В плену воспоминаний

Франция, Четырнадцать лет назад

Звук шагов и постукивание трости по полу глухим эхом раздавались по коридору, отскакивая от стен, увешанных картинами в тяжелых золоченых рамах. Высокий господин в темном фраке, подчеркивавшем его прямой, подтянутый стан, уверенно двигался вперед, и в самом ритме его поступи — четком, размеренном, лишенном и тени суетливости — угадывалась натура, привыкшая к дисциплине и не терпящая промедлений. Франсуа Анри Этьен де Шагран, опытный и один из лучших, самых надежных шпионов его императорского величества Бонапарта, шел на встречу с начальством. Он был крайне сосредоточен и, казалось, раздражен — не тем, что его вызвали, нет, а тем, что его выдернули от дел, заставив бросить важную нить, которую он распутывал с терпением паука. Но ничего не поделаешь: вызов к Его Превосходительству — не приглашение, а приказ. Наконец он был на месте. Часовые у высоких дубовых дверей, затянутых темно-зеленым сукном, узнав его, почтительно расступились, и шпиона пропустили внутрь. Кабинет встретил его привычным запахом старого табака, воска для паркета и книжной пыли — запахом власти, законсервированной в этих стенах. За массивным письменным столом, заваленным бумагами и картами, сидел тот, кого не принято было называть по имени: высокопоставленное и доверенное лицо императора, ведавшее внешней разведкой, человек, чье слово могло возвысить или уничтожить одним росчерком пера. Франсуа почтительно склонил голову, но лишь настолько, насколько требовал этикет, — не более. Обменявшись привычными учтивыми любезностями, подобающими случаю и положению, он выпрямился и, не тратя времени, перешел к сути: — Я получил ваш вызов. Полагаю, дело не терпит отлагательств? Однако Его Превосходительство, грузный мужчина с умными, чуть насмешливыми глазами, прячущимися под кустистыми бровями, не спешил. Он откинулся в кресле, пожевал губами, будто пробуя на вкус еще не высказанную мысль, и заговорил — но совсем не о том, чего ожидал Франсуа. — Скажите, любезный де Шагран, — начал он, разглядывая не собеседника, а, кажется, собственные ногти, — имеется ли у вас какой-либо опыт в общении с детьми? В воспитании, быть может? Вопрос, признаться, шпиона обескуражил. Он замер на мгновение, про себя отметив всю его странность и видимую неуместность. Какое отношение его профессиональные навыки имеют к детям? Однако Франсуа давно усвоил: у людей, подобных сидящему перед ним, не бывает праздных вопросов. Если спрашивают о столь далекой от его ремесла материи, значит, где-то за этим кроется новая, еще не обрисованная перед ним цель. — Нет, — ответил он ровно, не позволяя недоумению просочиться в голос. — Как вам, должно быть, известно, Ваше Превосходительство, шпиону не пристало обзаводиться семьей. Это обуза, непозволительная роскошь, противоречащая самой сути моей службы. Сказал и внутренне усмехнулся краешком сознания. Да и самого Франсуа далеко нельзя было назвать семьянином. Детей он не жаловал отродясь, находя их существами шумными, капризными, непредсказуемыми — словом, всем тем, чего он, человек системы и порядка, органически не выносил. Он был крайне скрытен по натуре, и никто — ни сослуживцы, ни начальство — не знал и тем более не смел совать нос в его прошлое. Известно было лишь, что он добился всего сам, выбился наверх, будучи один-одинешенек в этом жестоком мире, не имея ни родных, ни покровителей, ни тех, кому он был бы обязан хоть чем-то. Волк-одиночка — так, кажется, называли таких люди не столь просвещенные. Однако в то самое мгновение, когда с его губ сорвался короткий, категоричный ответ, в голове у него — помимо воли, помимо всякой логики — пронеслось нечто странное. Подобно отдаленному звону серебряного колокольчика, чистому и мимолетному, раздался детский смех. Смех, которого он не слышал уже много лет. Смех, который, казалось, был погребен под спудом времени, заперт в самых дальних, потаенных комнатах его памяти, куда он сам давно запретил себе вход. Это длилось лишь мгновение — краткая вспышка, фантом, — и погасло, не оставив следа на его бесстрастном лице. Ни единый мускул не дрогнул, ни одна тень не пробежала по его холодным, проницательным глазам. Франсуа стоял перед своим начальником, прямой и собранный, будто клинок в ножнах, — и никто в целом свете не догадался бы, что секундой ранее в его душе разверзлась крохотная, но бездонная трещина, ведущая в прошлое, которого для него не существовало. Его превосходительство, выслушав ответ, не торопился что-либо говорить. Он задумчиво постучал пальцами по лакированной поверхности стола — сухие, отрывистые щелчки прозвучали в тишине кабинета, словно размеренный ход невидимого метронома, отсчитывающего мгновения, что отделяли Франсуа от чего-то, пока еще скрытого пеленой неизвестности. — Жаль, — произнес он наконец, и в голосе его прозвучало нечто среднее между сожалением и задумчивой рассеянностью. — Весьма и весьма жаль. Ибо сей навык, поверьте моему опыту, весьма и весьма пригодился бы вам в ближайшем будущем. И, без сомнения, значительно облегчил бы ту задачу, которую я намерен на вас возложить. Франсуа нахмурился, и на его высоком лбу обозначилась тонкая, почти неуловимая складка — единственный признак того, что привычное хладнокровие дало легкую трещину. Дети. Воспитание. Задача. Слова эти, брошенные Его Превосходительством с небрежностью человека, привыкшего говорить загадками, не желали складываться в единую, осмысленную картину, а рассыпались, точно осколки разбитого зеркала, в каждом из которых отражалось лишь недоумение. Что всё это значит? Чего от него хотят? Он, Франсуа де Шагран, шпион, аналитик, человек, чей ум был остер и безжалостен, как хорошо смазанный механизм, — и вдруг какие-то дети? Это походило на дурную шутку. Но Его Превосходительство не шутил. Он вообще никогда не шутил. И в этот самый миг, когда Франсуа уже открыл рот, чтобы потребовать объяснений, его внимание привлек шум. Слабый, едва различимый — не то шорох ткани, не то тихий, сдавленный вздох, — донесшийся откуда-то со стороны, из угла кабинета, который он, войдя, не удостоил и взглядом. Шпион резко, инстинктивно, повернул голову. И замер. Остолбенел. Встретился взглядом с парой огромных, цвета спелых маслин, глаз. Там, в глубоком, обитом темно-бордовым бархатом кресле, что стояло в тени тяжелой портьеры, сжавшись в комочек, сидело маленькое существо. Девочка. Еще совсем малютка, примерно четырех или пяти лет от роду, хрупкая и тоненькая, как тростинка. Смуглая кожа ее, отливавшая теплым оливковым оттенком, резко контрастировала с белизной европейских кружев на скромном, явно с чужого плеча, платьице. Черные, как вороново крыло, волосы — густые, непокорные, вьющиеся мелкими кольцами — были кое-как собраны в неряшливый узел на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя личико, поражавшее своей недетской серьезностью. Она глядела на высокого, мрачного господина во фраке испуганно и одновременно с каким-то диким, почти звериным, нескрываемым любопытством. Так смотрит пойманный в силки зверек — затравленно, но не сломлено, готовый в любой миг то ли укусить, то ли броситься наутек. Франсуа, опешивший на миг — на один лишь краткий, почти неуловимый миг, — кажется, понял. Понял, к чему были эти странные, неуместные вопросы, и, мгновенно связав два и два, осознал, чего именно от него хотели. Лицо его, только что выражавшее недоумение, вновь обрело привычную холодную замкнутость. Брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он медленно, почти величественно, вернул взор на Его Превосходительство, и в этом взгляде читался немой, но весьма красноречивый вопрос, граничащий с плохо скрываемым негодованием. Тот же, будто бы довольный произведенным эффектом — а он, без сомнения, был доволен, ибо умел ценить редкие мгновения, когда невозмутимого де Шаграна удавалось выбить из равновесия, — поднялся с места. Заложив руки за спину, он вышел из-за стола и принялся неторопливо прохаживаться по кабинету, и его шаги — мерные, тяжелые — гулко отдавались в тишине. — Видите ли, любезный де Шагран, — заговорил он, и в голосе его зазвучали нотки рассказчика, приготовившегося поведать занимательную историю, — некоторое время назад один из наших доверенных людей, выполнявший особое поручение в Греции — в этой мятежной, истерзанной войной провинции османов, — наткнулся на группу беспризорников. Обычное дело, скажете вы? Обычное. Война плодит сирот, как падаль плодит мух. Но среди этих жалких, оборванных, грязных созданий оказалась одна малышка. Он остановился на мгновение, бросив быстрый взгляд в сторону кресла, и девочка, словно почувствовав это, съежилась еще сильнее. — Наш человек, — продолжил Его Превосходительство, возобновляя свою размеренную прогулку, — агент опытный, тертый, прошедший, смею заметить, не одно опасное дело, имел неосторожность недооценить этого ребенка. Он думал, что дитя, запуганное и голодное, не представляет собой никакой угрозы. Но эта смышленая не по годам малютка сумела — вы только вообразите! — ловко и с дьявольской смекалкой обвести его вокруг пальца. Она похитила у него важные бумаги, Франсуа. Вытащила из-под носа, словно заправский карманник на парижском бульваре! В голосе Его Превосходительства прозвучало нечто похожее на восхищение. Он усмехнулся — коротко, сухо — и покачал головой. — Конечно же, в конце концов она была поймана. Агент наш, хоть и посрамленный, всё же не совсем оплошал. Но когда он доставил ее ко мне и я увидел это маленькое чудовище, эту дикарку, что смотрела на меня своими глазищами без тени страха, я понял: передо мной алмаз. Неограненный, дикий, но алмаз. В ней уже тогда был виден настоящий потенциал. Природный талант, который глупо, преступно глупо было бы зарывать в землю. И я задал себе вопрос: разве можно пускать такой самородок на самотек? Бросить его на произвол судьбы, чтобы он сгинул в какой-нибудь подворотне или, того хуже, попал в чужие руки? Он остановился. Прямо у кресла, где сидела девочка. Тяжелая ладонь его опустилась на спинку обитой бархатом мебели, а сам он возвышался над ребенком, словно башня. — А потому, — подвел он итог, и голос его обрел твердость металла, — мною было принято решение. Мы дадим ей всё: кров, пищу, образование. Мы воспитаем в ней не просто шпионку, но и верную подданную императорской короны. Орудие, что будет служить Франции верой и правдой. И вы, господин де Шагран… — Я, стало быть, должен… — мрачно, не дожидаясь окончания фразы, подвел вывод Франсуа. Голос его прозвучал глухо, в нем слышалось плохо скрываемое недовольство. — Именно, — перебил его Его Превосходительство, и в глазах его блеснул опасный огонек. Он не терпел, когда его перебивали, но на сей раз счел нужным не заметить этой маленькой дерзости. — Именно так. Ваша новая обязанность, господин Шагран, отныне и впредь — стать наставником этой девочки. Обучить ее всему, что знаете сами. Всему, без остатка. А главное — обучить качественно. Так, чтобы лет через пятнадцать она стала лучшей из лучших. Или, по крайней мере, не уступала в мастерстве своему учителю. Франсуа слушал, и с каждым словом Его Превосходительства в груди у него закипала глухая, темная ярость. Он лучший шпион в своем роде, человек, чье имя произносили шепотом в коридорах власти от Мадрида до Варшавы, — должен сделаться нянькой? Наставником для какой-то чумазой беспризорницы, подхваченной на задворках мятежной греческой провинции? Это было не просто оскорбительно. Это было смехотворно. — Я — шпион его императорского величества, — произнес он, и голос его, обычно ровный и холодный, прозвучал грозно, недобро, с теми низкими, рокочущими нотками, что предвещают бурю. — А не нянька для каких-то беспризорников. В мои обязанности входит добыча сведений государственной важности, устранение угроз, вербовка агентов, наконец! Воспитание детей — удел гувернанток и монастырских сестер, но никак не служащего разведки! При звуке его голоса — резкого, словно удар хлыста, — девочка в кресле вздрогнула и сжалась еще сильнее, втянув голову в плечи. Ее огромные, испуганные глаза наполнились тем животным страхом, какой бывает лишь у тех, кто уже познал жестокость мира и ждет нового удара. Но Франсуа не заметил этого. Он не привык замечать подобные мелочи. Он уже открыл рот, чтобы продолжить свою гневную тираду, перечислить все свои заслуги перед короной, все те дела, от которых его отрывают ради этой нелепой затеи, однако договорить ему не дали. — Довольно! — перебил его не менее жесткий, стальной голос Его Превосходительства. Слова эти ударили, как пощечина. В кабинете повисла звенящая, ледяная тишина. Его Превосходительство выпрямился во весь рост, и взгляд его, только что казавшийся почти благодушным, сделался тяжелым, давящим, не терпящим ни возражений, ни тени неповиновения. — Ваша обязанность, господин де Шагран, — произнес он, чеканя каждое слово, — состоит в том, чтобы беспрекословно исполнять волю Императора. Точка. Иного не дано. Вы — инструмент. Инструмент не выбирает, для какой цели его применяют. Он либо служит, либо ломается. Волю же Императора, смею вам напомнить, в этом кабинете озвучиваю я. А посему вы, Шагран, будете выполнять мои приказы. В том числе, а я повторяю это для тех, кто, кажется, стал туговат на ухо, — в том числе воспитывать «каких-то беспризорников». Он повторил эти слова нарочито медленно, смакуя их с той особой, садистской интонацией, что была страшнее любого крика. — Вы воспитаете из этой девочки шпионку. Лучшую шпионку, какую только видел свет. Это не просьба, не предложение. Это приказ. И если вы откажетесь, если посмеете ослушаться, то станете не просто нарушителем субординации, а предателем. Предателем короны. Со всеми вытекающими последствиями. Вы этого хотите? Трибунал? Бесчестье? Позорную смерть, о которой никто даже не вспомнит? Франсуа стоял, окаменев. Лицо его, еще минуту назад пылавшее гневом, превратилось в застывшую, непроницаемую маску. Он слушал, как его отчитывают, словно нашкодившего мальчишку, и каждая фраза, каждое слово вонзались в его самолюбие острой, отравленной иглой. Всеми фибрами души, всем своим существом он противился этому поручению. Он, элита тайной службы, тот, кого боялись и уважали, тот, кто выполнял самые сложные, невыполнимые задания, — и вдруг быть приставленным к какой-то диковатой девчонке, терпеть ее в своем доме? Видеть ее каждый день? Тратить на нее драгоценное время, которое он мог бы употребить на дела истинно государственной важности? Это было унизительно. Это было ниже его достоинства. Гордость его, глубоко уязвленная, кричала и билась в груди, словно пойманная в силки птица. Мысль о том, что его, Франсуа де Шаграна, заставят играть роль наставника при безродной сироте, казалась ему чудовищной нелепицей, злой насмешкой судьбы. Но кто он был такой, чтобы идти против воли Его Превосходительства? Против воли самого Императора? Он, Франсуа, был всего лишь винтиком в огромной, безжалостной машине. Винтиком ценным, незаменимым, быть может, — но винтиком. А винтик, если он перестает крутиться, вывинчивают и выбрасывают за ненадобностью. Сказано — значит, будет сделано. Так было всегда. Так будет и теперь. Подавив последний огонь внутреннего сопротивления — с тем же ледяным, безжалостным самообладанием, с каким он когда-то учился терпеть боль, — Франсуа заставил себя вновь обрести невозмутимый вид. Лицо его разгладилось, плечи расправились, и лишь в глубине глаз, в самой их черноте, таился тлеющий уголек злости, который он не мог — да и не хотел — гасить до конца. Он склонил голову в почтительном, хоть и чуть более резком, чем требовалось, поклоне. — Будет сделано, — произнес он глухо, и два этих коротких слова прозвучали как приговор. Непонятно только кому — ему самому или этой дрожащей в кресле девчонке. Его Превосходительство недовольно качнул головой — коротко, отрывисто, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — То-то же, — бросил он и, не удостоив Франсуа больше ни единым взглядом, повернулся к девочке. Властным, повелительным жестом — тем самым, каким командующий на плацу подзывает к себе солдата, — Его Превосходительство приказал ей подняться. И она подчинилась. Медленно, неуверенно, на подгибающихся, ослабевших от долгого сидения ногах, она встала с кресла и замерла, маленькая и щуплая, посреди огромного, давящего своим величием кабинета. Платьице на ней висело мешком, плечи были напряжены, а руки — тонкие, смуглые, с обломанными ноготками, — безвольно повисли вдоль тела. Франсуа снова окинул взглядом эту несуразную, нелепую фигурку. Ни грации, ни осанки, ни того особого, врожденного изящества, что он привык видеть в парижских гостиных. Дикая. Неотесанная. Сырой материал, с которым предстояло работать. Он поморщился про себя. — Она хоть понимает по-французски? — спросил шпион, не скрывая скепсиса в голосе, прежде чем Его Превосходительство успел заговорить. — С нашей речью, — ответил тот с легкой, почти неуловимой усмешкой, — ей только предстоит познакомиться. «Прекрасно…» — мысленно процедил Франсуа, и в этом единственном, полном ядовитого сарказма слове выразилось всё его отношение к происходящему. Мало того, что дикая. Так еще и немая — для него, во всяком случае. Он уже хотел было сухо осведомиться, как прикажете с ней общаться — жестами, быть может, или рисунками на грифельной доске, — но Его Превосходительство, не дав ему и рта раскрыть, сам обратился к девочке. И обратился на ее родном языке — на греческом, которым владел хоть и с ощутимым французским акцентом, но достаточно бегло, чтобы быть понятым. — Как тебя зовут, дитя? — спросил он, и голос его, только что стальной и не терпящий возражений, смягчился ровно настолько, насколько это вообще было возможно для человека, привыкшего повелевать. Девочка вздрогнула, услышав знакомую речь из уст этого грузного, важного господина. Она помешкалась, переступила с ноги на ногу, теребя пальцами край своего рукава, и наконец, не поднимая глаз, пробормотала едва слышно: — Айсу… Голосок у нее был тихий, слабый, словно шелест листьев, и в нем дрожала плохо скрытая робость. — Неверный ответ, — отрезал Его Превосходительство жестко, и девочка съежилась, будто ожидая удара. — Это имя осталось в прошлом. Там, откуда тебя привезли. Здесь и сейчас у тебя его нет. А новое имя — как и новую судьбу, — он сделал многозначительную паузу и указал на Франсуа, неподвижного, мрачного, словно каменное изваяние, — тебе дарует твой наставник. Франсуа, до сего момента безучастно наблюдавший за этой сценой, мысленно закатил глаза. «Ну разумеется. Теперь я еще и крестный отец», — пронеслось у него в голове, но вслух он, разумеется, не произнес ни слова. — Ты будешь слушаться его во всем, — продолжал Его Превосходительство тем же командирским, не терпящим возражений тоном, каким раздавал приказы своим агентам. — Учиться прилежно, старательно, не щадя сил. Чтобы стать верной, преданной подданной французской империи. Чтобы оправдать доверие, оказанное тебе. Поняла? Девочка, глядя на него снизу вверх своими огромными, полными слез глазами, лишь молча кивнула. Она не поняла и половины из того, что он сказал, но инстинкт — тот самый, что помогал ей выживать на улицах, — подсказал: с этими людьми не спорят. Им подчиняются. Его Превосходительство, удовлетворенный, повернулся к Франсуа. — Я отпускаю вас, де Шагран, — произнес он, и в голосе его, прежде стальном, послышалась почти что отеческая нотка. — Надеюсь на вас. Не разочаруйте. С этими словами он легонько, но настойчиво подтолкнул девочку в спину, и та, сделав несколько неуверенных шагов, оказалась рядом с Франсуа. Близко. Слишком близко для его комфорта. Она едва доходила ему до пояса. — Будет сделано, — повторил Франсуа всё ту же короткую, как удар клинка, фразу. Он чуть поклонился на прощание и, бросив девочке короткое «Идем», направился к выходу. Тяжелая дверь кабинета отворилась, и он ступил в полумрак длинного, уходящего в бесконечность коридора. За спиной послышались тихие, семенящие шаги — она поспешала за ним, боясь отстать. Они шли по коридору. Франсуа — впереди, прямой, словно острие шпаги, не оглядываясь, не замедляя шага. Девочка — позади, в своем мешковатом платьице, едва поспевая за его широкой, размашистой поступью. Он уже обдумывал, каким образом организовать ее быт, к кому приставить для начала, пока сам он будет занят действительно важными делами, как вдруг… Вдруг он почувствовал, как его ладони, той, что была обращена назад, коснулось нечто маленькое, теплое, почти невесомое. А затем это нечто ухватилось за его пальцы и сжало их с той доверчивой, бессознательной цепкостью, на какую способны лишь дети. Франсуа вздрогнул. Вздрогнул всем телом, будто от удара электрического разряда, и резко, порывисто метнул взгляд вниз. На него, задрав голову, смотрели два огромных черных глаза. Те, что уже однажды встретились с ним в полумраке кабинета. Теперь же в них не было страха. В них было что-то иное, чему он пока не мог или не желал подобрать названия. Франсуа нахмурился. Темные брови его сошлись к переносице, образовав суровую, грозную складку. Первым порывом — самым естественным, самым привычным — было выдернуть руку. Резко, безжалостно, не считаясь с чувствами этой дерзкой малютки. Выдернуть и отчитать ее — холодно, жестко, так, чтобы навсегда запомнила: к нему нельзя прикасаться. Нельзя без спроса. Да и вообще — нельзя. Никому и никогда. Но он… ничего не сделал. На миг — на один лишь краткий, почти неуловимый миг — внутри у него что-то кольнуло. Словно призрак прошлого, давно забытого и старательно похороненного под тяжестью лет, вдруг всколыхнулся и подал голос. Что-то совсем знакомое, почти родное, от чего его сердце — давно очерствевшее, заледеневшее, а может, его и вовсе там не было, — пропустило удар. Но лишь на миг. Тень всколыхнулась и так же быстро испарилась, развеянная холодным ветром рассудка. Нет. Ничего. Просто игра воображения. Просто усталость. Просто… На сей раз он позволит ей держать себя за руку. Пусть. В конце концов, эта дорога не будет долгой. А после — обязательно отчитает. Строго, как и подобает наставнику. Чтобы знала свое место. Чтобы не смела больше никогда, ни при каких обстоятельствах… Так они и шли по длинному, гулкому коридору, озаренному тусклым светом редких масляных ламп. Странная и нелепая пара, которая сама еще не ведала, насколько крепко свяжет их судьба.