Слёзы Края

Хатшепсут держала девушку за кисти. В удивлённых глазах не было злости — только растерянность. Раанет плакала и смотрела в ответ. Они стояли так несколько минут. — Прости, — девушка прошептала и склонила голову. — Ты..? — Для меня это никогда не было шуткой, Хатшепсут, — ещё одна слеза скатилась вниз. — Я всегда искренне тебя любила. Всегда... Пальцы разжались, и руки Раанет обречённо опустились вниз. После она накрыла ими своё лицо, скрывая боль. Она ожидала ярости, наказания или изгнания — всего, что мог за собой повлечь такой необдуманный поступок. Но вместо этого ощутила прикосновение мягкой тёплой кожи — Хатшепсут обняла её. И, стоя посреди царских покоев, она склонила голову ей на плечо и вдыхала аромат розового масла и кифи. — Не отвергай меня, прошу, — она прижалась сильнее. Хатшепсут не знала, что думать. Пыталась разобраться в собственных чувствах. Но годы правления оставили лишь холодную ясность: испытать любовь означало дать слабину, сдаться. Или это касалось мужчин? В их век любовь к мужчине была разрушительной. Она стирала границы гордости и силы, превращала женщину в невольную игрушку судьбы. Но перед ней стояла Раанет — тонкая фигура трепета, нуждающаяся в защите. Она стала больше, чем слугой, больше, чем безликой маской. Этого было недостаточно... — Не делай так больше, Раанет, — пальцами она нежно убрала влагу с её щёк. — Мы не можем... Девушка дёрнулась и резко отстранилась. Она вспыхнула, взяла себя в руки, и лицо её стало непроницательным. Это больно отозвалось в груди. — Прости меня, госпожа, — Раанет склонилась. — Нет, Раа... — Я перешла границы дозволенного. Больше это не повторится, — ледяные глаза смотрели сквозь. — Позвольте мне уйти. — Раанет, я не хочу терять в тебе подругу. — И не потеряете, — слабая усмешка сквозь печаль. — Я останусь верной. Ничего не изменится, просто... — она замолкла на минуту, размышляя. — Сейчас мне нужно уйти. — Хорошо, — неуверенный ответ прозвучал быстрее, чем велело сердце. Миг — и девушка исчезла, оставляя за собой незаполнимую пустоту. Она шла по тем же, омерзительно пустым коридорам. От стен разливалась соблазнительная музыка, напоминая о тех людях, которые не знали горя безответной любви. Хуже всего — что Раанет ненавидела себя в этот момент: свои мысли, противоестественные чувства. Всё было бы иначе, если бы она знала, что Хатшепсут не осуждает её. Неизвестность становилась тяжёлым грузом, который давил на грудь. Раанет перебирала в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждый намёк — и всё казалось ей недостаточным, чтобы надеяться. Попытки что-то изменить казались тщетными. Возможно, единственный выход — отказаться от надежды. От чувств. От самой себя. Видимо, оставалось лишь одно — смириться. И это было единственное правильное решение. Полна решимости всеми силами потушить свои чувства, Раанет начала угасать, превращаясь из цветущего цветка музыки и счастья в бездушную статую. Выполнять свой долг, быть верной и больше никогда не позволить этой боли разрушать её сердце. С такими мыслями она проведёт остаток вечера и ночи, ляжет спать — и проснётся утром совсем другим человеком. *** Прошло несколько дней, и всё изменилось. Раанет остыла. Её непроницательное лицо ничего не выдавало. Вежливые улыбки не облегчали смуту, которую чувствовала Хатшепсут. Но гордость не позволяла ей тревожиться. Она держала осанку, сохраняла лицо, делала вид, что всё осталось по-прежнему. Обе играли в эту опасную игру — надеясь, что молчание сохранит то, что уже начинало рушиться. Дни текли, словно вязкий мёд. Сплетни, тайные разговоры, утомлённые взгляды. Особых случаев не было, и в сердцах селилась скука. Особенно в тех, которые были лишены страсти и счастья. Сегодня пустыня дышала по-другому. Воздух был наполнен влагой, и каждый вдох обжигал, как пар в бане. Над горизонтом застыл багрянец, обещая редкий, почти священный ливень. Тела, покрытые маслом, блестели в тени шатра, красным цветом. Оливковая кожа Раанет покрылась нежной испариной, словно сама ночь касалась её губами. На ней — лишь золотая набедренная повязка, мягко обвивающая её бёдра, отягощённая украшениями, которые звенели при каждом плавном движении. Она танцевала в центре круга, окружённая другими танцовщицами — но никто не видел их. Только её. Руки изгибались, как змеи — медленно и притягательно. Пальцами она перебирала в воздухе мнимые струны. Её силуэт приглушённо освещался пылающим огнём. Лёгкая улыбка алых губ сводила с ума мужчин, а полуприкрытое тело будоражило воображение. С прозрачного лифа свисали светящиеся украшения. Их блики отражались на лицах, привлекая. Они двигались на ней в такт музыке. Хатшепсут сидела напротив, притворяясь отстранённой. Возле неё — очередная фаворитка, тонкая, податливая, жаждущая ласки и власти. Она изо всех сил старалась пленить фараона. И Хатшепсут, на миг, позволила себе втянуться в эту игру... Но её взгляд вдруг заметил: пальцы Раанет скользнули по её телу — мягко, неторопливо, будто исполняя чью-то запретную фантазию. И ладони медленно скользили по талии, вверх, юркнули под лиф, снимая и так мало что прикрывающую ткань. Миг — и Раанет ощутила прохладу ночи на своих сосках. Музыка усилила темп, позволяя девушке утонуть в сумасшедшем вихре танца. Её ладони обхватили грудь — нежно, с тоской, с наслаждением. Бёдра двигались в ритме, без стыда и страха, извиваясь, как гибкая ива под порывами ветра. Она склонялась назад, открывая себя миру, не стыдясь. Мужчины шептались, напрягались, вожделели. Они привыкли к телам, привыкли к оголённым танцовщицам. Но Раанет оставалась закрытой лилией. До этой ночи. И лишь когда её руки скользнули к повязке на бёдрах — в обещании, что-то изменилось. Музыка затихла, и Раанет, будто опьянённая, вдруг проснулась, широко распахнув глаза. Перед ней стояла фараон с поднятой рукой. Хатшепсут выглядела яростно… и пылающе? Её глаза непрерывно смотрели на девушку, заставляя ту замереть на месте. Раскрасневшееся лицо выдавало волнение. Впервые за эти дни Раанет что-то почувствовала. Укол страха. Тонкую, тревожную дрожь. Хатшепсут резко сошла с пьедестала и направилась к ней. Схватила за руку — крепко, властно — и повела за собой. Среди придворных пронеслась волна смятения. Удивление и зависть буквально влетели им в спины. Но Хатшепсут шла так быстро, что Раанет едва поспевала за ней. Мгновение — и дверь захлопнулась за их спинами. Девушка влетела в покои. Злой, тяжёлый взгляд метнулся к ней. Раанет не понимала этой ярости. Как и сама Хатшепсут не понимала внезапной, обжигающей ревности. — Не смей больше этого делать! — голос резкий, почти хриплый. — Ты моя шпионка, а не шлюха! — Не знала, что для этой роли нужно держать целомудрие, — голос Раанет стал колким. Её раздражало такое поведение. Она бесстыдно развела руки: — Это моё тело. Могу оголять, отдавать и продавать его, если захочу! Хатшепсут резко приблизилась, властно беря девушку за плечо. — Нет. Ты — моя слуга. И это тело тоже принадлежит мне. Я могу выгнать тебя на улицы, умирать в грязи, если ослушаешься. И у тебя не будет на это никаких прав. — Я думала, мы подруги, — последовал горький, почти шепчущий ответ. — Думала, что в этом случае тебя не должны волновать такие мелочи. Ни то, что я делаю, ни то, с кем сплю. — У тебя есть мужчина?.. — в голосе Хатшепсут проскользнуло удивление. Но хуже всего было то, что она почувствовала боль. Резкую, колющую. Как рану. — Женщина, — с едва заметным злорадством склонила голову Раанет. Она хотела её позлить. Хотела толкнуть Хатшепсут за грань. Хотела внимания. — Ты не можешь… — Могу, — коротко, уверенно. — Ведь если ты не можешь любить меня… — она прижалась всем телом, позволяя Хатшепсут ощутить тепло груди, её мягкость, изгибы. — То кто-то другой обязан это сделать. Тихий, почти ласковый шёпот вывел повелительницу из равновесия. Глупо было делать вид, что ещё не всё потеряно. Она уже утратила контроль. Позволила чувствам взять верх. И теперь, чувствуя соблазнительный запах полуголой девушки , жаркое дыхание, шелковистую гладь чужой кожи — по телу разливалось густое, словно мёд, тепло. Оно стягивало грудь, тяжело нарастая где-то глубже, ниже… Едва не задохнувшись в этом вихре ощущений, Хатшепсут напряглась, изо всех сил цепляясь за последние остатки самообладания. Пока не почувствовала — сладкое, мягкое прикосновение к своим губам.