В плену воспоминаний

Пока в покоях султана царили тишина и умиротворение, пока двое влюбленных, забыв о мире, наслаждались обществом друг друга под звездным небом Стамбула, в иной части великого города, в сердце его европейского квартала, разворачивалась совсем иная сцена — тайная, зловещая, полная скрытых страстей и невысказанных угроз. В Галате, среди узких мощеных улочек, где теснились особняки иностранных купцов и дипломатические миссии, высился небольшой, но изящный католический собор — островок латинской веры посреди мусульманского моря. Его стройный готический шпиль, увенчанный гордым крестом, рассекал темное турецкое небо, словно безмолвный вызов восточному миру, а узкие стрельчатые окна, подслеповато щурясь, глядели на раскинувшийся внизу Босфор. Внутри собора царил таинственный, почти осязаемый полумрак. Последняя вечерняя служба давно подошла к концу, и немногочисленные прихожане — французские купцы, итальянские моряки, жены дипломатов — давно покинули священную обитель, разойдясь по своим домам и гостиницам. В воздухе, густом и неподвижном, все ещё плыли невесомые, слоистые облака ладана — горьковатого, торжественного, смешанного с запахом горячего воска. Его сизоватые пряди медленно, лениво поднимались вверх по массивным каменным контрфорсам, теряясь где-то под самыми сводами, где в таинственном сумраке угадывались очертания древних фресок. Редкие масляные лампады, догоравшие у алтаря, отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени, что плясали и колыхались при каждом движении воздуха. Двое послушников в скромных коричневых рясах и старый седой пастор с лицом, изборожденным морщинами, словно старая пергаментная карта, неторопливо и благоговейно обходили храм, убирая догоревшие огарки свечей, поправляя покосившиеся молитвенники на скамьях, готовя обитель к ночному покою. Их шаги по каменным плитам звучали глухо и размеренно, нарушая величественную, почти могильную тишину. Закончив свой труд, они один за другим скрылись в боковом приделе, оставив главный зал собора во власти безмолвия и теней. Все, кроме одной-единственной фигуры. У дальней стены, прямо под огромным, в человеческий рост, деревянным распятием, где изможденный, страдающий Христос в терновом венце простирал свои пронзенные длани над грешным миром, стояла женщина. Она была совершенно неподвижна, словно изваяние, и лишь смутные очертания её стройного силуэта выдавали в ней живое существо. Лицо её было скрыто глубоким капюшоном темной бархатной накидки, ниспадавшей тяжелыми, богатыми складками до самого пола. Кто она — знатная дама, тайно покинувшая особняк? Или, быть может, искательница приключений, ведущая опасную игру? В полумраке собора невозможно было разглядеть ни цвета её волос, ни черт лица. Но, несмотря на внешнюю неподвижность, фигура эта заметно нервничала. Это выдавали её тонкие, изящные пальцы, что беспокойно, почти судорожно перебирали обломанную восковую свечу. Она крошила хрупкий воск, скатывала его в маленькие шарики и роняла на каменный пол — жест, выдававший крайнюю степень нетерпения и внутреннего напряжения. Она ждала. Ждала давно, и каждая минута этого ожидания, казалось, отзывалась в ней глухой, закипающей яростью. — Peste… — сорвался с её уст тихий, словно змеиное шипение, шепот. Голос был молодым, звучным, но сейчас в нем слышалась лишь досада и плохо скрываемое раздражение. — Неужели не придет? Проклятый, самодовольный… Речь её была французской — безупречной, парижской, выдававшей в ней особу благородного происхождения и отменного воспитания. Но слова, произносимые ею в стенах святой обители, были далеки от всякой религиозности и благочестия, что, впрочем, ничуть не смущало незнакомку. Вдруг позади, в дальнем конце центрального нефа, раздались шаги. Тяжелые, уверенные, неторопливые — шаги человека, привыкшего повелевать и не привыкшего спешить. Звук гулко разнесся под высокими каменными сводами, и женская фигура чуть заметно вздрогнула, напряглась, но не обернулась. Лишь голова её слегка повернулась в сторону звука, позволяя увидеть край бледной щеки и линию упрямо сжатых губ, но капюшон все ещё надежно скрывал её лицо. К ней приближался мужчина. Коренастый, полноватый, средних лет, он ступал с той особой, вальяжной грацией, что свойственна людям, облеченным властью и сознающим собственную значимость. Лицо его, овальное и несколько обрюзгшее, обрамляли темные, коротко остриженные волосы с прямым, безупречным пробором, открывавшие высокий, уже начавший лысеть лоб. Но самой примечательной деталью его наружности были бакенбарды — пышные, необычайно длинные, спускавшиеся на щеки почти до самой челюсти, предмет его явной гордости, за которыми он, без сомнения, тщательно и любовно ухаживал. Одет он был с иголочки, по последнему писку парижской моды: темно-синий фрак из тонкого сукна, белоснежный шейный платок, заколотый крупной жемчужной булавкой, жилет, расшитый серебряной нитью, и до зеркального блеска начищенные ботфорты. Весь его облик дышал надменностью, самодовольством и тем особым, снисходительным презрением ко всему окружающему, что так часто выдает в человеке дипломата высокого ранга. Мужчина, не дойдя нескольких шагов, с видимым неудовольствием оглядел неподвижную фигуру, и на его лице промелькнула гримаса, похожая на брезгливость. Затем он тяжело, безо всякого почтения к святости места, опустился на ближайшую деревянную скамью, и та жалобно скрипнула под его весом. Он шумно, театрально вздохнул — не от усталости, а скорее для привлечения внимания, давая понять, сколь великую жертву он приносит одним своим присутствием здесь. — Вы опоздали, господин посол, — произнесла фигура, не оборачиваясь. Голос её был холоден, как лед, и остер, как хорошо заточенный клинок. В нем не было ни почтения, ни трепета — лишь застывшая, хорошо сдерживаемая неприязнь. Французский посол Жан-Пьер — а это был именно он, полномочный представитель короля Людовика при Блистательной Порте, — поморщился, словно от зубной боли. Тон, которым обратилась к нему эта незнакомка, задел его достоинство. — Я пришел тогда, когда пожелал нужным, мадемуазель, — прошипел он в ответ, и его голос, высокий и скрипучий, зазвучал с теми же надменными, пренебрежительными нотками. — Вам бы следовало проявить чуть больше благодарности за то, что я вообще сделал милость и явился на эту… встречу. Ибо, поверьте, у посла Его Величества куда более важные дела, нежели тайные свидания в пустых церквях с прихвостнями Франсуа. Я вообще не имею ни малейшего желания иметь дело с теми, кто служил этому проходимцу. При упоминании этого имени фигура заметно напряглась. Пальцы её, все еще сжимавшие огарок свечи, сжались так сильно, что побелели костяшки. Но она промолчала, проглотив ядовитый укол. Жан-Пьер, не привыкший к затяжному молчанию, раздраженно поерзал на жесткой скамье и бросил на незнакомку нетерпеливый, колючий взгляд. — Ну, говорите же, что вам нужно, и покончим с этим. София… — он сделал нарочитую паузу и добавил с той особой, ядовитой интонацией, что была страшнее прямого оскорбления: — Или как там вас величают в османском дворце? Айпери? Какое варварское имя. Итак, я слушаю. И тогда фигура наконец медленно, величественно развернулась. Тяжелый бархатный капюшон упал с её головы на плечи, открывая лицо. Это было лицо юной красавицы с черными, как спелые маслины, глазами, с точеными скулами и алыми, чувственными губами. Но сейчас это прекрасное лицо казалось высеченным из холодного мрамора — такое оно было бледное, жесткое и непроницаемое. Лишь в глубине темных, бездонных глаз горел странный, недобрый огонь — смесь затаенной боли, жгучей ненависти и плохо скрываемого презрения к тому, кто стоял перед ней. Это была Айпери. И сейчас она более всего походила на прекрасную, но смертельно опасную змею, готовую к броску. Айпери мысленно усмехнулась краем сознания, хотя лицо её оставалось холодным и бесстрастным, как у статуи. «Варварское имя…» — повторила она про себя с оттенком горького презрения. Поистине, кругозор этого напыщенного, самодовольного француза был столь же ничтожен и варварски мал, как и его представления о мире, лежащем за пределами парижских бульваров. Имя, которое он с таким пренебрежением только что произнес, означало «Лунная фея» — прекрасное, поэтичное, окутанное дымкой восточной тайны. И выбрал его для неё не кто-нибудь, а сам наставник. Франсуа. Её создатель, её Пигмалион, её… Но это была лишь мимолетная, пронзительная мысль, что сверкнула в глубине её сознания и тут же погасла. Сейчас было не время для сантиментов. Она решила не ходить вокруг да около. Время пустых реверансов и дипломатических экивоков истекло. — Довольно слов, господин посол, — произнесла она ледяным, лишенным всяких эмоций голосом, чеканя каждое слово. — Где Франсуа? За этим коротким, прямым вопросом скрывалась целая бездна страха, неопределенности и мучительного ожидания, что терзали её душу на протяжении последних недель. С тех самых пор, как она, повинуясь долгу и приказу, сдала Франсуа намерения русской учительницы — той самой Голубки, что стала ей почти подругой, — о тайном побеге из империи вместе с отцом и женихом. Она знала, что Франсуа не остановится ни перед чем, чтобы помешать им. Знала и ждала. Ждала вестей. Ждала хоть какого-то знака. Когда Анна внезапно исчезла из дворца, а от наставника не последовало ни единой весточки, Айпери убедила себя, что всё идет по плану. Что Франсуа нарочно залег на дно, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, и приказал ей так же смирно и тихо дожидаться его возвращения во дворце. Она терпеливо ждала, храня ледяное спокойствие, выполняя рутинные обязанности и ничем не выдавая снедающей её тревоги. Но вот на пороге гарема, живая, невредимая и сияющая счастьем, вновь появилась Анна. Это было подобно удару грома среди ясного неба. Сердце Айпери в тот миг пропустило удар, а разум отказывался верить увиденному. Как? Почему? Где Франсуа? Что пошло не так? Тайное послание, отправленное ею в условленное место — туда, где его обычно забирал верный слуга наставника, Зифир, — осталось без ответа. Мертвое, гнетущее молчание было ей ответом. И тогда, в отчаянии, переступив через собственную гордость и через глубочайшее, почти инстинктивное отвращение, она решилась на этот шаг. На тайную встречу с тем, кого сам наставник презирал больше всего, — с французским послом Жан-Пьером. Посол уставился на неё, как на безумную. Его маленькие, заплывшие глазки округлились от смеси изумления и негодования. — Вы… вы спрашиваете меня, где Франсуа? — выдохнул он, и голос его сорвался на высоких, визгливых нотах. — Какая неслыханная, возмутительная наглость! Мало того, что вы, мадемуазель, осмелились вызвать меня, полномочного представителя Его Величества, в столь неподобающее место и в столь неподобающий час, так вы ещё имеете дерзость задавать мне подобные вопросы?! Это я должен спрашивать, где этот гнусный, вероломный предатель, этот подлый интриган, что втянул меня в свои грязные игры! Айпери не проронила ни слова. Она стояла, выпрямившись, словно струна, и молчала. Но в глубине её прекрасных, темных глаз, устремленных на посла, вспыхнул и разгорелся зловещий, опасный огонек. А Жан-Пьер, не замечая или попросту игнорируя эту молчаливую угрозу, продолжал распаляться всё больше и больше, давая волю своему гневу и уязвленному самолюбию. Он вскочил со скамьи и принялся расхаживать взад-вперед по каменному полу, яростно жестикулируя. — Этот ваш драгоценный Франсуа… — шипел он, брызжа слюной. — Он вынудил меня! Слышите вы? Вынудил согласиться на эту безумную, самоубийственную авантюру — на убийство османского султана! Он закатил мне здесь, в этом самом соборе, форменную истерику! Угрожал, давил, манипулировал! И я… я, глупец, пошел у него на поводу! Я уведомил короля! Поставил под удар свою карьеру, свою репутацию, саму жизнь, в конце концов! А что же Франсуа? Где он теперь, когда всё пошло прахом? Мало того, что Махмуд живее всех живых и продолжает свои треклятые реформы, так ещё и сам Франсуа словно сквозь землю провалился! Исчез! Растворился! Бросил меня расхлебывать эту кашу одного! Айпери слушала эту гневную тираду, и каждое слово отдавалось в ней глухой, нарастающей болью. Она хотела было вступиться за наставника, объяснить, что, вероятно, произошло нечто непредвиденное, нечто такое, что разрушило все их тщательно выстроенные планы. Она уже открыла рот, чтобы произнести первые слова в его защиту: — Произошло непредвиденное обстоятельство… — начала она, имея в виду героическую и совершенно неожиданную жертву русской учительницы, закрывшей султана собой. Но Жан-Пьер резко оборвал её, взмахнув рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Молчать! — рявкнул он с неприкрытой злобой. — Я не желаю слушать ваши жалкие оправдания! Непредвиденное обстоятельство! — передразнил он её с отвратительной гримасой. — Единственное непредвиденное обстоятельство здесь — это безграничная глупость и непрофессионализм вашего хваленого хозяина! Он остановился, тяжело дыша, и вперил в Айпери полный ненависти взгляд. — Впрочем, — продолжил он уже тише, но с куда более зловещей интонацией, — я, разумеется, не сидел сложа руки. Я не таков. Я немедленно отправил подробнейшую депешу Его Величеству в Париж. В мельчайших деталях, ничего не утаивая, я обрисовал картину этого чудовищного провала, обличив предательство и некомпетентность Франсуа. И ответ от короля не заставил себя долго ждать. Его Величество был в ярости. В неописуемой, вулканической ярости! Он сделал зловещую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, хотя лицо Айпери всё ещё оставалось непроницаемым. — И совсем скоро, — произнес он, растягивая слова, словно смакуя дорогое вино, — в Стамбул прибудет человек, которому поручено урегулировать сложившуюся ситуацию. Радикально. Бесповоротно. Навести порядок там, где Франсуа посеял лишь хаос и позор. Он многозначительно понизил голос, и в его глазах промелькнула тень страха, которую он тщетно пытался скрыть за маской самодовольства. — Вы ведь понимаете, мадемуазель, о ком я говорю? Король не посылает кого попало для решения столь деликатных вопросов. Он посылает… его. И Айпери поняла. В один леденящий душу миг до неё дошел весь ужас сказанного. Самообладание, которое она с таким трудом сохраняла всё это время, терпя оскорбления и ядовитую грязь, льющуюся из уст этого ничтожества, пошатнулось. Лицо её изменилось. Мраморная маска дала трещину, и на мгновение в её черных глазах отразился такой животный, первобытный страх, что Жан-Пьер невольно отступил на шаг. — Вы… — вырвалось у неё, и голос её, прежде ровный, дрогнул от гнева и ужаса. — Вы понимаете, что вы наделали? Зачем… зачем вы это сделали?! И, потеряв над собой контроль, она шагнула к нему — резко, стремительно, угрожающе. Её глаза метали молнии, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Ещё мгновение — и она, казалось, была готова вцепиться ему в горло. Но Жан-Пьер, хоть и струхнул, быстро овладел собой. Он выпрямился, насколько позволяла его комплекция, и процедил сквозь зубы с холодным, уничтожающим презрением: — Знайте своё место, мадемуазель! Не забывайтесь! Он обвел её взглядом, полным брезгливого превосходства, и продолжил всё тем же ядовитым тоном: — И вам, на вашем месте, я бы посоветовал крепко подумать о собственной шкуре. О том, что делать дальше. Сидеть тихо, как мышь, в своем гареме, и не рыпаться? Или, быть может, бежать без оглядки, пока ещё есть время? Потому что, милая моя, вы — всего лишь пешка. Маленькая, ничтожная пешка в большой игре. А когда игра становится по-настоящему серьезной, именно пешки летят с доски первыми. И если начнутся разбирательства… — он склонил голову набок, изображая притворное сочувствие, — …поверьте, за вас теперь некому заступиться. Ваш драгоценный покровитель исчез. И султан Махмуд, когда узнает, что в его гареме, среди его жен и наложниц, живет французская шпионка, не станет церемониться. Он вас попросту казнит. Медленно и мучительно. Слова эти, произнесенные с таким садистским спокойствием, подействовали на Айпери подобно удару хлыста. Её передернуло. Вся кровь отхлынула от лица, а в душе поднялась такая черная волна ненависти и отчаяния, какой она не испытывала никогда в жизни. Ей хотелось убить его. Убить прямо здесь, в этом святом месте, голыми руками, наплевав на все последствия. Вцепиться в его жирную, самодовольную физиономию и стереть с неё это мерзкое, торжествующее выражение. Но её учили сдержанности. Долгие, мучительные годы, проведенные под началом наставника, не прошли даром. Она была лучшей ученицей. Самой способной. Самой дисциплинированной. И сейчас, в минуту наивысшего унижения и гнева, эта стальная дисциплина сработала безотказно. Усилием воли, почти сверхчеловеческим, она подавила бушующую в ней бурю. Лицо её, еще мгновение назад искаженное гневом и страхом, вновь обрело прежнее, холодное и непроницаемое выражение. Только в самой глубине зрачков продолжал тлеть опасный, затаенный огонек. Она сделала шаг к послу — медленный, плавный, почти кошачий. Остановилась вплотную к нему, так что он мог почувствовать аромат её духов — терпкий, восточный, с нотками мускуса и розы. И произнесла тихо, почти интимно, но с такой концентрированной яростью, что у Жан-Пьера мороз пробежал по коже: — Мсье, — её голос звучал ровно, но в нем слышалось обещание чего-то страшного, неотвратимого, как сама смерть. — За свою жизнь я видела много отвратительных, ничтожных и подлых людей. Но вы… вы — один из самых жалких и слабых трусов, которых я когда-либо имела несчастье встречать. Вы поплатитесь за содеянное. Клянусь вам. И моя клятва — не пустой звук. Поэтому будьте осторожны, господин посол. Очень, очень осторожны. Она замолчала, и в наступившей тишине слышно было лишь его прерывистое, испуганное дыхание. Затем, не удостоив его больше ни единым взглядом, она плавно обогнула деревянную скамью и направилась к выходу из собора. Её шаги, легкие и бесшумные, эхом отдавались под высокими готическими сводами. Жан-Пьер опешил. Он стоял, разинув рот, провожая её удаляющуюся фигуру полным смятения и ужаса взглядом. Угроза, прозвучавшая из уст этой хрупкой, но такой опасной красавицы, поразила его до глубины души. Он ожидал чего угодно — слез, мольбы, гнева, — но не этой ледяной, уничтожающей ярости. — Да как… как ты смеешь мне угрожать?! — выдавил он наконец, но голос его прозвучал жалко и неуверенно, сорвавшись на петушиный фальцет. — Одно мое слово, жалкая девчонка, и от тебя и следа не останется! Ты — ничто! Пыль под моими ногами! Но слова эти были пусты. Айпери даже не обернулась, не удостоила его прощальным взглядом, и от этого его собственная угроза показалась ему самому еще более ничтожной и бессильной. А холодок, пробежавший по его спине, был куда красноречивее любых слов. Его передернуло от запоздалого, липкого страха. Айпери стремительно вылетела из собора в прохладную, влажную тьму стамбульской ночи. Свежий ветер с Босфора ударил ей в лицо, но не остудил пожара, бушевавшего в её груди. Она быстрым, нервным шагом направилась прочь от этого проклятого места, скрываясь в лабиринте узких, извилистых улочек Галаты. И поглощенная своим горем, своим страхом и своей яростью, она совершенно не заметила, как из глубокой тени, отбрасываемой массивным контрфорсом собора, отделилась ещё одна фигура. Мужская. Высокая, широкоплечая, закутанная в темный плащ. Незнакомец стоял неподвижно, провожая удаляющийся силуэт Айпери долгим, пристальным взглядом. А затем, когда она окончательно скрылась за поворотом, он медленно, словно пробуя яд на вкус, произнес в темноту густым, низким голосом с приторными, угрожающими нотками: — Eh bien, ma petite Cerise… Nous nous sommes donc rencontrés. И тихий смешок, сорвавшийся с его губ, растворился в безмолвной ночи, не предвещая ничего хорошего.

***

Жан-Пьер, всё ещё кипя от негодования, вылетел из собора вслед за Айпери, но она уже скрылась в лабиринте узких улочек Галаты. Он остановился на паперти, переводя дыхание, и сдавленно, но с чувством выругался сквозь зубы — досталось в этой тираде и вероломному Франсуа, и этой дерзкой, не знающей своего места девчонке, и вообще всем, кто посмел испортить ему вечер. Поправив сбившийся шейный платок и надменно вздернув подбородок, он направился к своему экипажу — изящной черной карете с гербом французского королевства на дверце, что ожидала его на углу, у фонарного столба. Слуга — молодой человек в ливрее, бледный как полотно и с трясущимися руками — на автомате, словно заводная кукла, распахнул перед послом дверцу. Но Жан-Пьер, поглощенный собственным раздражением и самодовольством, не заметил ни мертвенной бледности лакея, ни того, как тот избегает встречаться с ним взглядом. Он вообще не подозревал подвоха. В голове его всё ещё звучали яростные, уничтожающие реплики, которые он должен был высказать этой наглой шпионке, но так и не успел. Он грузно ступил на подножку и, пригнув голову, шагнул в темное нутро кареты. И замер, как вкопанный. Внутри царил густой, почти осязаемый мрак, лишь слегка рассеиваемый тусклым светом уличного фонаря, проникавшим сквозь задернутые занавески. Этого скудного света было достаточно, чтобы разглядеть: он здесь не один. Напротив, на обитом бархатом сиденье, расположилась мужская фигура, с головой укутанная в широкий темный плащ. Капюшон был низко надвинут на лицо, скрывая черты в глубокой, непроницаемой тени. Жан-Пьер вскрикнул — не столько от страха, сколько от неожиданности — и инстинктивно отшатнулся, ударившись спиной о дверцу экипажа. Рука его сама собой взметнулась к груди. Но уже в следующее мгновение до него дошло. Он узнал эту фигуру. Узнал эту позу, эту ауру власти, что исходила от незваного гостя. Кровь отхлынула от его лица, окрасив щеки в болезненно-белый, меловой оттенок. Он сжался, словно побитая собака, и весь его напыщенный гонор испарился без следа, уступив место животному, первобытному страху. — Вы… — только и смог выдавить он пересохшими, непослушными губами. Голос его прозвучал жалко, едва слышно. — Это вы… Из-под капюшона донесся тихий, вкрадчивый голос — мягкий, почти ласковый, но с тем особым, неуловимым оттенком, от которого у посвященных кровь стыла в жилах. — А вы, мой дорогой Жан-Пьер, для человека, занимающего столь высокий и ответственный пост, слишком несдержанны. И слишком… громки. Ваши стенания на весь собор мог услышать любой прохожий. Это, знаете ли, непрофессионально. Жан-Пьер сглотнул тяжелый, вязкий комок, застрявший в горле. Мысли его путались от ужаса и замешательства. — Я не знал… Мне не доложили… — залепетал он, заикаясь. — Как давно вы прибыли? Я полагал, вы будете только через неделю, не раньше… Фигура чуть шевельнулась, и в этом едва заметном движении было что-то змеиное, гипнотизирующее. — Мой приезд и мои передвижения, — произнес голос с той же вкрадчивой, ледяной интонацией, — не та материя, которая должна вас заботить, дражайший господин посол. И уж тем более, не та материя, о которой вам следует доподлинно знать. Я появляюсь тогда и там, когда и где считаю нужным. Вам ли этого не знать? — Да… да, разумеется… простите, — прошептал Жан-Пьер, опуская глаза. Он чувствовал себя нашкодившим школяром перед грозным учителем. Экипаж тем временем тронулся с места. Колеса мягко застучали по булыжной мостовой, и мерное покачивание начало убаюкивать нервы. Но только не нервы посла. В карете воцарилась долгая, гнетущая тишина, во время которой таинственный гость, казалось, задумчиво изучал свои руки в тонких кожаных перчатках. Наконец он заговорил вновь, и голос его обрел какую-то новую, приторно-сладкую интонацию, от которой Жан-Пьера внутренне передернуло. — А малышка Cerise… — протянул он задумчиво, почти мечтательно. — Знаете, я наблюдал за ней из тени. Она повзрослела. Оформилась. Стала настоящей женщиной. В ней появился огонь, которого я прежде не замечал. И в то же время… — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — …в ней осталось что-то от той дикой, необъезженной кобылицы, какой она была в самом начале. Помню, как Франсуа впервые вывел её в свет… Такой сладкий, нетронутый персик. Интересно, распробовал ли он её сам, или оставил этот десерт для кого-то другого? Узнать бы, каков этот персик на вкус теперь… Жан-Пьер поерзал на сиденье, чувствуя, как краска невольного смущения и омерзения заливает его щеки. Он не знал, куда деть глаза, и молчал, боясь ляпнуть что-то невпопад. А фигура, насладившись его замешательством, непринужденно, словно говоря о погоде, продолжила: — Итак, вернемся к делам. Мне известно, что у вас состоялась с ней беседа. Удалось ли выведать у нашей Вишенки что-нибудь полезное о её дражайшем наставнике? О местоположении Франсуа? Жан-Пьер встрепенулся, радуясь возможности перевести разговор в более безопасное русло. — Нет, — отозвался он, стараясь придать голосу твердость, что давалось ему с трудом. — Она клянется, что понятия не имеет, где он. Судя по всему, это правда. Она столь же растеряна, сколь и… Он хотел было разразиться гневной тирадой в адрес этой наглой особы, посмевшей угрожать ему, но фигура прервала его, подав голос. Всего одно короткое, тихое слово, но произнесенное с такой металлической, непреклонной твердостью, что посол мгновенно умолк. — Жаль. Гость тяжело, театрально вздохнул, и в тишине кареты этот вздох прозвучал зловеще. — Признаться, я надеялся, что дело разрешится быстро. Что вы, при вашем-то положении, сумеете навести справки и избавить меня от лишней траты времени. Но, увы и ах… Похоже, придется повозиться самому. Жан-Пьер несмело, почти робко поднял глаза на своего визави. — А что… что вы теперь собираетесь делать? — спросил он тихо, и в его голосе прозвучал не просто вопрос, а затаенный, липкий страх за собственную шкуру. На мгновение в карете повисла тишина, нарушаемая лишь стуком копыт. Затем фигура медленно, с видимой неохотой оторвалась от созерцания своих рук и, казалось, вперила в Жан-Пьера взгляд из-под капюшона. И хотя глаз не было видно, посол буквально физически ощутил на себе их холодную, пронизывающую тяжесть. — А это, — произнес голос лишенным всяких интонаций тоном, — не ваша забота… господин бывший посол. Жан-Пьер застыл. Слова эти ударили его, словно обухом по голове. Он побледнел ещё больше, хотя, казалось бы, больше было уже некуда. — Что… что значит «бывший»? — выдавил он, и голос его сорвался на шепот. — Как прикажете понимать… Фигура издала короткий, почти удивленный смешок — холодный и безрадостный. — Ах, ну да, ну да… Как же я запамятовал. Ай-ай-ай. — В голосе зазвучали нотки притворного сожаления, которые были страшнее открытой угрозы. — В этой суматохе из головы вылетело. Его Величество король, да хранит его Господь, просил покорнейше передать вам свою монаршую волю. Он выражает вам глубочайшую признательность за вашу долгую и… местами успешную службу. Но в свете последних событий, а именно — вашего вопиющего непрофессионализма и полного провала операции, которую вы так рьяно поддерживали, он более не видит возможности доверять вам столь ответственный пост. Вы можете освобождать посольское кресло. Немедленно. И возвращаться в свою Тулузу. Или где там ваше фамильное поместье? Жан-Пьер в шоке открыл рот. Глаза его, полные ужаса и неверия, округлились. Кровь бросилась ему в голову, и на мгновение отчаяние пересилило страх. — Но позвольте! — воскликнул он, заикаясь от праведного гнева. — Это немыслимо! Я служил короне верой и правдой! Я не допускал ошибок! Это всё Франсуа! Это его вина! Я должен оправдаться! Я напишу королю!.. Он попытался привстать, но фигура напротив него слегка подалась вперед. Капюшон чуть сдвинулся, и в тусклом свете уличного фонаря, на мгновение проникшем сквозь щель в занавесках, Жан-Пьеру показалось, что он увидел глаза своего визави. И того, что он в них прочел — бездонную, ледяную пропасть, лишенную и тени человеческих чувств, — оказалось достаточно. Взгляд этот и тон, которым были произнесены последующие слова, ясно дали понять: лучше согласиться с решением короля. Смириться и принять свою незавидную, позорную судьбу. Ибо бывают вещи и похуже отставки. Жан-Пьер рухнул обратно на сиденье, словно из него разом выпустили весь воздух. Плечи его поникли, голова упала на грудь. Он был раздавлен, уничтожен, превращен в жалкое, дрожащее подобие того надменного, самодовольного вельможи, каким вошел в этот экипаж несколькими минутами ранее. Фигура, удовлетворившись произведенным эффектом, вновь откинулась на спинку сиденья. — Вот и славно, — произнесла она почти ласково. — Я знал, что вы, как человек разумный, примете верное решение. А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь. У меня еще много дел в этом городе. В этот самый момент экипаж, повинуясь, видимо, заранее отданному приказу, начал замедлять ход и остановился в каком-то темном, безлюдном переулке, куда не достигал свет фонарей. Таинственный гость взялся за ручку дверцы, но на мгновение замешкался и обернулся к своей жертве. Голос его прозвучал приторно-учтиво, с той же недвусмысленной угрозой: — Прощайте, дражайший Жан-Пьер. Желаю вам хорошего и безопасного пути домой. Очень надеюсь, что он будет именно таким… безопасным. С этими словами он легко, словно тень, выскользнул из кареты наружу, растворившись в густом ночном мраке переулка. Дверца мягко захлопнулась, оставляя бывшего посла одного — раздавленного, униженного, трясущегося в своем роскошном экипаже, который теперь казался ему не символом власти, а тесной, душной клеткой на колесах, уносящей его в пугающую, полную неопределенности тьму.