к ней навстречу, широко раскрыв объятия, и через мгновение она уже уткнулась лицом в его старомодный, пропахший табаком и чернилами сюртук. Он заключил её в свои нежные, но крепкие, до боли знакомые объятия, прижимая к груди, как драгоценность, которую боялся потерять вновь. — Вот так сюрприз… вот так сюрприз, Аннушка, — повторял он, гладя её по голове дрожащей рукой, и в его голосе слышались и счастье, и глубокая, щемящая нежность, и бесконечное облегчение. Анна чуть отстранилась в его объятиях, чтобы взглянуть на него. Её глаза, влажные от переполнявшей её нежности, сияли в тусклом свете кабинета. Она заботливо, почтительно поправила выбивавшуюся из-за уха короткую седую прядь, чуть приподнявшись на цыпочки — отец, несмотря на годы, всё ещё был высок и статен. — Папенька, как вы себя чувствуете? — спросила она мягко. — Надеюсь, вы получили вчера моё письмо и более не волновались о моём местонахождении? Пётр Иванович кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде укора, тут же растворённого в бездонной любви. — Получил, доченька, получил вечером. Но перед этим… да, успел поволноваться. Малость, — он сделал вид, что отряхивает пылинку с рукава, но это был жест смущения. — Тебе стоило бы предупредить своего старика сразу, а не оставлять его в неведении. Сердце-то не железное. Но тут же его лицо снова озарилось той мягкой, всепрощающей улыбкой, что была для Анны синонимом дома. — Но я бесконечно рад, что с тобой всё хорошо. Тем паче сейчас, когда ты стоишь здесь, передо мной, живая и, кажется, невредимая. Так значит, ты всё-таки решилась, милая? — спросил он, имея в виду возвращение во дворец. И, понизив голос, добавил с отцовской осторожностью: — А что… он? — Он… был рад, — тихо, едва слышно отозвалась Анна, и взгляд её невольно опустился к полу. Предательский, нежный румянец залил её щёки, красноречивее любых слов. Пётр Иванович всё понял. Без лишних расспросов. В его душе, воспитанной на строгих понятиях о чести и приличиях, смешались тревога и смутная радость. Эти отношения, эти чувства, рождённые в стенах мусульманского гарема между русской учительницей и повелителем правоверных, были для него чужды и непостижимы. Но одно он понимал ясно: если сияние в глазах его дочери настоящее, если она счастлива — значит, счастлив и он. Он снова притянул её к себе, прижав к груди, будто защищая от всего мира. Но затем, чуть отпустив, посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде засветилась серьёзная, отцовская забота. — Аннушка, а… рассказала ли ты ему всё? Всю правду? — спросил он осторожно, почти шёпотом. Девушка вздрогнула, будто от прикосновения раскалённого железа, и невольно отпрянула. Первым порывом было уклониться, отшутиться, сказать, что всё под контролем. Но, встретившись с этим родным, мудрым, полным бесконечной любви и тревоги взглядом, она поняла — лгать ему она не в силах. Никогда. Она глубоко, с надрывом вздохнула, и плечи её поникли. — Нет, папенька. Пока не довелось… возможности. Я хотела… я даже начала, но… — голос её дрогнул. — Нас прервали. Ужасными вестями. И она, запинаясь, кратко поведала о несчастье с Эсмой-султан, о состоянии самого султана — разбитом, поглощённом семейной трагедией. И её собственная правда, грязная и кровавая, теперь казалась ей такой ненужной, такой чудовищно неуместной на фоне этого горя. Пётр Иванович слушал молча, внимательно, лишь изредка кивая. Когда она закончила, он с грустью покачал седой головой. — Правду, доченька, какой бы страшной она ни была, султану знать всё же надо, — произнёс он твёрдо, но без осуждения. — Иначе она станет ядом между вами. Раной, которая загноится и отравит всё. — Я знаю, — прошептала Анна, сжимая руки в кулаки. — Знаю. И обязательно расскажу. Но… — она снова вздохнула, и в этот вздох вложила всю свою накопившуюся муку. — Я всё ещё боюсь. Не ответственности, нет. Я боюсь… разбитого сердца. Его сердца — когда он узнает, что его доверием так безбожно играли. Вашего сердца, папенька, — голос её сорвался, — если из-за моей правды на вас падёт тень, если вы пострадаете! И я… я боюсь своего собственного отражения. Шпионская деятельность, ложь, эта… эта чёрная дыра в моей душе… И тут, не в силах более сдерживаться, она выплеснула наружу самое свежее, самое острое жжение. Она сбивчиво, почти бессвязно рассказала о разговоре с Матвеем Яковлевичем, о его проницательных вопросах, о найденных на опушке вещах и крови. О том, как он напомнил ей, что она, возможно, совершила страшный, непоправимый грех. — Я боюсь, папенька! — вырвалось у неё наконец, и она прикрыла лицо ладонями, как бы пытаясь спрятаться от всего мира. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Боюсь, что если всё вскроется… пострадаете вы! Вы, а не я! Пётр Иванович не стал говорить пустых утешений. Он видел настоящую, взрослую боль своей дочери. Он просто подошёл, обнял её снова, уже не как шаловливого ребёнка, а как усталого, израненного путника, и прижал её голову к своему плечу. — Тише, тише, моя девочка, — заговорил он голосом, низким и успокаивающим, каким убаюкивал её в детстве после страшных снов. — Ты не одна. Слышишь? Ты не одна несешь этот груз. Правда — она как хирургический нож. Да, резать им больно и страшно. Но только он может иссечь гнойник и дать ране зажить. А что до меня… — он отстранился, взял её лицо в свои тёплые, немного шершавые ладони и заставил посмотреть на себя. — Ты — моя дочь. Твоя боль — моя боль, твоя вина — моя вина, если угодно. Но и твоё счастье — это моё единственное счастье. Мы будем держаться вместе. Как всегда. Султану ты скажешь правду, когда придёт время. А пока… пока ты здесь, со мной. И ты в безопасности. Анна лишь кивала, не в силах вымолвить ни слова, и крепче прижималась к отцовскому плечу, как к единственной надёжной скале посреди бушующего моря. Что бы она делала без своего милого papa? В его твёрдых, хоть и уже не таких сильных, объятиях, в запахе старого сукна и табака, её бунтующее сердце постепенно успокаивалось, а леденящая душу тревога отступала, словно отогнанная теплом его любви. Они ещё немного постояли так, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов на камине. Затем, усевшись на старый потертый диван, заговорили о простых, житейских вещах — словно пытаясь вернуть себе кусочек той нормальной, спокойной жизни, что осталась где-то в прошлом. Петр Иванович расспрашивал о детях султана, с улыбкой слушая рассказы о проделках шехзаде, Анна интересовалась делами в посольстве. В этот миг не было ни дворцов, ни султанов, ни смертельно опасных тайн — были только отец и дочь, делящиеся теплом в маленьком кабинете. Вдруг, посреди какого-то её рассказа, Петр Иванович резко отвернулся и зашёлся сухим, надрывным кашлем. Звук был резким, глухим, болезненным. У Анны похолодело внутри, и она мгновенно вскочила, положив руку ему на спину. — Папенька! Что с вами? Это что, простуда? У вас жар? — засыпала она его тревожными вопросами, глаза её широко раскрылись от беспокойства. Петр Иванович, откашлявшись, махнул рукой, стараясь придать лицу беззаботное выражение. — Пустяки, Аннушка, пустяки… Пересидел на сквозняке вчера вечером, у раскрытого окна, за чтением... Совсем забыл о времени. Вот лёгкие и напомнили. Анна покачала головой, и в её глазах засветился мягкий, но настойчивый укор. — Папенька, вы совсем не думаете о своём здоровье! — воскликнула она. — Сквозняк, ночные бдения… В ваши-то годы нужно беречь себя! Пётр Иванович лишь устало, но с бесконечной нежностью улыбнулся, глядя на её озабоченное личико. Он взглянул на массивные карманные часы, лежавшие на столе, и вздохнул. — Аннушка, солнце уже клонится. Тебе, я думаю, пора возвращаться. Во дворец. Тебя там ждут. Сердце Анны сжалось от боли расставания, но она знала — он прав. Она не могла оставаться здесь, в этом маленьком мирке, надолго. Они поднялись и снова обнялись — крепко, долго, как будто пытаясь вобрать в это прощание запас тепла на все предстоящие дни разлуки и неопределённости. — Береги себя, доченька, — прошептал Пётр Иванович, гладя её по волосам. — Будь осторожна и… будь счастлива. Это самое главное. — А вы, папенька, следите за здоровьем! — настойчиво потребовала Анна, отстраняясь и глядя ему прямо в глаза. — Сейчас же выпейте отвара мать-и-мачехи с мёдом, который я вам оставляла! Или лучше ромашкового! И на ночь грудную мазь с камфорой! И окна не открывать надолго! И… Пётр Иванович, не выдержав этого потока материнской заботы, тихо рассмеялся. Его смех, ещё немного хриплый от недавнего кашля, был полон глубокой, умилённой нежности. Он прервал её, нежно взяв её лицо в ладони и поцеловав в самый центр лба — благословляющим, прощальным, бесконечно любящим поцелуем. — Будет исполнено, генеральша, — сказал он с лёгкой иронией, но глаза его были серьёзны и полны любви. Затем он мягко развернул её и легонько подтолкнул в сторону двери. — Ступай. Пока не стемнело. И передавай поклон… всем, кому следует. Анна, ещё раз обернувшись на пороге, чтобы запомнить его образ — седого, улыбающегося, стоящего в луче заходящего солнца, — кивнула, сжала губы, чтобы не расплакаться, и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, она дала волю слёзам — тихим, быстрым, очищающим. А потом, выпрямившись и смахнув их кончиком перчатки, твёрдо направилась к выходу, чтобы вернуться в свой новый, сложный, полный опасностей и надежд мир.

***

Перед тем как отправиться в обратный путь, сердце Анны потянуло завершить одно важное дело. Она не могла оставить папеньку на попечении лишь его собственной забывчивости. Сперва она заглянула в знакомую лавку травника, что ютилась в арке неподалёку от посольства. Воздух там был густ и пьянящ от запахов сушёного зверобоя, ромашки, шалфея и корня солодки. С благоговейной серьёзностью, под стать самой хозяйке-гречанке, Анна выбрала всё необходимое: мать-и-мачеху для груди, кору ивы от возможной лихорадки, успокоительный сбор с мятой и мелиссой. Каждый пучок был тщательно завёрнут в грубую бумагу, и девушка держала этот скромный свёрток с большей бережностью, чем драгоценности. Затем она направилась в их скромную квартирку, нанятую отцом ещё по приезде. Тихие, знакомые до боли комнаты встретили её молчаливой прохладой. Не теряя времени, она разожгла в маленькой кухоньке огонь, вскипятила воду в медном чайнике и, следуя старому, ещё материнскому рецепту, приготовила крепкий отвар из мать-и-мачехи, добавив туда ложку душистого липового мёда. Густой, терпкий аромат разлился по комнате, становясь обещанием заботы. Она перелила отвар в фаянсовый кувшин с синей каёмкой, поставила его на самый видный угол кухонного стола, а рядом положила чистую чашку. Но и этого ей показалось мало. Она села за письменный стол отца, взяла его же перо и, обмакнув в чернила, вывела на листке плотной бумаги: «Милому папеньке. Отвар следует пить тёплым, по половине чашки, три раза в день после еды. Травы в синем свертке заваривать на ночь. Никаких сквозняков и ночных чтений! Помните о своём обещании. Ваша любящая дочь, Аннушка. Обязательно навестите доктора Захарьина, если кашель не пройдёт к четвергу.» Записку она прислонила к кувшину. Лишь затем, с облегчением исполнив дочерний долг, она поднялась в свою бывшую спаленку и собрала в дорожный саквояж несколько недостающих платьев, книг и безделушек — частичку своего прежнего, простого быта. Выйдя из дома и задвинув тяжёлый засов, она обернулась, бросив на скромный фасад последний долгий взгляд. В этом доме оставалась часть её души, её тихое, безопасное прошлое. Затем, собрав волю в кулак, она решительно направилась к ждавшему фаэтону. Карета тронулась, увозя её обратно, в золочёную клетку дворца, полную невысказанных слов и неразрешённых тайн. Весь оставшийся путь и долгий вечер в своих покоях Анна провела в глубокой, тягостной задумчивости. Мысли её метались, как пойманные птицы: проницательный взгляд Матвея Яковлевича, сгустки крови на лесной опушке, тревожный, надсадный кашель отца… Она пыталась шить, но игла раз за разом останавливалась в её пальцах; пробовала читать, но строки расплывались перед глазами. Айпери, сидевшая рядом за вышивкой, изредка бросала на неё непроницаемые взгляды, но была тише воды, ниже травы. Казалось, её собственные мысли витали где-то очень далеко. Когда часы пробили десять, обе девушки, словно по молчаливому согласию, поднялись с кресел, собираясь готовиться ко сну. Анна уже потянулась к шнурку, чтобы позвать служанку для разбора причёски, как вдруг в дверь её покоев раздался осторожный, но настойчивый стук. Сердце Анны на мгновение замерло. В этот час?.. Дверь приоткрылась, и в проёме, залитом светом из коридора, возник знакомый округлый силуэт. Это был Амбер-ага. Но на сей раз на его обычно весёлом лице не было и тени привычного лукавства. Выражение было почти торжественным, исполненным важности поручения. — Голубка, — произнёс он тихо, но чётко, не переступая порога. — Пойдём. Повелитель… хочет тебя видеть. И на этих простых словах сердце Анны не просто дрогнуло — оно затрепетало в груди с такой силой, что, казалось, его стук должен быть слышен в тишине комнаты. Всё внутри её обратилось в сплошное, лихорадочное ожидание. Страх и надежда, вина и любовь — всё смешалось в один оглушительный вихрь. Он зовёт её. Сейчас. Ночью. После дня, полного тревог и размышлений. Что это? Гнев? Желание продолжить прерванный разговор? Или нечто иное? Взглянув на неподвижное лицо Айпери, отражавшее холодное любопытство, Анна лишь кивнула евнуху, сглотнув внезапно подступивший к горлу комок. — Иду, Амбер-ага, — прозвучал её голос, удивительно спокойный, вопреки всей буре внутри.