Завтрак на Сатурне

ХХ мая ХХХХ г.

Я не сдержался. Вот черт.

***

За инцидентом в лодке тянется длинная вереница последствий. Оставшимся веслом приходится рулить по очереди, что расходует уйму усилий. Пока я мучаюсь, борясь с течением, подкрадывается совесть. Она у меня есть, вопреки расхожему мнению. Совесть намекает, что я виноват: сам напортачил и вспылил почем зря. Справедливости ради, небольшой психоз — это защитная реакция. Чем еще крыть потенциальную ругань? Ведь Чанбин должен был разозлиться и наорать. Другой на его месте назидательно пизданул бы веслом. Кто же знал, что этот уникум пустится в утешения. От стыда я гребу активнее. По дороге в штаб никак не удается выдавить из себя извинения. Все некстати. Мы оба еле дышим. И без того изнуренные физической нагрузкой, ковыляем с поклажей наперевес. Я держу ухо в остро: во избежание встречи с чужаками. Чанбин жалуется, что улицы назло удлинились. Вокруг — беспросветная тьма. Обстановка не располагает просить прощения. Добравшись и радостно скинув ношу, я опять упускаю возможность. Чанбин исчезает в своей норе, и нет ему никакого дела до моего раскаяния. Внимание отвлекают изменения, произошедшие в наше отсутствие. Например, вещи Чонина, облюбовавшие вторую половину комнаты. Друг поправился и понемногу осваивается в вертикальном пространстве — в основном под чутким надзором Чана. Тот учит его мастерить силки на мелкую живность. Благодаря Феликсу восстановлена работа генератора. Отныне свет есть везде, хоть его и положено экономить. После неудачной попытки нырнуть волосы высохли быстро. Так же быстро прикатывается финальный вагончик последствий. Довольный щедрым уловом, Минхо потрошит рыбу. Она будет замаринована и расфасована для длительного хранения. Я сижу, прислонив к щеке кружку. Нож приглушенно шкрябает по чешуе. Размазываются контуры сотейников, плывут половники на гвоздях. Нетипично даже для переутомления и недосыпа. Чай давно остыл, а горячий — мой лоб. Простуда настигает, невзирая на старания Чанбина от нее уберечь. Изначально кажется, что стоит отлежаться денек — и я как огурчик. Но что-то идет не по плану. Температура не спадает. Полумертвое состояние задерживается, превращаясь в хворь посерьезнее. Из-за микробов, танцующих канкан вокруг моей постели, Чонина снова выселяют. Его иммунитет не окреп, рисковать нельзя. Так что я валяюсь на карантине, как чумной дохляк. Редкие посетители — строго в масках. Доставив жаропонижающее, Феликс не торопится уходить. Он сидит в позе лотоса и вертит кубик Рубика. В хижине Уёна пылился такой. Так вот зачем Чанбин спрашивал, нужна ли ему игрушка. Феликс щебечет что-то про аллергию на лактозу. Болтовня ничуть не мешает сборке головоломки. Посередине выстраивается белый крест. Пара мгновений на кашель. Сочувственный вздох. Пальцы ловко тасуют цветовые фрагменты до однородных граней. Все смешивается — процедура повторяется заново. Я массирую виски в тщетном стремлении изгнать мигрень. Значит, он получил уже второй подарок от Чанбина. Оно и понятно. Феликс очень симпатичный. Не то что я: лежу в соплях, весь распухший, не человек, а картошка пюре. Чанбину точно нравятся его длинные локоны. А у меня отросли неопрятные темные корни, и нет перекиси, чтобы это исправить. Безобразие. Иногда мне жутко не хватает моего хвоста. Очевидно, с ним я был привлекательнее. Помимо прочего, Феликс дружелюбный и общительный — вот они и нашли друг друга… Мозг вытекает кипятком через уши. Уткнувшись в подушку, я проваливаюсь в пучину небытия.

ХХ мая ХХХХ г.

Почему во всем районе закончился парацетамол — вопрос на миллион. Надоело его задавать. Из плюсов: возможно, во мне умирает бизнесмен. Выторговал аж семь батареек за форель. А в дополнение к новенькому веслу отстегнули пакет сухого молока. Есть одна идейка, куда это добро использовать. Наметил маршрут на завтра. Поищем с Чаном обновки для новеньких. Надеюсь урвать что-нибудь потеплее.

***

Кое-где шелушатся стены, облетая крохотными чешуйками. Освежить бы их и разбавить унылую серость. Аж руки чешутся от предвкушения. Неожиданно, что желание творить воскресло после прошлой трагедии. Меня тогда потянуло заполнить пустоту над койкой. Корпел часа четыре. Кудрявые лозы винограда расцвели на штукатурке — свежие и точь-в-точь живые. Спелые грозди в обрамлении узорчатых листьев. Это светочувствительная культура, выращивать которую теперь невыгодно. Но раньше я безумно любил виноград. Шедевр красовался около получаса. Потому что явился командир и закатил скандал. Якобы, в мои обязанности входила охрана базы, а не самовольная живопись. И краску, предназначенную для маскировки, запрещено было трогать. Конечно, он был прав. Но не полностью. У нас ведь ничего не украли. К тому же, на рисунок истратилось меньше четверти банки. Мои пререкания навлекли новую лавину ярости. Взбешенный лидер заставил все отмывать. Я стерпел. Но в душе затаилась обида. Немногим позже той самой неприкосновенной краской были облиты командирская кровать, половицы и зеркало. Остатков хватило с лихвой. Болотно-грязная абстракция — уникальный образчик искусства. Знатоки охарактеризовали бы замысел так: «автор уже далеко, но надеется, что ты, черствый мудак, проклинаешь его, корячась и оттирая это». В настоящем картина совершенно иная. Феликс подхватывает инициативу и обещает раздобыть материалы. И вновь я продираю веки. С каждым разом свечи уменьшаются на несколько сантиметров. Никто не подложил блюдце. Разноцветные лужицы воска текут по тумбочке. Вокруг колышутся безликие тени. В момент просветления они складываются в лисьи черты. Чонин все же заглядывает — тайком. Он кладет на одеяло контрабанду: две шоколадные конфеты. Одну я глотаю чуть ли не с оберткой. Толку ноль: вкуса почти не ощущается. Вторая припрятывается до лучших времен. Будет обидно потратить ее и не отличить от пластилина. Скомканная салфетка катится по полу. Пот течет ручьями. Вечная полудрема — реальность переплетается с грезами. Где-то за преградами стен бушует ссора. Протяжное эхо стелется по коридору, тревожа периферию сознания. Претензии сливаются в кашу, но громогласная интонация узнается легко. Чанбин не навещает мой изолятор. Хочется верить, что он занят, а не возненавидел меня. Минхо — наоборот, ходит ответственно, как на работу. Судя по количеству проверок жизнеспособности, он трудится на износ. Мне меняют дозировку таблеток. Отпаивают настоем имбиря. Подают миску с целебным бульоном. Организовывают холодный компресс. Матери собственных детей так рьяно не выхаживают. — Выкарабкаешься. И не таких тварюг на лапы ставил. На тумбе появляется новая партия конфет. Постоянно забываю, что тут незачем ныкать сладкое. Прислонившись к косяку двери, Минхо молча наблюдает. Я — по-прежнему картошка пюре. Соображаю со скрипом. — Ну, чего уставился? — я сиплю загробным тоном. — Жалко тебя, дурака. Что еще за выходка температурного бреда. Под кожу пробирается озноб. Тело ломит, будто меня отпинали толпой. Хотя нет, толпой все-таки травматичнее. Плачевный опыт не даст соврать: ребра, бывает, фантомно болят. Так или иначе, мне плохо. Ноют даже луковицы волос. Когда болеешь, ужасно неприятно быть собой. Мне снится океан. Лазурные волны рассекает гигантский белобрюхий кит. Оттолкнувшись ластами, он допрыгивает до небосвода и обнажает острозубую пасть. Клац! Пройдоха-кит проглатывает солнце. Вот в чем смысл. Скоро воришка выбросится на побережье. Тогда солнечные лучи согреют планету вновь. Тихое шуршание выдергивает меня из сонного зазеркалья. На циферблате тикает час ночи. Налитая свинцом голова еле поворачивается. Кто-то копошится в моем рюкзаке. Крепкий торс с широкими плечами и плавной линией талии. Маски нет — ни обычной, которую он натягивает в городе, ни медицинской, обязательной для посещения моей палаты. — Ты настоящий или нет? Вздрогнув, посетитель оборачивается — увы, и правда бледный призрак. Жажда увидеть Чанбина довела разум до галлюцинаций. Впрочем, раз уж затесался двойник, ему ничего не будет стоить… — Иди сюда. — промямлив, я перекатываюсь на бок и выставляю вперед лапу. Он подходит — перечеркнутая бинтом ладонь ложится на мою. Решимость подскакивает к воспаленному горлу. Если не выдам сейчас, потом опять будет боязно. — Извини за то, что распсиховался на реке. Недосып, помутнение рассудка, или не знаю, что стряслось. Я не такой на самом деле… На самом деле, я гораздо хуже. Но достоинство нужно держать, игнорируя тот факт, что от тысяч падений оно растрескалось и извалялось в грязи. — Верю. — Чанбин поглаживает мою кисть большим пальцем, — Не заморачивайся. От плохого настроения никто не застрахован. Тем более, солнца мало, сказывается авитаминоз. Я вон на днях такую истерику выкатил! После патруля заварил себе лапшу и отлучился сполоснуться — минут десять максимум. Бегу обратно, глотаю слюни в нетерпении, — а там уже ни крошки. Минхо нагло дожевывает и оправдывается, что случайно. Ага. Целую тарелку случайно сожрал. От его ворчания на лицо невольно закрадывается улыбка. Внутреннее напряжение наконец отпускает. Я слегка сжимаю прохладную пятерню. Ума не приложу, как его ногти могли показаться опасными. Да, заостренные, но у домашних любимцев тоже есть коготки. Очень даже безобидный, аккуратный вид. Не отнимая руки, Чанбин присаживается на корточки. — Представляешь, — заговорщически шепчет он, — Ошибка снесла яйцо. В отражении зрачков теплится хрупкое пламя. Золотой отблеск единственной выжившей свечки. Гипнотическое зрелище. — Птенец же… не вылупится, да? Губы растягиваются в раздосадованную черточку. Проступает ямка на щеке — почему-то лишь на одной. — Не-а. Без петуха не получится цыплят. Я глубокомысленно мычу, словно это великое открытие. — Ну ладно. Зато получится яичница. Фитилек догорает. Засуетившись, Чанбин на ощупь пробирается к выходу. До ушей долетает пожелание скорейшего выздоровления. Погладив меня по макушке, махровый голос тает в сизой дымке.

ХХ мая ХХХХ г.

Я едва не выдал себя. Он действительно чутко спит. Бедняга. Казалось, я смертельно вымотался за эти дни. Но он улыбнулся — и я почувствовал, что могу сдвинуть горы.

***

Две недели, отведенные моей надежде, давно истекли. Сатурн до сих пор светится. Может быть, дело в том, что я редко включаю его. Перетертый корнеплод эволюционирует до личности — еще не полноценной, но уже способной вылезти из кровати. Температура отступает. С осознанием себя и окружающий мир приобретает яркие краски. Причем буквально: Феликс откопал в закромах коробку с обломками мелков и восковых карандашей. Поэтому теперь, запакованный в толстый шерстяной свитер, я наслаждаюсь свободой творчества. По серой стене разливается океан. Подсвечивая кусочек за кусочком, я оживляю его. Вокруг вырастают рифы: пестрые гребни кораллов и мириады морских цветов. Задорно снуют стайки мелких рыб. Мимо флегматично проплывает скат, задевая щиколотку плавником. Кончики пальцев обводят гладкие створки ракушек. Я погружаюсь глубже. Ступни вязнут в мягкой илистой земле. На дне похоронена разбитая мачта. Губчатые щупальца обвивают ее, точно рождественская мишура. Каюты пусты. Световая рябь проходит по лоскутам паруса и подранным сетям. Морские коньки водят хороводы под досками. Затопленное судно стало для них новым домом. Водоросли, опутавшие икры, отпускают с неохотой, когда я двигаюсь дальше. Шум прибоя гудит в ушах. Нарастает печальный вой. В песчаной яме — белый кит, превышающий по размерам все остальное. Чудовище из сновидений бьет массивным хвостом. Солнце отсвечивает красным шаром в его животе. Попытка заговорить с громадиной проваливается. Вместо слов изо рта к поверхности поднимаются пузырьки. Вытянув руку, я замечаю перепонки между фалангами. Вместо кожи переливается жемчужно-белая чешуя. Прикоснувшись к скулам, ощупываю прорези жабр. Я — часть этого, и, видимо, довольно давно. Фантазийную завесу разрезает скрип двери. Гул резко стихает. Подводная вселенная расплескивается по полу. Вновь надоевший электрический свет, подвальная комната и самый обыкновенный я. — Ого! Я планировал тебя удивить, но ты действуешь на опережение. Красота! Чанбин внимательно изучает стены, расчерченные белым мелом. Эскизы далеки от амбициозного замысла. Всего лишь мультяшные наброски, с которыми бы и ребенок справился. До «красоты» их доводить еще несколько дней. — Как раскрасишь — будет абсолютно волшебно. Ваш уголок теперь самый креативный. Ты, кстати, видел анатомические атласы у Минхо? Они не для обучения висят. Феликс граффити под ними спрятал. Он пытался придать комнате индустриального духа, но вышла какая-то ночлежка для бездомных. Запах краски потом еле выветрили. Невразумительно хмыкнув, я тянусь к тому, что мне принесли. Жестяная плошка непривычно холодит ладони. Удивить у Чанбина удается не меньше. Внутри — мороженое. Видно, что старался поровнее, но без черпака шарики вышли кособокими. Они посыпаны стружкой шоколада — он что, обкорнал батончик? Изобретательно. — Мне можно? — округлившиеся глаза взывают с мольбой. — Да, по словам Минхо, твой грипп на той стадии, когда холодное даже полезно. Сужает сосуды, или вроде того… Трясущиеся пальцы подносят ложку к губам. Вместе с мороженым тают сожаления о том, что пришлось вернуться в реальность. Вкус сливочно-ностальгический. Навевает воспоминания о лете, мыльных пузырях в парках аттракционов и теплой маминой руке. Тогда не существовало проблемы страшнее сломанной застежки на сандалике. И все казалось выше и значительнее. Не отрывая взгляда от схематичных кораллов, Чанбин раскрывает рецепт: сухое молоко, сгущенка и желток. Первое яйцо Ошибки пожертвовали на десерт. От взбивания отваливалась кисть, но он упорствовал до победного. Смесь полдня застывала в морозилке — ее удалось подключить, поскольку общий генератор снова в строю. Минхо, как ни странно, согласился без уговоров: скорее всего, в качестве поощрения. Акция, очевидно, единоразовая. Я не силен в энергозатратах, но холодильники попадались мне только в выключенных режимах. Где-то на половине порции меня прошибает воспоминанием. «Мороженого принеси. С шоколадной крошкой». Поперхнувшись, я опускаю миску на колени. — Ты меня так подстебываешь? Из-за того, что я тогда съязвил? — Может быть. — беспечно бросает Чанбин, — А может и нет. В любом случае, это настолько вкусно, что если бы к нам ворвались мародеры, то я не отдал бы миску даже под дулом ружья. Воспользовавшись моментом, пока он не смотрит, я вылизываю тарелку. Продолжаю и когда оборачивается — давать заднюю уже поздно. Пусть думает, что я оскотинился. — Понравилось? — Чанбин озаряется лучезарной улыбкой, — Остатки разобрали, но как-нибудь повторим. Манеры его не волнуют, в отличие от возможности оставить свой след. Чанбин выбирает розовый мелок. Около актинии возникает круглое создание с пятачком, треугольными ушами и спиральным хвостиком. — Как же поросенок дышит под водой? — я подглядываю, вытянув шею. — Он морской… — Чанбин запинается, но не отступает, — Морская свинка. А вообще-то, ты прав. Просто закрась ее потом. Усевшись на край постели, он продолжает: — Я такую налепил однажды в тетрадь, вместе с высшим баллом. Потом ученики поголовно стали требовать свинку. Привыкли, что «отлично» идет с ней в комплекте. Успеваемость немного повысилась. Вскоре наброски обретают формы и обрастают цветом. Часть комнаты перевоплощается в океанариум. А свинка обзаводится шлемом для дайвинга. Она ведь никому не мешает.

***

В полночь я блуждаю по этажу неприкаянным привидением. Пока валялся в коматозе — отоспался на год вперед. Теперь находиться в кровати противопоказано. Поднявшись на кухню, я обнаруживаю, что не одинок в ночных бдениях. Керосиновая лампа освещает журнал дежурств и развернутую карту местности. На Чане — помятая футболка, впервые на моем веку. Отстегнутый протез валяется рядом. — Оправился, боец? — отвлекшись, Чан приветливо улыбается. Я шутливо отдаю честь и плюхаюсь на табурет напротив. — Ага. А у тебя опять бессонница? — Да нет. Так... — он неопределенно машет кистью, — Раздумываю. Вот как ты считаешь, стоит ли рисковать, если вероятность успеха совсем мизерная? — Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть вдвойне. — дежурно чеканю я, подперев щеку кулаком. Дилеммы такого рода меня не беспокоят. Обычно я сразу действую — времени на размышления просто нет. — Я никогда не умел рисковать. — вздыхает Чан, зачесывая челку назад, — Постоянно планировал будни до мелочей, аккуратно обходил острые углы. Был убежден, что приложу усилия — и все получится. А если не получилось — значит, плохо старался. Из года в год одно и тоже. Галочка за галочкой. Монотонное существование. А потом в списке покупок осталась только пачка сигарет, и я понял, что зависимость — единственное, что держит меня в жизни. Неожиданное откровение. Сейчас Чан кажется несгибаемым. Трудно поверить, что когда-то апатия и его саданула по хребту. — Не видел, чтобы ты курил. — Я бросил. Как раз после апокалипсиса. — Чан вертит карандаш в пальцах, — Символично, не находишь? Прежней жизни нет. Меня там больше ничего не держит. Казалось, это станет концом, но судьба распорядилась иначе. В новом мире мне повезло найти якорь поувесистей. Он явно наслаждается тем, как философски это вывернуто. Я решаю разбавить сентиментальную атмосферу. — Ты же умеешь собирать автомат? — Конечно. И с протезом приноровился. — он мигом оживляется, — Научить? У меня винтовка в шкафу. Иногда полезно шокировать людей, которые не ждут от тебя многого. Чан, скорее, свыкся с амплуа наставника, а не недооценивает, но не упускать же шанс. — Между прочим, в своем подразделении я был одним из лучших. На слово он не верит — приходится проиллюстрировать на практике. Гордо подхватив автомат, я щелкаю по магазину, отсоединяя его уверенным жестом. Через пару секунд суровая правда вгоняет меня в краску. Навык чересчур замылился. Я путаюсь с патронником и торможу. Результат, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Тем не менее, жалкие потуги не обходятся без похвалы. Пристегнув протез обратно, Чан устраивает мастер-класс и поправляет мои ошибки. Затем, отложив оружие, хлопочет над банками с травами. Закипает чайник. Над стаканами клубится пар. В аромате — мелисса, ромашка и что-то третье, неопознанное. Тревога шевелится под ребрами — на какую-то долю секунды. Зачем ему сыпать яд, если под боком лежит винтовка? Подозрительность едко шепчет: чтобы избавиться тихо, не перебудив остальных. Я напоминаю ей, что эти люди спасли Чонина и выхаживали меня, не потребовав ничего взамен. Искоренять старые привычки сложно. Обругав себя за заминку, я отхлебываю вперед Чана. — С чем чай? — Все тебе расскажи. — жеманничает он, — Семейная тайна! Несколько часов кряду занимают байки из армии. Кто бы мог подумать, что такое покажется мне любопытным. Мы расходимся обыденно. На дежурное «до завтра» Чан ухает «до скорого, пока-пока». Я не придаю этому значения. Тем сильнее огорошивает утренняя новость. Обитатели склада скапливаются во дворе. Облокотившись о столб, Минхо флегматично жует хлеб. Чанбин меряет шагами улицу, пыхтя, как паровоз. Чонин — наравне со мной, — ничего не понимает. Феликс указывает на пустующее парковочное место под навесом. — Пока мы спали, Крис уехал. Скорее всего, на военную базу. У него там знакомые. О том, что я, возможно, поспособствовал его отъезду, я деликатно умалчиваю.

ХХ мая ХХХХ г.

Меня злит, что Чан свалил в одиночку. Вечно он берет на себя больше, чем следует.

***

В кладовке тихо вибрирует генератор. Чонин рыщет между стеллажей в поисках стремянки. Вооруженный материалами и изолентой, я корплю над поделкой. Щетка, подсаженная на длинную палку, становится шваброй. Нехитрое изобретение замечательно вычищает сор из вентиляции. Вцепившись в икры, Чонин подстраховывает меня снизу. — Не лезь глубоко! — друг нервничает, словно вытяжка — плотоядная, и вот-вот оттяпает половину меня. Мы меняемся ролями, и его колени, трясущиеся почти в судороге, намекают, что зря. Решив не играть с огнем, возвращаемся к прежней тактике: Чонин поддерживает, я — прогоняю грязь. С задания, впрочем, мы оба топаем пыльные, как плюшевые медведи, вызволенные с чердака, когда ребенок уже вырос. Копоть пробралась даже под маску. — Работнички! — по пути из ванной нас кликает писклявый возглас. Чанбин пристает к Чонину и сюсюкается, пытаясь поцеловать. Сдавленная объятиями жертва улыбается сквозь боль. Наверное, аналогичное страдальческое выражение встречает и мои приступы умиления. Чонин не в восторге от чужой тактильности. Кто от нее в восторге — так это Феликс. Он не против помять любого, кто попадается. Я попадаюсь редко. Из-за гриппа — да и нестабильного образа жизни в целом, — вес испарился. Лапать меня — все равно что по доске барабанить. Для обеих сторон неприятно. Легко догадаться, кто попадается Феликсу чаще всех. Если Чанбин проходит мимо и ненароком оказывается в его поле зрения — то и в руки угодит, с огромной вероятностью. Ну еще бы. Там есть на что позариться. Когда я невзначай интересуюсь, откуда взялась страсть к массажу, Феликс выдает, что обожает подкачанные тела. Какое совпадение. Совет да любовь. Для меня открывается новая локация: второй этаж. Во время ливней здесь журчит система сбора дождевой воды. Влага проходит многоступенчатую фильтрацию и копится в резервуаре. Ее используют для бытовых нужд. В дальних помещениях обнаруживается кое-что занимательное: аналог тренажерного зала. Вместо снарядов — бутылки с галькой и мешки с песком. Пара скамеек для отжиманий, ящики, ремни — черт знает, зачем. Ступая по облезлому коврику, я чувствую, как клетки тела наполняются мотивацией. Самоуверенность подводит. Честно постаравшись потягать хотя бы двадцатку, в конечном итоге я чуть не придушиваю себя. Виноваты ведра с дополнительным грузом. Они внезапно оказываются весом в тонну. Кряхтя и задыхаясь, я из последних сил отбрасываю штангу. Если бы выкарабкаться не удалось, на помощь я бы не позвал. Уж лучше умереть идиотом, чем попозже — со стыда из-за этого. Творчество снова утешает меня. Я обрезаю донышки бутылок и шлифую острые сколы. Использовать лампочки слишком затратно — вместо них в ход идут свечи. Закрепив стеклянные абажуры, я придирчиво изучаю светильники. Получилось неплохо, хоть и менее ярко, чем в рыбацкой деревушке. Закрепив один над своей постелью, а второй — над ящиком с обувью Чонина, я удовлетворенно отряхиваю ладони. Первым нововведение оценивает Феликс. Блондинистая макушка восхищенно купается в изумрудном свечении. Затем он обходит комнату и опустошает фонарики. Затолкнув батарейки в станцию подзарядки, Феликс бодро басит: — Концерт через десять минут, давай поднимайся. Мне приходит на ум, что ровно так же, как батарейки, он заряжает общее настроение. Феликс — солнечный лучик группы. Хранитель морали и командного духа. Он постоянно организовывает совместный досуг. За несколько прошедших дней была перепробована уйма занятий. Мы чертили диаграммы настроения: у Чанбина — синяя с вкраплениями желтого, у Чонина — преимущественно бирюзовая, моя пестрила всеми доступными цветами, а у Феликса — перемежалась оттенками фиолетового. Минхо же нарисовал какую-то морщинистую рожу в кружочке. Мы занимались медитацией: Чонин демонстрировал дыхательные упражнения, Феликс воодушевленно дышал, Минхо наслаждался перерывом от болтовни, Чанбин вырубился в разгар процесса. Я витал в облаках, и время пролетело незаметно. Мы играли в карты на домашние заботы: меня и Чонина наказали чисткой вентиляции. Затем я не смог отбиться от участия в приготовлении еды. Чанбин без единого козыря присоединился следом — и все ахнули, поскольку на кухне от него проку нет. За ним также закрепилась роль посудомойки на неделю. Феликс отхватил нитку с иголкой. Минхо чудом вышел сухим из воды. Интерактивы, призванные сплотить группу, все реже кажутся бесполезной пыткой. Воображение рисует страхи как облака, заслонившие солнце. Их нужно разводить руками сразу, стоит мыслям завернуть в негативное русло. Приглашение на концерт я принимаю с удовольствием. Баллады Чонина и аккомпанемент гитары — союз, заключенный на небесах. — У святоши талант. — заключает Минхо, когда мы выходим к его усатой армии после. — Однозначно. — без сомнений поддакиваю я, — Он солировал в церковном хоре. До сектантов, имею в виду. — Ты тоже молодец. Не отлыниваешь от активностей. На шелест целлофана кошки стягиваются из ниоткуда, как околдованные. Дымчато-серый оборванец трется об штанину. Жесткая шерсть колет пальцы. Минхо передает горсть сухого корма. Что-то мне подсказывает, что он включен в расходы наравне с человеческой едой. — Стало полегче засыпать? Я сконфуженно крякаю что-то между положительным и отрицательным ответом. Шерстяное сборище вокруг плотнеет. Перед каждой голодной мордой ссыпается угощение. Минхо оттаскивает жуликов, чтобы хватило всем. — До шести лет я ужасно спал. — упорядочив хвостатых, он откидывается назад, — Наслушался от других детей про монстра из шкафа — так вообще глаз сомкнуть не мог. — Боялся? — Хотел подружиться. Разузнать, каково ему там, ютиться без света. Одежду аккуратно складывал, чтобы не тесно было. Однажды даже печенье подложил — типа, как приманку. Все равно не сработало. Видимо, монстр был нелюдимый. Я улыбаюсь очаровательно-наивному выводу. Чувствую на себе испытующий взгляд. — Какое твое самое счастливое воспоминание из детства? Мама иногда водила меня в парк развлечений. Счастье там пахло сахарной ватой. Оно таилось везде — в контурах мелованных животных на асфальте, парило в радужных мыльных пузырях, плескалось в пруду и мигало в огнях гирлянд. Выходные с ней были желаннее праздника. Отправившись на боковую, я иду по длинному коридору, и мысли накатывают, разливаясь по бетону насыщенно-красными лужами. Есть другой ценный момент, которым я не смогу поделиться с Минхо. Не воспоминание — лишь затертый осколок прошлого. Помню, как впервые увидел рубиновое колье — оно лежало в шкатулке, подобно пиратскому сокровищу. Мне было около четырех, и уже тогда я обожал украшения. Помню бордовый блеск драгоценных камней на молочно-белой шее. Не возникало сомнений в том, что моя мама — особь королевских кровей, раз у нее есть такое красивое ожерелье. Я мерил его и сам чувствовал себя немножечко принцем. После моего рождения мы с мамой остались вдвоем. Не всегда гладко, но худо-бедно справлялись. Она часто оставляла меня под присмотром подруг или забирала с собой на работу. Я наблюдал, как она делает людям прически, подшивает принесенную одежду, готовит ланчи для других детей, моет полы. Казалось, ей просто нравилось пробовать новое. Казалось, любое занятие ей по плечу. Однажды среди ночи я очнулся от дурного сна. Прибежав в гостиную, застал маму в слезах. Кошмар мигом вылетел из головы. Взволнованный, я спросил, почему она плачет. Мама притянула меня к себе и крепко обняла. — Потому что я очень люблю тебя. Она солгала и одновременно сказала правду. Печальная суть некоторых событий проясняется, только когда ты оцениваешь их с взрослой точки зрения. Я хотел быть значимым — в масштабах целого мира. Мечтал, что вырасту, стану гениальным дизайнером и накоплю на белокаменный дворец для нас обоих. Как известно, все сказки подходят к концу. Моя завершилась на втором курсе колледжа. На горизонте появилось сгорбленное, каркающее существо под названием Болезнь. Она не спрашивает разрешения. Она приходит в твой дом — всегда не вовремя, — и забирает твоих близких. Без уточнения, сможешь ли ты жить без них. Ей безразличны усилия врачей, количество нулей на купюрах и горечь пролитых слез. Ей не важно, что ты не готов. Мама сгорела за полгода. Рубиновое колье я продал — и не прощу себя за это. Постепенно колледж выпал из расписания. Пришлось впахивать, чтобы погасить долги по кредитам. Из-за постоянной занятости оборвалась связь с друзьями, а увлечения были заброшены. Я поддерживал себя в приемлемом для работы состоянии и спал — на большее не хватало сил. Потом затяжная пауза на службу в армии. И снова опустевший дом. Понемногу ситуация выровнялась, но я так и не смог войти в колею. Не успевал за потоком времени. Будто бы пока я плелся позади, остальные бежали со всех ног. Наверное, смысл что-то делать просто потерялся. Яма, в которую я угодил, была коварной. Попытки выбраться из раза в раз оборачивались неудачей. Земля крошилась под пальцами сухим безжизненным песком. Я забыл, в какой конкретно момент должен быть счастлив. Из большого, долгоиграющего счастья, оно превратилось в частицы, кусочки кусочков, которые нужно искать, ежедневно прилагая усилия. Тогда я осознал, что испытывать счастье — благо. Обыкновенная, знакомая всем внутренняя гармония стала недосягаемой роскошью. Так что… Когда взрыв снес половину дома, я встрепенулся. Апокалипсис подарил мне шанс перезапустить игру. Теперь счастье — это каждый прожитый день. Под электрическим светом разглядеть эту истину оказалось проще. В глобальном смысле, хорошо, что все так сложилось. Я действительно обрел больше, чем потерял.

ХХ мая ХХХХ г.

Ну, я предупредил: если перепутаю волчью ягоду со смородиной, или наступлю в медвежий капкан, или меня обглодают койоты — виноват в этом не кто иной, как Бан Кристофер Чан. Минхо ответил, что королева драмы из меня не очень.

***

Проделывая отверстия в пластике, Чонин едва не дырявит пальцы. Я отбираю шило и посылаю его за тряпками — от греха подальше. Начитавшись книг, мой друг вдохновился идеей выращивания грибов. Сырые подвальные помещения — чем не лучшее для них жилище? На деле все оказывается несколько сложнее. Даже грибам необходимо хоть немного света. В жилые зоны не сунешься из-за риска развития плесени. А на втором этаже окна запаяны и заколочены изнутри. Чонин уговаривает Минхо пожертвовать одним из них. Хитрая комбинация из любознательных глаз и давления на жалость срабатывает. Гвоздодером я отрываю деревянную панель. За стеклом — черная бездна и пустынные дюны окраины. На горизонте рассыпаны светящиеся точки: чем ближе к центру города — тем больше скоплений отрядов. — А ведь где-то там — долбоебы, выгнавшие нас. — возникший рядом Чонин вглядывается в темноту. — Надеюсь, с тех пор никто не смущает их разговорами после отбоя. — саркастично отмечаю я. — И все складывают обувь по линеечке. — А в картах ни единой помарки! От ушата помоев, вылитого на врагов, на душе теплеет. — Спасибо, что забрал меня сюда. — вдруг вздыхает Чонин, — Ребята такие замечательные. Рядом с ними я ощущаю себя дома. Не могу похвастаться тем же, но активно стремлюсь к этому. Я устраиваю беспорядок в волосах Чонина — чтобы не ослаблял бдительность, — и перекручиваюсь на пятках. — Компост намешал? Грибы — штука неприхотливая. Для питательной среды годится всякий мусор: опилки, солома, кофейная гуща, зола. Оба контейнера располагаются в углу. Температура здесь достаточно комфортная, но на всякий случай мы оборачиваем ящики кусками ткани. Осталось раздобыть главное — споры. Сушеные лисички, предложенные Минхо, не подходят. Так что мы прерываемся на размышления и обед. На столе лежат четыре тарелки. Пятой все не появляется — как и того, кто должен нетерпеливо постукивать по ней ложкой. — Чанбин на охоте, его не будет. — поясняет Феликс, нарезая ветчину. — В смысле? — резко развернувшись, я чуть шею не выворачиваю. — В прямом. Обычно Чан ходит, но поскольку его нет, подменяет Чанбин. Ты не слышал, он тут жаловался с утра? Я сердито подтягиваю приборы. — Тоже мне напарник. Ушел без меня. Бедные легкие уже не помнят запах свежего воздуха. Длительное пребывание в замкнутом пространстве плохо сказывается на моем организме. Скоро атрофируются мышцы. Растеряю спринтерские навыки — и мне кирдык. — Ты полностью здоров. — в диалог вклинивается третий голос, — Поешь и беги на подмогу, если неймется. Сегодняшний Минхо — безупречный образец гуманизма и добродетели. Просияв, я напихиваю бутерброды за обе щеки и спешно заливаю их супом. Наконец-то! Промчавшись по коридору, я едва не сшибаю Ошибку. Она встревоженно кудахчет вслед — вероятно, материт меня на курином языке. Залетев в комнату, я на ходу скидываю футболку со штанами. На прошлой неделе кто-то приволок мешок одежды с патруля. Большую часть разделили мы с Чонином, как самые нуждающиеся. В куче откапываются добротные непромокаемые брюки. Толстовка с ворсом великовата, но лучше так, чем наоборот. Перепроверив снаряжение и насовав в карманы мелочевку, я выдвигаюсь в путь. В гаражах разногласия: бешеные собаки огрызаются друг на друга. Накинув капюшон, я вприпрыжку огибаю склад и беру курс в сердце леса. Лямки рюкзака приятно оттягивают плечи. Узкая тропинка разветвляется под подошвами. Я настолько соскучился по свободе, что наслаждаюсь каждым шагом. Природа окутывает холодной свежестью. Высокая поросль щекочет кончики пальцев. Желтый луч света блуждает между корнями, выхватывая из темноты очертания шляпок. Согласно инструкции Чонина, искать надо полевые шампиньоны и вешенки. Они не капризные, точно приживутся. Грибы, хоть сколько-нибудь схожие с описанием, отправляются в холщовый мешочек. В окрестностях точки, отмеченной на карте, я замедляю ход и вслушиваюсь внимательнее. Фонарик резко тухнет. В естественном фоновом шуме различается что-то постороннее. Неравномерный стальной стук — явно не животного происхождения. Я украдкой движусь в направлении звука. Проблем не оберешься, если странником окажется не Чанбин. На сей раз меня осыпает четырехлистным клевером. В полумраке виднеется широкоплечая фигура. Она копошится у свалки тканей и металлических штырей. Не успеваю приблизиться, как молоток падает на землю. Раздраженный силуэт рычит от негодования. — Дела плохи? — осведомляюсь я, нависнув сверху. Отпрянув с ультразвуковым визгом, Чанбин хватается за сердце. Испуг, впрочем, мгновенно сменяется замученной улыбкой. — Ого, тебя отпустили? Как вовремя! Посвети, пожалуйста, я заколебался тут. Он пробует снова. Пару ударов спустя вскрывается проблема. Чанбин вбивает колышек в корягу. Тактично покашляв, я перенимаю инструменты и вгоняю в землю штыри. Тент цепляется за крючки. Выравниваются каркасные дуги. Зеленая полукруглая палатка возводится в два счета. По завершении задания я догадываюсь поинтересоваться, зачем она вообще нужна. — Для ночевки. — объясняет Чанбин, формируя шалаш из хвороста, — Как видишь, дичи сегодня не попалось. Даже Чану недостаточно светлых часов, чтобы кого-то отловить. С оружием-то! Он, бывает, по несколько здесь дней торчит. Но мы не станем. Завтра попытаем удачу — и в штаб. Рассвет… Отлучившись к сумке, он листает блокнот в замшевой обложке. Страницы подтверждают прогноз. — Рассвет приблизительно в девять. Нужно быть готовыми. Чанбин возится с кострищем, чертыхаясь и сетуя на ветер. Ветер, кстати, стих — редкая листва и та не колышется. Я милосердно спасаю вновь. Поленья сваливаются в кучу. Под ними — подпаленная сухая растопка. В деревянных баррикадах, надежно охраняющих от мнимой непогоды, рождается огонек. К ручью я отправляюсь безо всякого понятия, где он находится. Возвращаюсь, тем не менее, с котелком, полным воды. Участие Чанбина ограничивается броском обеззараживающей таблетки. Языки пламени лижут алюминиевые стенки. Вскипает бульон. Я машинально помешиваю лапшу и откупориваю банку с фасолью. Чанбин подбадривает из-за спины. Здравый смысл наконец очухивается. — А ты сам что-нибудь умеешь делать? — скептически покосившись, фыркаю я. Лентяй изображает крайнюю степень участия. — Разумеется. Но почему бы не делегировать задачу тому, кто справится лучше? Глянь, как ровно ты палатку установил. А как зажигалкой орудуешь! Настоящий мастер. Сейчас еще и поедим вкусно. Прямо видно было, с какой любовью ты сыпал приправы! Закатив глаза, я удерживаю ироничный смешок в себе. Глупое подхалимство не вызывает отвращения. Ужинать мы усаживаемся на бревно, застеленное куртками. Скромный набор посуды рассчитан на одного, поэтому Чанбин уплетает суп из миски, а я — зачерпываю в кружку. Порция, разделенная пополам, временно обманывает голод. Огонь вьется багряными ленточками. Стрекочут погруженные в свои заботы насекомые. Спокойствие, окутавшее меня в дождливый день под крышей магазинчика, внезапно напоминает о себе. Для полноты картины не хватает Сатурна. Но шевелиться нельзя, чтобы случайно не развеять хрустальное марево. На сей раз ночник передохнет в сумке. Обсуждение затрагивает альтернативные методы освещения. Перебинтованная ладонь нарезает в воздухе круги. Однажды у Чанбина заглох фонарь посреди города. Ни батареек, ни замены — лишь пакет из обследованной лавки с сувенирами. Выручила смекалка. Дальнейшую дорогу ему подсвечивала вспышка фотоаппарата. Тепло разливается в желудке, струится волнами от пламени и греет сбоку — сквозь слои одежды. Оно ерзает, активно жестикулируя. Задевает локтем, обернутым черным свитером. Ненароком прислоняется коленом. Живое, человеческое тепло. — А я однажды факел смастерил. Намотал полотенце на палку, облил бензином и поджег. Ходил как герой романа, прибывший в особняк помершего деда… Костерок чахнет. Поклевывая носом все отчетливее, Чанбин сползает с насеста. Расшнурованные ботинки остаются возле палатки. Нырнув под полог, он залезает в спальный мешок. — Ты похож на огромную гусеницу. — шумно потянувшись, комментирую я. — Да, сейчас я завернусь в кокон и наутро превращусь в прекрасную бабочку. А ты замерзнешь там и останешься червем. Незавидная судьба. — Мы можем ногами друг к другу лечь? Не хочу с тобой нос к носу… — Ты задохнуться вздумал? Прекрати. Устроимся спинами, если смущаешься. Улегшись боком, он, конечно, освобождает немного места. Но для двоих все еще слишком тесно. Первым свидетельством, что что-то не так, становится мой собственный член, дернувшийся в трусах с таким рвением, будто все это время только и ждал, пока Чанбин окажется близко. Блять, иногда я ненавижу свой организм. Я лежу в холодном поту, помирая со стыда, и жалею, что половые органы не отстегиваются и продолжают осложнять жизнь. Надо подумать о чем-то противном. О тухлом плесневелом винограде. О волосах в сливе раковины. О вонючей тряпке с остатками еды. А Чанбин пахнет чем-то свежим и древесным. Его кожа впитала сладковатый дым костра и мыльные отголоски выстиранной одежды. От запаха кружится голова. Ситуация стремительно усугубляется. Крупицы терпения откланиваются по-английски. В итоге я не выдерживаю. — Ты куда? — Пройдусь перед сном. Прогулка выходит короткой — я судорожно прячусь на безопасном расстоянии. Прислонившись лбом к дереву, зачем-то оттягиваю неизбежное. Физиология побеждает: вставший член пульсирует, зажатый между бельем и телом. Ширинка разъезжается. Я взбудоражен, как подросток перед дебютной дрочкой. Штаны сползают до колен. Я представляю среднестатистическое секс-видео, наподобие тех, что смотрел в прошлой жизни. Как обычно, пара мужчин, белые складки простыни, разгоряченные поцелуи, стоны. Один, очевидно, подкачанный. Лицо не имеет значения — в фантазии он фигурирует по шею. Второй закидывает ноги на его мощные плечи, и понеслась. Кулак на члене двигается в такт мысленному порно. Это нормально. Очень даже ничего. Я убеждаю себя до тех пор, пока воображаемый парень не опускает лицо. Он нагибается, опираясь на локоть, и обводит меня заботливым взглядом. — Тебе удобно? Лишь один человек смотрит так, словно ничего важнее меня не существует. Самообман рушится, как шаткая театральная декорация. Шальная мысль взрывается фейерверком образов. Вжимаясь щекой в жесткую кору, я представляю, как потерся бы щекой о мягкие волосы на его макушке. Облизав губы, я представляю, как он целует мои губы — наверняка с нежностью, но уверенно. Проведя пятерней по шее, я представляю, как он рисует на ней влажные узоры языком. Тихо проскулив, я представляю его стоны — они нежно наваливаются со спины, обжигают кожу за ухом и испепеляют рассудок. Я сжал бы его мускулы до побелевших костяшек. Я вычертил бы алые полосы на размашистой линии плеч. Я как примагниченный подставлялся бы под каждый жадный поцелуй, постепенно теряя себя. Мечтал бы раствориться в моменте без остатка. Я грызу губы, представляя, как его губы смыкаются на моем члене. Я толкаюсь в руку — в его горячий рот и в его узкое горло. Я сжимаю затылок и пропускаю его прядки сквозь пальцы. Мокрый хлюпающий звук слышно, кажется, на другом конце леса. Ох. С воображаемым Чанбином так легко кончить. Обратно я тащусь, испытывая сомнительную смесь из физического удовлетворения и морального желания провалиться сквозь землю. Утром Чанбин мерно сопит, честно повернутый спиной. А я прихожу в себя, леденея от ужаса. Потому что понимаю, что облепил его всем телом: бедром на талии, рукой на груди, животом, плотно прижавшимся к позвоночнику, и носом, зарывшимся в волосы. Я двигаюсь медленнее минут в ожидании очереди. И очень-очень аккуратно, чтобы не спровоцировать непоправимое. Отвернувшись, пялюсь в никуда с широко раскрытыми глазами. Сердце отмирает, начиная со всей дури долбить грудную клетку. Боже. Боже мой.

ХХ мая ХХХХ г.

Он обнимается во сне. Это раз. Ему удалось заснуть рядом со мной. Это два. Самая приятная ночь за последние годы. Конец отчета.

***

Вероятно, с совестью у меня действительно нелады. Она не спешит реагировать и ругаться. Мирно дремлет, как ни в чем не бывало. Наступило облегчение, словно произошедшее — абсолютно закономерное событие. А почему, собственно, нет? Чанбин умещается в рамки моего типажа. Он также частый собеседник и постоянно маячит поблизости. Логично, что мозг подсунул его кандидатуру для вдохновения. Да и вообще, не пойман — не вор. У меня просто давно никого не было. Оправдавшись по всем фронтам, я прерываю паразитический приступ рефлексии. По дороге в угодья меня вводят в курс: Чан изготавливает ловушки сам — из рыболовных лесок, шнуров и кусков медной проволоки. После проверки, однако, выясняется, что большая часть — разряжены. То ли звери поумнели, то ли кое-кто недобросовестно их закрепил. Восстановив силки, мы перераспределяем обязанности. Чанбин затаивается в засаде, а я отправляюсь на сбор провианта. Ношусь как угорелый, норовя собрать побольше. При дневном свете дары природы сами просятся в руки. Крыжовник украшает кустарники янтарными бусинами. На хрупких ягодах земляники блестят капли росы. Дикая яблоня делится кислым урожаем. Я аккуратно отделяю плоды от ветвей. Сморчки с бугристыми шляпками поджидают в логове у корневищ. Для орехов не сезон, в растениях я не уверен, так что заворачиваю назад. Мешки и без того под завязку. Горе-охотник по-прежнему караулит, заметно более удрученный. Поникший тон просвещает: везучий кролик улизнул прямо из-под носа. Пока Чанбин сокрушается в подробностях, поодаль слегка покачивается куст вереска. Шикнув, я прислоняю палец к губам. Под ветвями мелькает темное оперение. Потянувшись за ножом, я плавно приближаюсь. Щелчок. Раздается слабый шорох — черное пятнышко резко срывается с места. В следующую секунду добычу пронзает прилетевшее лезвие. Чистая победа. Челюсть Чанбина валится под ноги. — Сказал бы кто, что с такого расстояния реально в цель попасть — я бы покрутил пальцем у виска. Есть что-то, чего ты не умеешь? Принимать комплименты без поисков подвоха. Воздерживаться от импульсивных поступков, о которых впоследствии пожалею. Выстраивать надежные отношения. Быть безоговорочно честным с собой. Но Чанбину не обязательно знать обо всем этом. В его глазах хочется быть идеальной версией Хенджина. Пусть она и насквозь фальшивая. Лирообразный хвост с красным хохолком выдают тетерева. Пакуя дичь в сетку, я перевожу тему: — Ошибка будет в шоке. Она живет припеваючи, а ее сородич превратится в жаркое. — Мы ей не скажем. Отвлечем ее яблоками. Перед отбытием решено подкрепиться и восстановить силы. Я выдохся, и наотрез отказываюсь участвовать. Надутый Чанбин вынужден добывать воду самостоятельно. Затем он мучается с подпорками над кострищем, стараясь меня разжалобить. Безуспешно. Я — бесформенная субстанция, устало растекшаяся по палатке. Когда приходится полагаться только на себя, случаются чудеса. В Чанбине вдруг пробуждается расторопность. Огонь распаляется еще быстрее, чем вчера. Закатив рукава, умелец сооружает турник из толстых палок, вешает котелок и засыпает крупу. Пшено разбухает до состояния каши. Подув на ложку, Чанбин снимает пробу и качает головой с разочарованным видом гастрономического критика. — Пресно. Проверив сумку на наличие соли, я с удивлением обнаруживаю сюрприз. Перевязанный бечевкой бумажный сверток, не замеченный ранее. Внутри теснятся золотистые куски карпов. Минхо коптил их на ольховой щепе. — Ого, нам положили добавки! Обрадованный возглас заставляет Чанбина обернуться. Шагнув в мою сторону, он неосторожно задевает бревно. Деревянная конструкция опасно кренится вбок. Я растерянно ойкаю. Ринувшись вниз, Чанбин подхватывает котелок за ручку. Варево по инерции переливается за край. Горячая каша ошпаривает руки, и все с грохотом опрокидывается на землю. Уместив эмоции в емкое «блять», Чанбин стряхивает ошметки и направляется отмываться. Насколько мне известно, зубная паста успокаивает ожоги. Прошерстив рюкзак, я выуживаю тюбик из бокового кармана и бросаюсь следом. Если откажется — хотя бы подержу свет. Прозрачный ручей торопливо бежит и пенится, спотыкаясь о камни. Фонарик лежит в траве. Сидя на корточках, Чанбин разматывает предплечья. В мыслях проскальзывает, что я ни разу не заставал этого раньше. От кулаков до локтя — с самого первого дня — его руки всегда были скрыты перчатками или бинтами. Теперь проясняется, что не просто так. Кожа вся в неровных шрамах — продолговатых, глубоких, мелких. Похожи на защитные, когда пытаешься закрыть от чего-то лицо. Их обработали несвоевременно, поэтому некоторые рубцы утолщенные и грубые. Я совсем не хочу этого видеть. Потому что мне становится его жаль. Болезненно жаль. — Ты сможешь набить тату. — выпаливаю я, не сдержавшись. Чанбин медленно поворачивает голову. По мне мажет озадаченный взгляд. — Потом. Когда солнце вернется, и все наладится. Перекроешь их чем-нибудь красивым. Не нужно будет постоянно прятать. От волнения из меня льется какой-то неконтролируемый бред. — Ты прав. С забитыми рукавами я буду самым авторитетным учителем. Глазам Чанбина не идет печаль. Он улыбается, мол, пустяки. Но она все еще остается там.