Завтрак на Сатурне

Мне кажется, я дурею. Его улыбка настолько заразительная, что я невольно улыбаюсь, просто начав думать об этом. Ее хочется спрятать в карман и вытаскивать изредка, чтобы полюбоваться. Ее хочется прислонить к сердцу. …или поцеловать. Я деградировал до одноклеточного. Гордая амеба по имени Хван Хенджин не способна мыслить ни о чем, кроме губ своего… Кто он вообще? Напарник? Друг? Партнер по кухонным обязанностям? Все слишком стремительно развивается. После апокалипсиса свечи стали исключительно функциональным предметом. Они прекратили быть атрибутом свиданий. Так я считал до настоящего момента. Потому что мы сидим, стругаем фрукты в спокойном желтоватом свете, и контуры пространства расплываются, вводя меня в совершенно нехарактерное настроение. Это романтично. Часть личности, казалось, успешно погребенная под слоями лет, проклюнулась снова — и снова морочит мне голову. — Ты такой лохматый стал, Джинни. — мягкий тембр обнимает каждую букву имени, — Не ежик уже, а дикобраз. Я забываю моргать, когда смотрю на него, но стыдливо прячу глаза, стоит ему взглянуть в ответ. Сдерживая гогот, я по-дурацки хихикаю, когда он выдает очередную забавную чушь — и без усилий подтверждает титул самого обаятельного человека в комнате. Пьянящий аромат яблок цветет крохотными бутонами в легких. Расплодившиеся мысли не умещаются в черепной коробке. Я выскальзываю наружу — сортировать их, и неспешно околачиваюсь в гаражах. Безмолвие ночи тревожат хриплые крики ворон. Свежий воздух отрезвляет. Порывы студеного ветра смахивают розовую шелуху, и от эмоций не остается ничего светлого. Эйфория — коварная штука. Вопреки мечтательной натуре, отношения у меня не складываются. Яма, в которой я по собственной вине прозябал в прошлой жизни, не была постоянной тюрьмой. Существовала вещь, рывком выдиравшая меня наружу. Я романтизировал влюбленность, как что-то сокровенное и возвышенное. Каждая деталь, сопровождающая это чувство, приводила меня в дикий восторг. Изголодавшейся по ласке собаке без разницы, об чью потереться ладонь. Почуяв симпатию, она привяжется к тому, кто протянет руку. Поэтому, услыхав первое «люблю», я обезумел от радости. Через одиннадцать месяцев это «люблю» растворилось в бытовых разногласиях. Оно было ненадежным. Второе «люблю» было поддельным. Оно повязало на шею шелковый шарф — такой чудесный, что я игнорировал шипы с внутренней стороны до тех пор, пока они не пронзили горло насквозь. Третье «люблю» было скоротечной попыткой унять боль от второго. Эффект сомнительный, как от пластыря на трещине асфальта. Четвертого «люблю» не было. Но была надежда. Время шло, я все ждал заветных слов, постепенно привыкая к их отсутствию, врал себе, что хорошо и без них. Когда сказка кончилась, годы самообмана свелись к тому, что я просто-напросто был запасным вариантом. Если ты ценишь себя на десять процентов, то любой, кто предложит хотя бы двадцать, почудится спасением. Ты бросишься в омут, позабыв, что двадцать — это смехотворно мало в сравнении с настоящим чувством. Я хотел быть значимым — хотя бы для одного конкретного человека. А потом падал — еще глубже, чем был. Возможно, кто-то сочтет мои переживания чушью. Возможно, людям с бронированными сердцами проще справляться с разрывами. Чанбин похож на того, кто не станет убиваться по гиблым отношениям. А я совсем не такой. Каждое «люблю» перемалывало меня через гранитные жернова мельниц. Время, безусловно, лечит что угодно. Оно сращивает переломы и стягивает шрамы. Но я знаю себя. Моя ранимость — это не «близко к сердцу», это прямиком в сердце тупым, ржавым лезвием, подковырнуть и провернуть несколько раз, чтобы заражение, некроз, и не заросло никогда. Моя душа — это мясо костями наружу и искрящиеся нервы. Резани ее — и болеть будет долго. Я жутко боюсь боли. В конечном итоге, мое «люблю» не было ответственным «давай будем вместе». Оно было отчаянным «спаси меня». Больше я не хочу быть значимым. Я хочу быть огромным и страшным, чтобы никто не ранил меня вновь.

***

Грибной молодняк превосходно приживается в контейнерах. По крайней мере, жалоб не поступает. Я опрыскиваю почву из самодельной бутылочной лейки, когда по коридору разносится новость. Чанбин снова намыливается в дорогу, и на сей раз сообщает об этом сам — чтобы я собрался тщательно, а не носился впопыхах. Намечается что-то посерьезнее рейда за форелью. Пока я прыгаю одной ногой в штанине, Минхо методично наполняет сумку. К привычному снаряжению прибавляются сигнальные ракеты, спальный мешок и запасные наборы для розжига. Остального не видно — голова застревает в свитере. В прихожей Чанбин жует ореховый батончик и прощается с Ошибкой. Рюкзак за его спиной — не менее пухлый, чем мой. База военных находится на западной границе. Пути до туда на машине — максимум день-полтора. А Чана нет уже почти неделю. Сумбурные загулы мало стыкуются с характером человека, что раскладывает карандаши на полке по цветам и размеру. Нам предстоит выяснить, что к чему. Матовое покрывало небосвода ревниво укрывает город. Ни единого проблеска. Точно так же было, когда солнце впервые погасло. Думаю, отсутствие звезд напугало людей больше всего. Кромешная пустота — и инфернальный страх неизвестности, прячущийся в ее тени. Железная дорога залегает по обе стороны. Тянется, как скелет из стальных ребер-перекладин. Единственный поезд, замеченный на путях, перевернут на бок. Битые стекла, раскуроченные механические внутренности... и агрессивное рычание из багажного отделения. Учуяв посторонних, из вагона выскакивает ощетинившаяся морда. Темнота позади псины движется.        — Блять, бежим! Незачем тратить время на оценку масштабов пиздеца. Сорвавшись с места, я привычно улепетываю прочь. Набираю скорость, перепрыгивая через стальные балки и раскрытые чемоданы. Истошный лай отдаляется. Лишь достигнув приличного расстояния, я додумываюсь оглянуться. Мой напарник не приучен к марафонам на длинные дистанции. Еще бы, бежит навьюченный, как ломовая лошадь. Чанбина вот-вот загрызут. Беспокоиться о ком-то, кроме себя — неудобно. Но такова теперешняя реальность. Я лихорадочно отстегиваю фальшфайер с пояса и дергаю за петлю. Пиротехническая начинка возгорается с громким шипением. Сигнальная ракета летит прямо в свору собак. Стая скулит в унисон. Зверюги, ослепленные белоснежной вспышкой, бросаются врассыпную. Наконец оторвавшись, мы перемахиваем через забор на автостраду. Чанбин сгибается пополам, восстанавливая дыхание. — Спасибо, что вспомнил. — реплика жалит иронией. Слишком беззубая провокация, чтобы поддаваться. — Как я мог? — наигранно поразившись, я лезу в его рюкзак, — Минхо всю воду-то тебе положил! Вынув бутылку, демонстративно отвинчиваю крышку. Чанбин прыскает со смеху. Расхлябанные шнурки затягиваются покрепче. Потертые серые полосы ведут вдоль шоссе. Фонарные столбы больше не откидывают длинных теней. В них выкручены лампы — подсуетились какие-то ловкачи. Мы перебрасываемся названиями городов. Концентрация Чанбина хромает: тот медлит с ответами и принимает Рио-де-Жанейро в третий раз. Он отсеивает в уме неупомянутые города на «К», когда издали доносится шум мотора. Вырубив фонарики, мы сходим с проезжей части. Из сумрака показывается синий пикап с поломанной фарой. Поравнявшись, он замедляется. Окно ползет вниз. — Парни, вас подвезти? — шофер приподнимает бейсболку в приветственном жесте. Полноватый мужчина лет сорока с жидкой щетиной и бровями домиком. — Нет. — я ворочу нос, ни капли не поверив в альтруистические мотивы незнакомца. Чанбин, однако, иного мнения. Он заинтересованно опускает маску. — А куда ты едешь? — За рыбой. Говорят, на севере района есть поставщик. Слово за слово — в результате наша поклажа падает в багажник. Со-Чанбин-друг-для-всех пристраивается на переднем сидении — как обычно, разглагольствовать об общих приятелях. Покорно рухнув на заднем, я трясусь вместе с бутылью хлорки. Душно. От запаха некачественной резины мутит. Машина преодолевает около километра, прежде чем заглохнуть на обочине. В салоне зажигается свет. Шофер без комментариев хлопает по бардачку, и из него вываливается револьвер. Дуло оказывается у виска Чанбина быстрее, чем я успеваю что-либо предпринять. — Поездка окончена. Она не была бесплатной, птенчики. Но не переживайте, ваших вещей вполне достаточно для оплаты. Ты, — я ловлю кивок через зеркало заднего вида, — Выметайся. И без глупостей. От щелчка предохранителя по коже расползаются мурашки. Я колеблюсь. — Давай, Джинни. Мы недалеко ушли, успеем вернуться. — голос спокоен, словно серому веществу его владельца не грозит растечься по стене. Скольких трудов бы ни стоила добыча снаряжения, приоритетом всегда будет сохранность собственной шкуры. Я вылезаю наружу, напряженно наблюдая за происходящим. За стеклом шевелятся губы водителя. Не глядя на приторно-любезную улыбку, Чанбин медленно нащупывает ручку. Мгновение спустя тревога ошпаривает меня кипящей лавой. Резкий удар по запястью смещает прицел. Грохот выстрела прокатывается по позвоночнику и отдает эхом в застенках души. Проделав дыру в потолке, пуля со свистом устремляется в небо. Револьвер теряется под ботинками, но вместо того, чтобы кинуться за ним, Чанбин выдергивает ключи из зажигания. Какого черта?! Потеряв драгоценные секунды, он отхватывает локтем по скуле. Ублюдок накидывается и смыкает пальцы на его шее. Стукнувшись затылком об окно, черная макушка сползает вниз. В ужасе рванув ручку, я сталкиваюсь с преградой. Замок заперт. В плавящемся от паники мозге проплывает кошмарная догадка. — Ты обещал мне! — барабаня по стеклу, воплю я, — Блять, Чанбин!

ХХ мая ХХХХ г.

Так переволновался из-за своей дурацкой слабости, что забыл записать. Вчера Хенджин вынудил пообещать, что я не стану спасать его в случае смертельной угрозы. Надеюсь, мы вообще не окажемся в подобной ситуации. Но если иного выхода не будет… На всякий случай я скрестил пальцы.

***

Чанбин специально заблокировал двери, чтобы я не попал внутрь. На километры вокруг нет даже булыжника. Метнувшись к кузову, я обыскиваю завалы в поисках хоть чего-то полезного. Текстильный мусор. Мятая банка лимонада. Веревки. Ржавые канистры. Прохудившаяся насосная трубка. Опомнившись, я выуживаю нож из кармана. Тремор в руках мешает разложить его. Пластиковый корпус выскальзывает, теряясь в тряпках. Чанбина же не могут придушить, как какую-то никчемную шавку, правильно? Достойные люди не умирают бесславно. Он должен уйти с честью, а не погибнуть из-за кого-то вроде меня. Хочется сбежать. Вот бы обнулить память и понятия не иметь, что где-то на отшибе жил человек, чья улыбка светилась ярче солнца. Хочется рыдать навзрыд. Я не услышал и половины его дебильных историй. И так много ему еще не сказал. Пока я пытаюсь откопать нож вслепую, в машине что-то меняется. Мельтешат кулаки, сыплются глухие удары. Суета набирает обороты. Я снова припадаю к окну. У нападавшего вывихнуто запястье. Почти лежа, Чанбин заряжает пинком по его животу. Ухватившись за ворот куртки, он прикладывает противника затылком об потолок. Затем — о приборную панель рожей. Безостановочно множество раз. Мужик перестает сопротивляться и обмякает — не знаю, сдох или потерял сознание. Чанбин наконец жмет на разблокировку. Резво подскочив к двери, я вышвыриваю шофера к чертовой матери. Плюхнувшись на освобожденное место, вдавливаю педаль в пол. Автомобиль бросается вперед, взвизгнув шинами. — Хенджин, веди аккуратнее. — Чанбин откидывает голову, затыкая нос рукавом, — Салфетки есть? — Я тебя сейчас так пиздану, что они уже не понадобятся. — я свирепо цежу сквозь зубы. — Добьешь? — усмешка срывается с его губ, падая прямиком в чашу моего терпения. Весь салон перепачкан кровищей. Обхохочешься. Сжав руль, я принимаю тот факт, что скоро сорвусь на крик. — Уебок был вдвое больше тебя. — Ну, не вдвое. К тому же, как мы выяснили, физическая сила не гарантирует успеха. У него на каждую претензию заготовлен ответ? Я начинаю звереть. — Зачем полез на рожон?! Ты заебал уже! Как я буду смотреть Феликсу в глаза, если с тобой что-то случится?! Чанбин в недоумении отнимает рукав, пропитанный темно-красными пятнами. — Как обычно. Ребята готовы к тому, что с любым из нас… — Феликс не переживет этого! — Он крепче, чем кажется. К горлу подкатывает истерика. — Да что ты несешь! Феликс… — Чего ты заладил о нем?! — перебив, Чанбин тоже повышает громкость. — Вы же вместе! Гробовое молчание, обрушившееся после, выбивает из колеи. Я прикусываю губу, коротко скосив глаза вправо. Оттуда таранит тяжелый пристальный взгляд. — Ты уверен? А я уверен? — Хенджин, я понимаю, что ты не… — поморщившись, Чанбин собирается с мыслями пару секунд, — Беспокоишься за меня — так и скажи. Приплетать Феликса — это уже перебор. Мимо проносится полусогнутый знак «осторожно, дети». — Давай начистоту. Нет, не давай. — Я отношусь к Феликсу так же, как ко всем остальным в группе. Как к члену семьи. Кто тянул меня за язык? — А быть вместе я хочу с тобой. Нет. — Потому что я люблю тебя. Слова бьют под дых. Из ослабевших пальцев чуть не выпадает руль. Если врезаться в столб или вылететь в кювет — реагировать не придется. Кувырок сальто-мортале — сердце пропускает удар. Один. Два. Три. Оно перестало сокращаться. От неожиданности мыслительные процессы сужаются до размеров точки. — Ты дурак, что ли? — я тараторю, будто стараясь замести следы. — Понимаешь, что так не делается? Человечество на грани вымирания. Творится пиздец! Нельзя вместе. Тебе нельзя любить сейчас. У нас куча проблем. Я не должен даже думать о таком. Я должен… Захлебнувшись тирадой, нервно мечусь в поисках довода. Чанбин подсказывает: — …страдать? — Что? — Ну, произошел конец света, и ты должен страдать по сценарию? Проклятый довод утонул в волнах накатившей паники. — Мы не можем выбирать, что и когда чувствовать. В любом случае, ты не обязан отвечать — ни сию минуту, ни взаимностью вообще. Просто прекрати доводить ситуацию до абсурда. — Это ужасный поступок с твоей стороны. — растерянно кривлюсь я, — Ты выложил эту информацию, и теперь мне тащить ее на своем горбу. Чанбин скептически приподнимает брови. — Ты и раньше знал. Я лишь озвучил напрямую. Открыв было рот, чтобы возмутиться, я не нахожу контраргументов. Против правды их не существует. Мне известно о его чувствах с самого начала. Даже вкрай отбитый придурок не стал бы потакать и спускать на тормозах любую выходку. Хван Хенджин — посредственная актриса дешевого шоу кабаре, разоблаченная круглым лучом прожектора. На развилке автомобиль заворачивает. Фара проезжается по заброшенной заправочной станции. Заклинившие краны обмотаны паутиной. От перепадов температур треснули цифровые табло и индикаторы. Коррозия изувечила колонки: металл пестрит гнилыми узорами оранжевых цветов. Мотор замолкает. Хлопнув по выключателю на потолке, я отлучаюсь к багажу — за бутылкой и салфетками. — Надо протереть это убожество. — Такими комплиментами мое лицо еще не одаривали. — сбоку корчится обиженная мина. — А много кто видел его расквашенным в фарш?! — мгновенно вскипев, я раздраженно смачиваю стопку салфеток. — Не преувеличивай. — прикрыв веки, Чанбин послушно подставляет физиономию. Кровотечение прекратилось. Последствия стычки отпечатались ссадинами и налипшей пылью. На опухшей скуле распускается гематома — я сооружаю прохладный компресс. Изучив переносицу и убедившись в ее целостности, снова лью воду. — Подержи челку. Стараясь не давить, я прижимаю салфетки к ранам. Квадратики пластырей скрывают разодранную кожу. Со лба пропадают печальные заломы, разглаживается хмурость на бровях. Приметив шрам на подбородке, я теряюсь в догадках, замечал ли его раньше. Руки подрагивают, счищая бордовые разводы с контура губ. Не растянутые в улыбку, они тоже красивые. Пухлые и изящные, как у раритетной фарфоровой куклы с каминной полки. Чанбин распахивает глаза. Космическая чернота радужки заманивает сигануть с обрыва. Ладонь соскальзывает с щеки. Осознав, насколько близок край пропасти, я торопливо отстраняюсь. Он не двигается, продолжая терроризировать меня зрительным контактом. — Поправь, если я не прав, но смысл не во времени. Ты сам не разрешаешь себе любить. Почему? Хочется увильнуть, соврать или притвориться мертвым, как бестолковый опоссум. Увы, обычными вариантами поведения в необычных обстоятельствах не отделаешься. В зрачках напротив — бескорыстная жгучая искренность. Она требует честности. Но ключ к истине рассыпается песком из ямы, пока я его несу. Конкретики нет. Есть хаотичные лоскуты, растерзанные и разбросанные по пыльным углам личности. Пальцы беспокойно теребят сережку в ухе. Транспорт, по сути, украден. Недоброжелатели могут выскочить в любой момент. Что ж, весьма располагающая обстановка, чтобы выдать всю подноготную любовных похождений. Я вдыхаю поглубже. Откровения даются проще, чем ожидалось. Про четыре трагических «люблю», и про сотни моих: лишь бы избежать одиночества, лишь бы заполучить одобрение, лишь бы заглушить страх, лишь бы ощутить себя особенным, лишь бы подтвердить, что я чего-то стою… И так далее. Ни единого — потому что просто «люблю». — Я обожаю идею любви, но не думаю, что понимаю ее. Элементарное хорошее отношение от человека уже было поводом кинуться в объятия. На самом деле, я даже себя полюбить не могу. Из-за этого от чужих чувств постоянно сносило крышу. Чанбин задумчиво постукивает по подлокотнику. — Ты усвоишь теорему Пифагора по одной только формуле? Связующая нить разговора ускользает. — Что? Не то чтобы я понял ее в школе, честно говоря. Пропустил занятие из-за простуды и не разобрался потом. — Как же ты должен научиться, если никто не объяснил? — Да при чем тут… — Ты не поймешь, как любить себя или окружающих без здорового примера, как это делается. — терпеливо объясняет Чанбин, — И нет ничего ужасного в желании быть значимым. Для человека, который любит тебя по-настоящему, ты всегда будешь особенным. Нюанс в том, что заслуживать не придется. Если ты ценишь себя на десять процентов, то любой, кто предложит хотя бы двадцать, почудится спасением. Раздается вздох — бесцветный, будто Чанбин прочел сценарий нашего диалога еще до его начала. — Если ты ценишь себя на десять процентов, найдется тот, кто оценит тебя на сто девяносто. Не навсегда, потому что невозможно вечно отдавать сверх меры. Однако подставить плечо, когда ты нуждаешься — вполне реально. Это не излечит самооценку волшебным образом и не избавит от чувства вины. Но поверь, с чужой поддержкой справляться гораздо проще. Я не упоминал чувство вины. Мой белобрюхий кит, проглотивший солнце, покоится в котловане на дне океана. Откуда он знает? — Давай обсудим это позже, ладно? Когда вернемся домой. Сейчас я слишком беспокоюсь из-за Чана. А тебе нужно разобраться с ворохом внутренних противоречий. Хорошенько обдумай, чего хочешь, тогда и дашь ответ. Приладив отошедший пластырь на переносице, Чанбин ерзает, устраиваясь уютнее. — Вне зависимости от твоего решения, двери штаба останутся открытыми. Дом — это навсегда. Канберра. — А? — Канберра. Столица Австралии. Тебе как раз на «а». У него аллергия на молчанку, поэтому о неловкой тишине только мечтать.

***

Асфальт сменяется ухабистым пустырем. Колымага колесит вдоль бывшей лесополосы. На коротком привале я заливаю топливо в бензобак. Чанбин скидывает грязные бинты и надевает перчатки. Всучив мне карту и функции навигатора, он перенимает управление машиной. Понемногу болтовня редеет. Пунктирные дорожки на бумаге сливаются в сплошные линии. Усталость насильно смыкает веки. Передышку посущественнее решено устроить в полях. Пока Чанбин уничтожает рыбные блинчики, я распинываю хлам в багажнике и стелю спальные мешки. Погода позволяет прикорнуть на свежем воздухе. Всяко приятнее, чем тесниться в замызганном пикапе. Перед сном Чанбин по обыкновению строчит что-то в своем блокноте. Поначалу я предполагал, что там — стандартный сборник задач, с прогнозами световых часов и списками провианта. На худой конец — летопись в стиле «поел-поспал». Организационная скукотища. Но Чанбин пишет по поводу и без — очевидно, там что-то поинтереснее. Задержавшись под фонариком на пару минут, дневник прячется во внутренний карман сумки. Замшевая серая обложка, растрепанный корешок. Очень заманчивая книжица. Я плотнее запахиваю куртку. Жужжит молния спальника. Разум отрубается практически сразу. Под толщей воды преломляются лучи. Пучину сновидений тревожит легкая рябь. По носу скачут мягкие лапки солнечных зайчиков. Потянувшись за теплом, я выныриваю в реальность. Циферблат информирует: раннее утро. Для восстановления организму хватило четырех часов. Под боком сопит Чанбин. Свесив ноги с кузова, я распаковываю батончик и бодро несу караул. Зенитное солнце борется с вязкой пеленой тумана. Майский ветерок приносит на гребне запахи полыни и сена. Покачиваются сухие стебли луговых трав. Украдкой я посматриваю на Чанбина. Тот безмятежно нежится в грезах, подогнув локоть под голову. Взгляд все чаще косит на рюкзак. Лежит, беззащитный, хранит в себе чужие секреты. Путаясь в сомнениях, я тереблю бахрому на свитере. С одной стороны, невежливо лезть без приглашения. С другой — я никогда не отличался терпеливостью. Может быть, дневник поможет узнать его лучше. Может быть, там есть что-нибудь обо мне. Полистаю немного. Совсем чуточку. Потом сложу, как было — он и не догадается.

ХХ декабря ХХХХ г., четыре дня после катастрофы.

Иронично, что моим главным творческим достижением станет хроника конца света. Выбирать не приходится, так что начнем. Неопознанное космическое тело повлияло на наклон оси Земли. Изменения в параметрах орбиты привели к критическому уменьшению светового дня. Иными словами, планета набекрень. Темно, хоть глаз выколи. Люди разъезжаются кто куда. Я смирно имитирую нормальность. Вчера дозвонился до родителей: им удалось достать билеты. Не без труда, и рейс из-за нагрузки аж через две недели, но не важно. Встречу их в аэропорту, и нас эвакуируют в гуманитарный центр. Отцу обещали предоставить там кров.

ХХ декабря ХХХХ г., одиннадцать дней после катастрофы.

В квартиру ворвались вооруженные люди. Не успел опомниться, как вытурили вон. На лестничном пролете столпились такие же ошеломленные соседи. Бабушка из сто седьмой — госпожа Бан, — дрожала в легком халате и тапочках. Издевательство. За окном лежит снег. Я обратился к мародерам, чтобы дали собрать хотя бы минимум вещей. Насмешливо присвистнув, командир стянул респиратор. Меня обдало холодом на каком-то интуитивном уровне. Его лицо было невероятно гармоничным — правильные черты, ни единой царапины или лишней вмятины — как отретушированное. Картинка идеальная, за одним исключением. — Почему бы и нет? То, что смотрело на меня из глазниц, давно лишилось человечности. Абсолютно мертвые глаза на ангельском лице. — Пять минут на этаж. Кто не уложится — пеняйте на себя. Он превратил все в фарс и игру на выбывание. Оказавшись дома, я в спешке закидывал все подряд в рюкзак. Управился вовремя, наряду с другими счастливчиками. А затем пришел черед паренька из четыреста пятой. Маркус, кажется. Он помогал мне затащить диван в день заселения. Позже я заставал его курящим на балконе, или здоровался по пути к мусоропроводу. Теперь парнишка опоздал. На какую-то жалкую пару секунд. Когда прогремел выстрел, я не поверил своим ушам. Безжизненное тело шмякнулось тяжелым мешком. Под ним растеклась багровая лужа. Происходящее стало реальным до жути. Инстинктивно дернувшись к убийце, я напоролся животом на дуло винтовки. Еще несколько автоматов взметнулись вверх. Меня предупредили, что им не составит труда изрешетить всех присутствующих. Подошла очередь следующей — молодой девушки Айви. Закрыв собой четырехлетнюю дочь, она отказалась возвращаться в свою квартиру. Некоторые люди после тоже решили не рисковать. Из попытавших удачу выжили не все. Я не смог ничем помочь. Произошедшее описано подробно лишь с одной целью. Ангела с глазами мертвеца зовут Пак Юсон. Если он дотянет до момен… Если институт правосудия возродится, то ублюдок должен получить соразмерное наказание за то, что творит.

ХХ декабря ХХХХ г., тринадцать дней после катастрофы.

В поисках безопасного места мы набрели на мебельный магазин. Не самый плохой вариант: достаточно теплых одеял и спальных мест. Я сдружился с Минсоком — он крепкий мужик, способный работать головой и руками. Совместными усилиями мы заблокировали окна и двери, оставив для пользования черный ход. Нужно поскорее найти припасы, пока все не растащили. И, возможно, оружие — чтобы обороняться, если кто-то явится снова.

ХХ декабря ХХХХ г., восемнадцать дней после катастрофы.

Заглохла мобильная сеть. То ли повредили линии, то ли отключили в целях экономии. Непонятно, как заряжать смартфоны. На всякий случай скинул родителям адрес убежища. На звонки они не отвечают. Теперь наш идол — престарелое радио, вызволенное из подсобки. Оно снова в центре внимания: ворчит каждый вечер, а мы собираемся вокруг. Чаще всего в репертуаре новостные эфиры или подборки попсовой музыки. Вторник протекает обыденно. Госпожа Бан шьет утепленные подкладки из найденных здесь тканей. Она заботится о нас, как о родных. Малышка Сонхи возится с тряпичными куклами. На предложение поиграть вместе она почему-то застеснялась. Ее мама перекидывается картами с Минсоком. Напряженная схватка. В случае победы Айви обещали членство в группе сталкеров. И она добьется своего — слишком уж очевидно поддается соперник.

ХХ января ХХХХ г., устал считать сколько дней после катастрофы

Улов: два мешка угля, пять зубных щеток, банка клубничного джема и блок спичек. Перед отбоем долго общался с бабулей Бан. Ее неисчерпаемый оптимизм заразен. Всплыли разные темы: от тоски по прошлому до робких попыток утвердиться в настоящем. Душевный разговор очень меня подбодрил. Думаю, пока тебе есть, что защищать, оставаться человеком можно в любых условиях.

ХХ января ХХХХ г.

Малышка Сонхи подошла сегодня с просьбой. Глазищи круглые — видимо, набиралась решимости, — и выдает: — Дядя Чанбин, покатаешь меня на спине? Разумеется, я согласился. Бегал несколько часов, изображая самолет и дурачась. Мы как следует повеселились и всем надоели. Минсок зачастил с расспросами об Айви. Стоило заметить это вслух — тот зарделся, как рак. Аж пыхтел, убеждая меня в отсутствии личной заинтересованности. Ну-ну. Вообще, они мило смотрятся вместе. И Сонхи его жалует: шепнула сегодня, что из-за рисунков на теле он похож на тигра. Уверен, из этой троицы вышла бы замечательная семья.

ХХ января ХХХХ г.

Затея научиться вязать с треском провалилась. Только на шутки нарвался. Мои руки растут из правильного места. А вот спицы как раз кривые. Бабуля Бан заварила вкуснейший чай. Рецепт пришлось выпытывать. Ромашка, чуточку чабреца для аромата, измельченные листья мелиссы, и, разумеется, щепотка любви. За второй кружкой бабуля вдруг расчувствовалась. Поделилась, что я ужасно похож на ее внука. Оказывается, он связывался с ней в прошлом месяце и обещал приехать. Наши ряды ждет ценное пополнение! Благодаря Сонхи татуировки Минсока теперь цветные. Он щеголяет, как ожившая раскраска.

ян-вр ХХ Х г. ХХ

я тк и знаал!

ХХ января ХХХХ г.

Разведка вчера затянулась. Обшарили несколько квартир, но безуспешно: кто-то поживился до нас. Минсок наткнулся на ящик без опознавательных признаков. Черт знает сколько провозились с крышкой. Сломали ножик, собрали заноз в пальцы, и все ради чего? Ради пятнадцати бутылок соджу. Три из них компенсировали неудобства сразу же. В общем… надрались мы сильно. Сидели на лестнице, гоготали, плакались, горланили песни — классический набор. А теперь главное. В пылу алкогольной мягкотелости Минсок признался, что Айви ему нравится. Я настоял, что надо срочно устроить свидание. Тот отчего-то засомневался. Человеку третий десяток миновал, а мнется, как подросток. Впрочем, не беда. Завтра нам втроем рыскать на юго-западе. Я откажусь в последний момент, сославшись на боль в животе. Пускай адаптируется.

ХХ января ХХХХ г.

Самолет родителей в пути! Передали по радио. Я чуть не выронил миску, когда услыхал номер рейса. Пресный тыквенный суп сразу стал вкуснее. Я собираюсь выбить места в гуманитарном центре для всей нашей группы. Осталось немного потерпеть.

ХХ января ХХХХ г.

Айви — превосходный капитан. Разведывательный отряд под ее предводительством принес пару пакетов свежих овощей и хорошие новости. Найден никем не тронутый магазинчик. Еды на неделю хватит! Завтра собираемся на вылазку.

ХХ января ХХХХ г.

Я задержался, потому что хотел унести больше. Тащился позади, наперевес с коробками, кричал вслед, чтобы притормозили. Пропотел так, что пришлось снять куртку. Минсок и Айви дразнились, не прекращая удаляться. На подступах к мебельному они с радостными визгами бросились вперед. Дальше… не знаю. Вспышка? б а м Зрение резанул ослепительный свет. Закрывшись, я выронил груз и ощутил, как куски стекла впиваются в локти. Ударная волна сбила с ног и отбросила меня назад. Что-то громыхнуло — оглушительно, как десяток грозовых раскатов. Затем провал — обморок или шок. Когда я разлепил глаза, время застыло. Клубы пыли, блоки развороченного бетона. Взрыв разнес часть фундамента и задел соседние дома. Пахло гарью и мокрым асфальтом. Под подошвами хлюпала кровавая пенная жижа. Мельком видел обуглившиеся части тел. В ушах звенит до сих пор.

ХХ февраля ХХХХ г.

Не смог их спасти.

февраль ХХХХ г.

По новостям объявили о крушении самолета. Сверил номера — тот самый. Перечисляли список погибших. Фамилия «Со» отрикошетила от стен и врезалась в голову. Их имена звучали так громко. Гораздо громче недавнего взрыва. Мучает мигрень. Не хочу больше писать.

февраль

Чувствую себя рыбой, резко выдернутой из привычной среды. Безостановочно разбиваю тело о лед, мечтая снова нырнуть в воду. Я щипаю себя за щеку — вдруг вокруг лишь затянувшийся кошмар? Нужно очнуться, и все вернется на круги своя. Госпожа Бан довяжет полосатый шарф. Айви отметит крестиком последнюю исследованную область. Минсок обругает меня за медлительность. Сонхи нарисует его портрет новыми карандашами. Родители наконец доберутся, и мы все вместе переселимся в укрытие понадежнее. Я щипаю сильнее — боль нарастает. Необратимость заворачивается в спираль, высасывающую из меня все силы.

февраль

Не смог спасти ни-ко-го.

февраль

На руках столько рубцов, что они кажутся чужими.

февраль

На рассвете вылез на крышу. Город объят пламенем. Дым угольно-черный. Сквозь него не разглядеть никакой надежды. Не смог сделать шаг вперед. Опять не смог.

февраль

Сутки в полусне. Несколько раз чудилось, что все живы. Пробуждение разочаровывает. Зачем я просыпаюсь?

февраль

Ничего не изменилось.

февраль

Ничего не изменилось.

февраль

Ничего не изменилось.

март

Ничего не изменилось. — Эй! — блокнот вдруг захлопывается и исчезает из поля зрения. Перед глазами вьются однотипные записи. Они бледнеют и становятся отрывистее — чернила в ручке иссякают. Я поворачиваюсь. Сердитый взгляд опаляет лицо — прокаливает осуждением до самых костей черепа. Жутко. Я никогда не видел его таким. — Мне очень жаль. — Мне тоже. Какого черта ты залез в дневник! От раздражения дрожит воздух. — Чанбин… Слышно шипение. Гремучая смесь обиды и гнева разъедает замки на его самообладании. На долю секунды мерещится, что я отхвачу затрещину. — Это личное! — рявкнув, Чанбин трет висок, — Кто тебе разрешил?! В мозгу вспыхивают колючие сверхновые. Я давлюсь словами, как осколками стекла. — Прости меня. Пожалуйста. Я был идиотом. Резко замотав головой, Чанбин отступает на шаг. — Стоп, нет. Ты не был. Ты поступал, как привык, и… — голос ломается, от перенапряжения снижаясь до шепота, — В этом и был весь смысл. Какое-то время он стоит, остужая пыл холодным ветром. — Каждый из нас кого-то потерял, это не новость. Мои воспоминания сохраняет бумага, чтобы мысли не крутились вокруг них постоянно. Записать — значит принять, смириться и двигаться дальше. Я не хочу быть сложным человеком. Вечно скорбящим, угрюмым, замкнутым — это все не обо мне. Не хочу, чтобы со мной осторожничали и подбирали слова. Не хочу, чтобы людям было дискомфортно рядом. Пошатанное состояние медленно выравнивается. — Поэтому мне нравилось, как просто ты меня воспринимал. Может, иногда чересчур предвзято, но это было так… нормально. Будто нет прошлого, и нет тяжелого отпечатка, что оно накладывает. Будто мы познакомились в прежнем мире. Столкнулись где-нибудь на улице, повздорили в очереди к врачу, или я облил тебя коктейлем в баре. Понимаешь? Я подтягиваю колени к животу, укладываясь подбородком, и бурчу: — Не надо было оставлять дневник на виду. — Он лежал в закрытой сумке. — слегка опешив, оправдывается Чанбин. — Так нахрена около меня? — ворчливый тон плавно перетекает в упрек, — Знаешь же, что я любопытный! Горестно простонав, я запрокидываю голову к небу. К пористым, как комья мокрого снега, тучам. — Теперь оказывается, что придурком все время был я! Ты же обманул? Это считается за обман?! — Ты меня виноватым выставляешь? Кажется, его удивляет моя сверхспособность выгородить себя в любых условиях. — Нет, это ты выставляешь меня узколобым тупицей! — Ничего ты не узколобый. — вклинивается поправка — неясно, растерянная или ехидная. — Ага, еще и лоб у меня широкий. Пиздец, Чанбин, просто отстань. Ты по-прежнему болван. Придурок. Идиот. Потому что не догадывается, что произошедшее значит для меня. Боже, я так надеялся, что он — всего лишь тупой качок. Как славно, будь он фитнес-тренером или бодибилдером, озабоченным только количеством мышечной массы. Мне не пришлось бы смиряться, что моральных сил в нем уменьшается не меньше, чем физических. Не пришлось бы признавать, что он пережил испытания, которые раскрошили бы мою волю в пыль. И самое главное — я продолжал бы упрямо игнорировать его настоящую личность. Столкновение с ней обезоруживает. Бежать по привычке — некуда. Произошедшее фатально для меня. Существуют чудовища тяжелее и больше белого кита с полыхающим шаром в брюхе. Каким-то чудом Чанбин поборол своего. Солнце гаснет. Это впервые радует, потому что никто не увидит моего лица, исказившегося в гримасе боли. В зависшей тьме ладони Чанбина находят мои. Подушечки пальцев бережно обводят сухожилия и выступы костяшек. Ком в горле никак не проглатывается. Подступающие к горлу слезы душат. Когда изучающее прикосновение становится ласкающим, я вздрагиваю. Годами я нянчил в руках трупы бабочек — мертвые влюбленности, выгоревшие в воспоминаниях о нормальной жизни. Я обещал себе, что в новом мире не будет места старым ошибкам, слепому доверию и слабостям. Я действительно старался защититься всеми возможными способами. Теперь бабочки лезут под кожу, трепеща крыльями под его пальцами. Я отчетливо чувствую их, дрожащих и маленьких, и прекрасно понимаю, чего хочу. — Не отпускай меня никогда. Ощущение телесности сводится к местам, где Чанбин ко мне прикасается. От запястья к локтю, выше по предплечью, шея покрывается мурашками, и оттаивает лицо. Я цепляюсь за него крепко, будто он может раствориться в воздухе в любой момент. Щеки обдает жаром — хуже, чем от электрообогревателя. Сейчас, пожалуйста. Что-то лопается в воздухе, как хрупкий пузырь мыльной пены. Мы целуемся — нашарив в темноте губы друг друга и неловко стукнувшись зубами. Нежность топит боль, страх и ярость. Эмоции смешиваются в бурлящий искрящийся вихрь. Мое тело рассыпается на сотни крошечных цветов — и обнимает его каждым лепестком. Прижавшись вплотную, я чувствую лихорадочный стук сердца. Оно большое. Там… точно найдется место для меня. Я зову его по имени — исступленно, как заколдованный, несчитанное множество раз. И упиваюсь этими шестью буквами, дробящими язык, словно строевой марш или глубокий бой ударных. Имя плавится, смешивается по пути с соленой влагой слез и вкусом его поцелуев. Постепенно оно трансформируется во что-то мягкое и домашнее. В безопасное и обволакивающее израненное сердце. В маленькое «Бинни». — Мне нравится такой вариант. В интонации скользит улыбка, и я тянусь к ней губами. Натыкаюсь, целую изогнутый уголок. — А мне нравишься ты. Давай будем вместе. Плевать, что там дальше, я хочу быть с тобой до финиша. Давно хочу. Шепот тонет в гулком сердцебиении и накрепко переплетенных пальцах. Чанбин задержал дыхание. Наверное, такое нельзя было произносить вслух. — Джинни, тебе стоит прочесть кое-что еще. Не расцепляя объятий, он нашаривает дневник и листает к началу.

ХХ марта ХХХХ г.

Человеческий голос напугал меня, но оказался реальным. На пороге стоял парень в зеленом кителе — помятый, но застегнутый на все пуговицы. Левый рукав — пустой, был заправлен в карман ненужной тряпкой. Внук бабули Бан наконец прибыл. Он и представить не мог, насколько опоздал. В общем-то, необходимость найти протез вывела меня из стагнации. Я планировал позаботиться о нем, а в итоге вышло, что он позаботился больше. Мои навыки выживания, как и физическая форма, оставляют желать лучшего. Чан обучит меня всему необходимому. — Погоди, нет. — встревает Чанбин, указывая на вторую страницу, — Вот отсюда.

ХХ марта ХХХХ г.

В хитросплетениях улиц дрейфует долговязая тень. Туда-сюда. Уволок одеяло, сшитое бабулей. Я наблюдаю из темноты.

ХХ марта ХХХХ г.

На рассвете воришка заметил слежку. Бесшумно приблизился и откинул капюшон. Собранные в хвост пшеничные волосы рассыпались по плечам. — Ну и кислая же у тебя рожа! На вот, держи. Я все равно переборщил с количеством. Пальцы незнакомца протянули голубую коробку в белый горошек. В прозрачной прорези окошка виднелось пирожное: шоколадный бисквит, прослойка джема и россыпь сушеных ягод. Я уставился вопросительно. — В колледже я отмечал такими сданные зачеты. Всегда мало было одного, хотелось штук десять. И вот! У меня исполнилась мечта. Он потряс доверху набитым пакетом с логотипом минимаркета. Выглядел так естественно, что на мгновение я забыл о конце света, разрушениях и жертвах. Будто не было всего этого. — Круто, что они химозные, срок годности аж полгода! Я смотрел в его незамутненное горем лицо, и не мог поверить. Оно было красивым — но не как восковой слепок ангела с мертвым взглядом. А живым. Кажется, невозможно улыбаться, как ребенок, когда тебе за двадцать на вид. Кажется, невозможно улыбаться искренне, когда привычная жизнь осыпается пеплом. В то время как нелюди сеют хаос, мародерствуют и убивают, этот чудак радуется пирожным. Поначалу я не обращал внимания на даты, но теперь поднимаю глаза выше, чтобы удостовериться. Двадцатое марта. Я помню, как сгреб всю витрину целиком. И еще сказал что-то… Ах да. — Могу себе позволить. У меня день рождения. Я подумал, что он либо не протянет до конца дня, либо войдет в число тех, кто не даст миру рухнуть окончательно. Благодаря таким людям планета не обречена. — Ты ненормальный. — подытоживаю я, отложив блокнот, — Запомнил меня с тех пор? Чанбин бесстрастно поводит плечом. — Твое появление сильно повлияло на меня. — На моем месте мог быть любой радостный дурачок. — И все-таки, это был именно ты. Его руки обхватывают мой торс так правильно, словно в этом заключается их единственное предназначение. Они как любимое пушистое одеяло — осязаемая надежность и неиссякаемый источник тепла. Прочитанное не укладывается в голове. — То есть, два года спустя ты узнал меня и вынудил остальных приютить? Не слишком ли неосмотрительно? — Ты использовал шанс и доказал, что являешься достойным членом команды. Кроме того, я убедился, что ты — замечательный человек. Чувствительный и искренний, каким и запомнился. Ты абсолютно потрясающий. Пусть тебе и сложно пока что в это поверить. Мне во многое сложно поверить. За прошедший день привычный уклад кувыркнулся и завис вверх тормашками. Уши стыдливо возгораются. Примяв щекой растрепанную макушку, я защищаюсь нападением: — А вдруг мое сердце не удалось бы покорить? Чанбин хмыкает. Воображение незамедлительно дорисовывает наглую ухмылку. — О, такой вариант не учитывался вовсе. К счастью, самоуверенности мне не занимать.