В плену воспоминаний

Дверь в султанские покои бесшумно раскрылась, и Анна буквально впорхнула внутрь, словно ночная бабочка, привлеченная светом ламп. Их мягкий, мерцающий свет заменял дневной, разливаясь по парчовым стенам и позолоте, окутывая комнату в таинственный полусумрак. Её собственный силуэт, упал на роскошный ковер, вытянувшись в трепетную тень. Она замерла на мгновение, грудь вздымалась от волнения и стремительного шага. Голубые глаза, широко открытые, метнулись по покоям, пока не нашли его. Он стоял к ней спиной у высокой двери, ведущей на темный балкон, за которым угадывалось спящее море ночного Стамбула. Его фигура, четко вырисовывавшаяся на фоне стекла и тьмы, казалась невероятно одинокой и напряженной, будто изваяние, несущее на плечах всю тяжесть мира. И в тот же миг, будто почувствовав её присутствие в самом воздухе, он обернулся. Их взгляды встретились — его глубокий, усталый, темный, полный скрытых бурь, и её ясные, как летнее небо над Босфором, голубые глаза. Сердце Анны затрепетало в груди странной смесью тревоги, сладкого беспокойства и той всепоглощающей любви, что заставила её бежать обратно сюда, в самое сердце опасности. Она сделала шаг вперед и почтительно присела в книксене, склонив голову. Голос её прозвучал тихо, но отчетливо в торжественной тишине покоев: —Повелитель… — и тут её губы невольно тронула та самая, только ему одному предназначенная, застенчивая улыбка, — вы хотели меня видеть? Султан не ответил. Он лишь смотрел на неё — на свою упрямую, гордую, непостижимую Голубку, что вернулась к нему, вопреки всему. И под этим взглядом, полным немого вопрошания и нежности, усталые складки на его лице будто начали разглаживаться, отступая под натиском тепла, которое лишь она одна могла ему дать. Он сделал шаг. Ещё один. Тяжелый, решительный, направленный прямо к ней. Анна, сбитая с толку его молчанием и этим новым, пронзительным выражением на его лице, неуверенно двинулась навстречу. Но Султан был быстрее. В два широких, властных шага он преодолел разделявшее их пространство и оказался рядом. И не сказав ни слова — ибо какие слова могли выразить то, что бушевало в его душе? — он склонился к ней и заключил её в объятия. Нежно, но с такой силой, будто хотел вобрать её в себя, найти в ней защиту от всего мира. Его лицо уткнулось ей в плечо, он глубоко вздохнул, зарывшись в её мягких, светлых, пахнущих ванилью волосах. Эти объятия были для него глотком воздуха для утопающего, единственным спасением и утешением от той нестерпимой, глухой боли, которую он сдерживал в себе со вчерашнего дня — боли за сестру, за империю, за бремя короны, которое вдруг стало невыносимо тяжелым. Анна на миг опешила, застыв в его железных объятиях. По её щекам разлился горячий, стыдливый румянец, а сердце заколотилось так неистово, что, казалось, оглушает своим стуком. Но затем инстинкт, более глубокий, чем разум, чем страх, подсказал ей, что делать. Она медленно, почти несмело, подняла руки и обняла его в ответ. Сначала легонько, потом крепче. Она дала ему то самое спасение, что он искал. Она словно взяла и впитала в себя его боль, его тревоги, всю горечь прошедшего дня. И тогда, отважившись на большее, она позволила своей ладони мягко лечь на его спину, почувствовав под тонкой тканью камзола напряжение каждой мышцы. И стала гладить. Медленно, ритмично, с тихой, убаюкивающей нежностью. Ещё раз, и ещё. Под её ладонью он постепенно сдавался, каменная твердыня его плеч понемногу расслаблялась, тяжкое напряжение таяло, уступая место долгожданному, глубокому успокоению. В тишине комнаты слышалось только их сбивчивое дыхание да далекий, приглушенный плеск волн о дворцовую стену. Анна не знала, сколько они так простояли — минуту или час. Время в его объятиях теряло свою власть, растворяясь в тишине и биении двух сердец. Но вот Султан, успокоенный этими нежными и в то же время крепкими объятиями, в которых чувствовалась вся сила её преданности, медленно отстранился. Не отпуская её далеко, он взял её лицо в свои ладони, будто драгоценную, хрупкую чашу. Его большие, привыкшие к тяжести сабли и пергамента руки с неожиданной бережностью обхватили её пылающие щеки. Он смотрел на это такое родное, такое чистое лицо — на летние веснушки, на ясный лоб, на губы, что умели говорить правду даже тогда, когда это было страшно. — Как ты, звезда моя? — наконец вымолвил он тихо, и голос его, обычно властный и звучный, теперь был глух от усталости и непролитых слез. Он искал ответ в чистых, как горные озера, глазах Анны. — Увидела вас — и стало лучше, Повелитель, — прошептала она, и её улыбка, дрожащая и светлая, озарила всё её лицо. Её собственные ладони, трепетные от волнения, поднялись и легли поверх его рук, теплым покровом. — Я… я очень беспокоилась о вас, — призналась она с той простой искренностью, которая всегда разбивала его защиту. Она помолчала мгновение, собираясь с духом, прежде чем осторожно коснуться раны, что, она знала, кровоточит в его душе. —А… Эсма-султан? — спросила она почти неслышно. Тень, черная и тяжелая, вновь накрыла лицо Махмуда. Он тяжело, будто под грузом, вздохнул, и в этом вздохе был стон всей его измученной души. Он нехотя, с видимой болью погружался в мрачные воды воспоминаний прошедшего дня. — Присядем, — негромко предложил он и, не отпуская её руки, повел к открытой двери на балкон. Устроились они на низком, изящном диване, стоявшем у самого парапета. Ночной воздух, прохладный и соленый, обвевал их лица. Внизу, в кромешной тьме, невидимо дышало море, а вдали мерцали редкие огни Галаты. Анна молча смотрела на Махмуда, ожидая, но не настаивая, давая ему ту драгоценную возможность собраться с мыслями, которую так редко предоставляла ему судьба. Она мягко накрыла его лежащую на коленях ладонь своей, маленькой и теплой, — безмолвный жест поддержки, придающий сил. И, кажется, это помогло. Голос Махмуда зазвучал в тишине, ровный, но пронизанный глухой дрожью сдерживаемого отчаяния. — Я мчался туда, — начал он, глядя в темноту, но видя перед собой совсем иное, — как будто дьявол сидел у меня за спиной. Все мысли были лишь об одном… Когда я вошел… — Он замер, сжав кулак. — Я увидел её. Беспомощную. Её лицо… искаженное не болью даже, а какой-то страшной, ледяной пустотой. Бледное, как восковой муляж. Щеки впали, глаза… её прекрасные, живые глаза смотрели в никуда, будто уже не видя этого мира. А волосы… — голос его сорвался, — её пламенные, рыжие волосы, в которых всегда плескался её неукротимый дух… они лежали безжизненными прядями на подушке, словно потухший костер. Он замолчал, борясь с комом в горле. —Нет ничего невыносимее, — продолжил он с горькой силой, — чем видеть родную кровь в таком состоянии. Чувствовать своё всемогущество — и при этом быть абсолютно беспомощным. Ты можешь двинуть армиями, казнить и миловать, но не можешь вернуть огонь в глаза сестры. Это… это разрывает душу. Он рассказал ей, как просидел у её кровати почти целый день, держа её холодную, безвольную руку в своей, впустую шепча слова ободрения в немое пространство. Как пытался расследовать случившееся, допрашивал испуганных служанок, лекарей, но все нити обрывались, упираясь в стену молчания и страха. — Со мной был Намык, — произнес Махмуд, и в его голосе появилась нотка тягостного недоумения. — Верный Намык-паша. Без него… я думаю, её уже не было бы с нами. Он действовал быстрее и хладнокровнее любого лекаря. Но… — Султан повернул к Анне измученное лицо, и в его глазах читалась мучительная догадка. — Я чувствую, Анна. Чувствую всем нутром. Он что-то знает. Знает причину этого… этого мрака, что охватил Эсму. Знает, что толкнуло её на эту грань. И он упорно, намеренно молчит. Сжимает губы и отводит глаза. И это молчание… это молчание моего самого доверенного друга тяготит меня теперь пуще всех забот империи. Оно — как нож в спину, который я не могу вынуть. Он закончил, и последние слова повисли в ночном воздухе, тяжелые и зловещие. Он устало выдохнул, словно сбросив с плеч камень, но тут же вновь отдался набегающей волне боли и бессилия. Его плечи ссутулились, а взгляд, обращенный к морю, стал пустым и бездонным. Анна слушала его, и каждое слово отдавалось в её сердце глухой, щемящей болью. Она видела перед собой не всемогущего повелителя, не грозного султана, перед которым трепетали царства, а смертельно уставшего человека, который, подобно простому смертному, нуждался в утешении и тепле. Всё её существо трепетало от желания поддержать его, укрыть от всех напастей и невзгод, сказать что-то такое, что могло бы исцелить его измученную душу. Но все слова, что приходили на ум, разом вылетели из головы, показавшись вдруг пустыми, банальными, неестественными, словно засохшие осенние листья, неспособные утолить жажду живой души. Разве можно утешить словами разбитое горем сердце брата, увидевшего своими глазами, в каком ужасном состоянии пребывает его родная сестра? Разве можно залечить речами ту кровоточащую рану, что нанесли ему отстраненность и молчание самого доверенного друга? Анна понимала султана как никто другой в этом дворце, ибо сама когда-то прошла через подобное горнило страданий. Перед её внутренним взором, словно ожившие тени, пронеслись воспоминания многолетней давности, бережно хранимые в самой потаенной глубине сердца. Вот она, совсем ещё маленькая несмышленая девочка, сидит у кровати тяжело больной матери. В комнате царит полумрак, разгоняемый лишь слабым, дрожащим огоньком одинокой свечи. Маменька, ещё недавно цветущая и полная жизни, лежит на подушках, ослабевшая, с осунувшимся, словно увядшим лицом, с залегшими под глазами глубокими тенями, что делали её взгляд невыразимо печальным и далеким. Рядом сидит папенька — она помнит его таким отчетливо, будто это было вчера. Он нежно поглаживает пальцами бледную, почти прозрачную ладонь жены, склоняется к самому её уху и шепчет что-то успокаивающее, что-то такое, что должно придать ей сил в борьбе с недугом. Свет от свечи падает на его осунувшееся, бледное лицо, и Аннушка видит: он всеми силами пытается держаться, быть сильным перед лицом беспощадной болезни, но крохотная, предательская слеза, скатившаяся по его щеке и затерявшаяся в усах, выдает его истинное, безутешное горе. Другая картина, более светлая, но оттого не менее печальная: она, маленькая Аннушка, лежит рядом с маменькой, осторожно прижимается к ней своим худеньким тельцем, стараясь не потревожить, не причинить лишней боли. А мама, превозмогая слабость, невесомой, почти бесплотной рукой ласково поглаживает дочку по светлым, спутанным волосам и тихо-тихо, едва слышно, напевает колыбельную — ту самую, старинную, что пела ей в детстве её собственная мать. И голос её, слабый и прерывистый, звучит для Аннушки прекраснее любой музыки... И наконец, самое страшное, самое горькое воспоминание, что до сих пор обжигает сердце холодом невосполнимой утраты: она, всё ещё малышка, стоит в черном, траурном платье рядом с убитым горем папенькой и стеклянным, остановившимся взглядом, в котором застыли невыплаканные слезы, глядит на уснувшее вечным, непробудным сном тело матери. Лицо маменьки безмятежно и прекрасно, словно выточенное из белого мрамора, но это спокойствие — лишь жестокая насмешка смерти, ибо душа её уже отлетела в обители горние, оставив позади лишь холодную, пустую оболочку... Анна почувствовала, как горячая, соленая слеза скатилась по её щеке, обжигая кожу. Она тут же опомнилась, вздрогнула, быстро, почти судорожно смахнула её кончиком пальца. Нет, не пристало ей плакать перед Повелителем, когда ему самому так худо, когда его собственное сердце разрывается от боли. Но это внезапное, острое воспоминание о собственной утрате помогло ей осознать одну простую, но великую истину: маму уже не вернуть, её душа навсегда упорхнула в небесные сады. Но Эсма-султан, слава Господу, жива! Её успели спасти, жизнь ещё теплится в её теле, и пока теплится — есть надежда. Она обязательно встанет на ноги, обязательно вернется к жизни, ибо такова воля Божья. С этой мыслью Анна подняла глаза на Махмуда, и во взгляде её засветилась та тихая, глубокая решимость, что рождается из сострадания и любви. Она вновь потянулась к нему, её маленькая, теплая ладонь накрыла его большую, лежащую на колене руку. Прикосновение было легким, словно крыло бабочки, но в нем чувствовалась вся сила её преданности. — Повелитель, — заговорила она, и голос её, тихий и проникновенный, зазвучал в ночной тишине подобно нежной мелодии, — я понимаю вас. Быть может, дерзко с моей стороны говорить так, но... я знаю, что значит сидеть у постели того, кого любишь всем сердцем, и чувствовать своё полное, чудовищное бессилие. Знаю, что значит смотреть в лицо той, что дала тебе жизнь, и видеть, как эта жизнь медленно, неумолимо угасает, и не иметь власти её удержать. Она замолчала на мгновение, переводя дыхание, стараясь справиться с подступившим к горлу комком. — Я видела смерть, Повелитель. Видела её торжество над тем, что было мне дороже всего на свете. И потому я говорю вам сейчас от всего своего сердца: Эсма-султан жива. Да, она в ужасном положении, да, её душа объята мраком, а тело ослаблено. Но она дышит. Её сердце бьется. И пока оно бьется — ничто не потеряно. Судьба даровала ей, а значит, и вам, ещё один шанс. Она обязательно поправится, обязательно вернется к жизни. Я верю в это. И вы... вы должны верить. Султан поднял на неё глаза, и в их темной, бездонной глубине промелькнуло что-то похожее на слабый, робкий луч надежды, пробившийся сквозь грозовые тучи его отчаяния. Анна, ободренная этим, позволила себе легкую, почти неуловимую улыбку и продолжила, чуть понизив голос, словно доверяя ему самое сокровенное знание: — Но даже когда она поправится — а она поправится, я верю в это всем сердцем, — не стоит ожидать, что разум её будет открыт для нас, как прочитанная книга. Сердце женщины, Повелитель... это океан, полный тайн. Это ларец с секретами, ключ от которого хранится глубоко внутри, и часто сама хозяйка не ведает, где он лежит. В нем смешались и боль, и гордость, и любовь, и страх, и разочарование, и, быть может, то, что вам, мужчинам, никогда не дано постичь до конца. Махмуд посмотрел на неё долгим, проницательным взглядом. В его темных глазах, еще минуту назад затуманенных печалью, блеснула искра понимания, смешанная с мягкой, светлой грустью. — Ты говоришь о женских секретах, Голубка, — произнес он, и его голос, низкий и бархатистый, прозвучал тихо, но в нем слышалась не угроза, не упрек, а скорее печальная догадка, вопрос, на который он, казалось, уже знал ответ. — Но, быть может... и у тебя есть от меня тайны? Анна на миг растерялась. Сердце её екнуло и замерло, а по спине пробежал неприятный холодок. Его прозорливость поразила её до глубины души, но она изо всех сил постаралась не подать виду. Ни единый мускул не дрогнул на её лице. Вместо этого она позволила себе легкую, чуть лукавую улыбку, какой умела прикрывать истинные чувства. — Повелитель, — ответила она с притворной беззаботностью, склонив голову чуть набок, — я ведь тоже женщина. А женщина без секретов — что роза без аромата. Впрочем, мои тайны столь же ничтожны, как и я сама, и вряд ли заслуживают внимания столь великого правителя. Она поспешила перевести разговор на более безопасную тему, пока его взгляд, острый и проницательный, не проник еще глубже. — Что же касается Намыка-паши... — продолжала она, и голос её вновь обрёл прежнюю мягкость и уверенность. — Быть может, я ошибаюсь, и вы вправе прогневаться на меня за столь вольные суждения, но... Я видела, как он смотрит на вас. Это взгляд не просто соратника или подданного. Это взгляд человека, которому вы глубоко небезразличны. Человека, который готов отдать за вас жизнь, не задумываясь ни на миг. Она помедлила, тщательно подбирая слова, словно перебирая драгоценные жемчужины. — И если он о чем-то умалчивает, если хранит тайну, которая тяготит и вас, и его самого... Я не могу знать его истинных мотивов. Но позвольте мне предположить, что движет им не злой умысел, не желание предать. Быть может, он просто не хочет расстраивать вас ещё больше, зная, как тяжело вам сейчас. Быть может, его самого гложет какое-то личное, глубоко запрятанное дело, с которым он хочет разобраться сам, по-мужски, не перекладывая эту ношу на ваши и без того утомленные плечи. Она снова сжала его ладонь, заглядывая в самую глубину его темных, задумчивых глаз. — Повелитель, посмотрите на себя. Вы измождены, вы бледны, под вашими глазами залегли тени от бессонных ночей и тяжких дум. Ваше сердце переполнено тревогой за сестру, ваш разум отягощен заботами о государстве и горечью от кажущегося предательства друга. Но вы — не просто человек, вы — повелитель великой империи. И если вы падете под тяжестью этой ноши, кто тогда позаботится о благе миллионов ваших подданных? Кто довершит начатые вами реформы? Кто поведет армию? Кто, наконец, будет рядом с Эсмой-султан, когда она очнется и ей понадобится поддержка брата? Она говорила без лести и угодничества, но с той простой, искренней прямотой, на которую способно лишь любящее сердце. — Всё будет хорошо, мой Повелитель. Я знаю это. Чувствую. Мрак не вечен, и после самой темной ночи всегда наступает рассвет. Но для того, чтобы встретить его, вам необходимо хоть немного отдохнуть, дать своему телу и душе краткую передышку. Позвольте себе эту малость. Хотя бы на несколько часов отдайте себя в объятия Морфея, дабы проснуться с новыми силами и ясным разумом. Империя подождет. Ваши враги подождут. А ваше здоровье... оно не может ждать. Султан слушал её, затаив дыхание. Он не сводил с неё завороженного взгляда, любуясь тем, как лунный свет играет в её светлых, распущенных волосах, как мягко сияют в полумраке её голубые, чистые, словно горный хрусталь, глаза, как трепещут её нежные губы, произнося слова, что были подобны целительному бальзаму для его израненной души. В ней было столько света, столько тихой, бескорыстной любви, столько мудрости, не свойственной её юным летам, что он, грозный султан, чувствовал себя рядом с ней маленьким ребенком, нашедшим утешение на коленях матери. Когда она закончила, на балконе воцарилась долгая, глубокая тишина, нарушаемая лишь далеким плеском волн о каменные стены дворца. Махмуд медленно, почти благоговейно взял её ладони в свои — теплые, хоть и огрубевшие от постоянных упражнений с саблей и пером, — и поднес их к своим губам. Его поцелуй был долгим, трепетным, исполненным бесконечной нежности и благодарности. — Ты — мое самое драгоценное сокровище, — прошептал он, и голос его, низкий и бархатистый, дрогнул от переполнявших его чувств. — Ты даже не представляешь, моя милая Голубка, как мне повезло, что ты рядом. С тобой... с тобой так спокойно, так легко на душе, будто все тревоги и невзгоды, что терзали меня, отступают прочь, растворяясь в твоем свете, словно утренний туман под лучами солнца. Щеки Анны залил горячий, стыдливый румянец. Она смущенно опустила глаза, не в силах вынести той бездны обожания, что светилась в его темных очах. — Вы преувеличиваете, Повелитель, — тихо, почти шепотом проговорила она, и в голосе её слышалось смущение. — Я всего лишь сказала то, что диктовало мне сердце. Любая другая на моем месте... — Нет, — прервал он её мягко, но с непреклонной твердостью. — Никто другой. Только ты. Ты — одна такая во всем мире. Их взгляды встретились вновь. И в этот миг всё вокруг — ночной Босфор, далекие огни Стамбула, тихая музыка фонтанов, — всё перестало существовать. Остались лишь они двое, затерянные в безмолвном, чарующем пространстве, где не было ни титулов, ни условностей, ни преград, а только две души, тянущиеся друг к другу с неодолимой, божественной силой. Они сами не поняли, как начали медленно, неумолимо приближаться друг к другу, повинуясь не разуму, а какому-то древнему инстинкту. Анна, вся пылая, смущенная и трепещущая, прикрыла глаза, и её длинные, пушистые ресницы бросили кружевную тень на разрумянившиеся щеки. А мгновение спустя их уста слились в поцелуе. Этот поцелуй был иным, нежели их первый, тот, в его покоях, страстный и почти отчаянный. В этом поцелуе не было бури и натиска. Он был нежным, чувственным, полным той глубокой, осознанной любви, что рождается из взаимопонимания и сострадания. Когда их губы наконец разомкнулись, Махмуд не отпустил её. Вместо этого он бережно, словно величайшую драгоценность, притянул её к себе и заключил в свои крепкие, надежные объятия. Анна, умиротворенная и счастливая, прильнула к его широкой груди, чувствуя, как мерно и спокойно бьется его сердце — уже не так тревожно и надрывно, как прежде. И они остались наедине — двое влюбленных, нашедших друг друга сквозь все преграды и испытания, — наслаждаясь тихим обществом друг друга и завораживающим, величественным видом на ночной Босфор, чьи темные воды серебрились в лунном свете, и на далекий, мерцающий тысячами огней Стамбул, раскинувшийся у подножия дворца. Ночь укрыла их своим звездным покрывалом, и в этой тишине, в этом покое все тревоги и печали отступили, растворившись в безбрежном океане их любви.