Как приручить бога

В кафе царила та самая привычная уютная суета, которая с первых дней работы стала частью повседневности. Лёгкий звон фарфоровых чашек, шелест страниц меню, тихие перебрасывания словами между посетителями, аромат свежеобжаренных зёрен, наполняющий всё пространство, — всё это сливалось в уютную симфонию живого города. Тэхён стоял за стойкой, ловко готовя очередной капучино. Его движения были точны и отработаны, почти механичны — рука сама знала, как взбить молоко до нужной пены, как ровно налить его, как вытянуть идеальный узор на поверхности напитка. Но сегодня в его действиях было что-то рассеянное. Мысли витали где-то далеко — или, напротив, совсем рядом, всего в нескольких шагах. Он чувствовал на себе взгляд Чонгука — мягкий, тёплый, почти обволакивающий. Тот стоял снаружи у уличной витрины, делая вид, что усердно работает, крутя табличку в руках, но на самом деле просто… смотрел на него. Смотрел с той самой, ни с чем не сравнимой улыбкой, от которой у Тэхёна внутри что-то сжималось и одновременно распускалось, как лепестки весеннего цветка. И каждый раз, когда их взгляды встречались, пусть даже мимолётно, у него перехватывало дыхание. Это всё ещё казалось ему таким хрупким. Таким новым. Как будто стоит пошатнуть эту гармонию — и она рассыплется. Но Тэхён учился принимать это чувство. Учился не убегать, не прятаться. Он позволял себе быть счастливым. И пусть щеки всё ещё предательски розовели каждый раз, когда Чонгук смотрел на него слишком долго — он больше не отводил глаз. Когда наступил короткий перерыв, Тэхён, вытирая руки о полотенце, направился в подсобку. Его шаги были неторопливыми, и он даже не заметил, как краешки губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Вода была прохладной, и он сделал пару глотков, надеясь немного прийти в себя. Он не знал, что за стенкой, в зале, Чонгук в это время уже собрался с мыслями. Чонгук, заметив, как Тэхён исчез за дверью, бросил быстрый взгляд на часы. У него было всего несколько минут. Он быстро огляделся: никто не обращал на него внимания — клиенты были погружены в разговоры, а бариста у кофемашины боролся с непослушной пенкой. Это был шанс. Он подошёл к Минхо, который стоял за кассой, лениво листая какой-то журнал — явно не из-за интереса, а от скуки. — Минхо, — тихо позвал Чонгук, его голос был ниже обычного, с ноткой волнения. Тот оторвал взгляд от страницы, мельком глянул на него — и приподнял бровь. Уголки его губ тут же поползли вверх, как всегда, когда он чуял, что происходит нечто интригующее. — О, Аполлон снизошёл до меня. Секретная миссия? — ухмыльнулся он, но, заметив, что Чонгук действительно взволнован, отложил журнал в сторону и выпрямился. — Что-то случилось? Чонгук чуть переместил вес с ноги на ногу, что-то нехарактерное для его обычно уверенной фигуры. Его пальцы теребили край фартука, взгляд непроизвольно скользнул к подсобке, за дверью которой всё ещё был Тэхён. — Я хочу пригласить Тэхёна на свидание. Настоящее. Особенное. — Голос его звучал твёрдо, но уверенно. — Но… чтобы не тратить деньги. Он… он не любит, когда я что-то покупаю. Считает, что всё должно быть просто, искренне. Без преувеличений. Минхо закатил глаза, но без раздражения — скорее, с той самой теплой насмешкой, с какой взрослые смотрят на влюблённых подростков. — О, расскажи это ещё раз, я, может, запишу. — Он кивнул с серьёзным видом. — Наш ворчун не любит, когда на него тратят деньги. Ага. А ещё не любит громкие признания, сюрпризы и свою квадратную улыбку. Хотя на самом деле обожает всё это. Просто боится показать. Чонгук опустил голову, усмехнувшись уголком губ. Он знал. Знал всё это. Но всё равно хотел сделать по-настоящему… правильно. — Ты же его друг. Ты его знаешь дольше, чем я. Посоветуй, куда можно пойти, чтобы было... красиво. Но без счета в... - он завис ненадолго, но потом всё же вспомнил слово, - в ресторане. — Он на мгновение замолчал, а затем добавил почти шёпотом: — Я просто хочу, чтобы он понял, как много он для меня значит. Чтобы это было не просто прогулкой, а… чем-то, что он потом будет вспоминать. Минхо на миг стал серьёзным. Он облокотился на кассу, задумчиво потёр подбородок, потом обернулся к окну. Сеул за ним медленно растворялся в вечернем свете, и улицы начинали наполняться огнями. — Есть одно место, — наконец сказал он. — На холме, рядом с Намсаном. Это не сама башня — её все знают. Это парк чуть ниже, где почти нет туристов. Там смотровая площадка с видом на город — особенно красиво, когда зажигаются огни. Возьмите плед, чай в термос и пару бутербродов. Можете даже взять ту самую корзину из подсобки — она идеально подойдёт для пикника. Чонгук замер, словно прокручивая в голове картину. — Под звёздами? — прошептал он, будто пробуя слова на вкус. — Да. Пикник под звёздами. — Минхо кивнул. — Ты знаешь, он это оценит. Он не скажет прямо, конечно. Наверное, сначала проворчит: “Ну и зачем ты меня тащил сюда на ночь глядя”. Но потом будет сидеть рядом, укутавшись в плед, и смотреть на огни. А потом — я даю тебе сто из ста — он подвинется ближе. — И поцелует под луной. — пробормотал Чонгук, уже улыбаясь, и глаза его засияли. — Точно. Только не забудь сказать ему что-то… особенное. Что-то, что будет только для него. Он это любит — когда ты не просто молчишь, а говоришь. И держи его за руку. Всегда держи. Это делает его спокойным. — Спасибо, Минхо. — Чонгук протянул руку, крепко пожал его ладонь. — Ты настоящий спаситель. — Да ладно тебе. Просто хочу, чтобы вы были счастливы. А ещё — чтоб ты потом не бегал сюда ночью за извинениями, если он вдруг разозлится. Они оба рассмеялись. Чонгук вернулся к работе, но в его движениях теперь появилась лёгкость, а в сердце — сладкое предвкушение. Он уже видел, как Тэхён удивлённо смотрит на него, когда он предложит прогуляться после смены. Он уже представлял, как тот будет держать кружку с чаем в дрожащих пальцах, как его глаза отразят городские огни. Как они сидят рядом, ближе, чем когда-либо, укутанные в одно одеяло, и молчат — но слышат друг друга громче всех слов. Он хотел, чтобы этот вечер стал началом чего-то настоящего. Чего-то, что останется с ними навсегда. На следующий день в расписании Тэхёна были только дневные лекции, и к середине дня он уже возвращался домой. Его пальцы вяло сжимали ремень рюкзака, который казался сегодня особенно тяжёлым: громоздкие папки с эскизами, конспекты по эстетике и блокнот, исписанный размашистыми строчками вдохновения, — всё это оттягивало плечо. Но сама прогулка по солнечному, всё еще жаркому Сеулу давала ощущение покоя. Когда он вошёл в квартиру, первое, что он сделал — скинул рюкзак на диван и потянулся, устало выдыхая. Мысль о чашке горячего чая и, возможно, коротком сеансе рисования в блокноте казалась особенно заманчивой, когда... Из кухни вышел Чонгук. Он держал в руках рюкзак, глаза блестели, а выражение лица было каким-то... напряжённо-взволнованным. Словно он репетировал этот момент весь день. — Тэ, — тихо начал он. — У меня… есть идея. Пойдём со мной? Я хотел бы показать тебе кое-что. Это сюрприз. Тэхён сразу насторожился. Он поднял бровь, его взгляд скользнул по рюкзаку, затем остановился на лице Чонгука. Внутри него будто что-то дрогнуло. — Сюрприз? — переспросил он с лёгкой ноткой недоверия. — Только не говори, что ты снова что-то выдумал... Чонгук, если это связано с деньгами… — Нет, — перебил Чонгук, шагнув ближе. — Обещаю. Ничего дорогого. Я просто… хочу провести с тобой вечер. По-настоящему. Пойдём? В его голосе было что-то такое, что разоружало — ни напор, ни уловка, а простая, чистая искренность. Тэхён, уже не пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по груди, тихо кивнул. Он не мог — и не хотел — отказывать. Они вышли из квартиры и пошли пешком, растворяясь в вечернем городе. Сеул медленно погружался в мягкую синеву, лампы вдоль улиц зажигались одна за другой. Витрины отражали их силуэты, пахло жареными каштанами, уличной едой, чаем и ещё чем-то тёплым — может быть, самим летом. Чонгук не говорил, куда они идут. Он просто шагал рядом, иногда едва заметно касаясь Тэхёна — плечом, пальцами, запястьем. Эти касания были такими тонкими, как будто он проверял: всё ли в порядке, рядом ли он. Дорога привела их к холму в районе Намсана. Это было не туристическое место — не башня, не платная смотровая. Просто зелёный склон, покрытый короткой травой, и деревянная площадка, откуда открывался потрясающий вид на вечерний город. Оранжевые и голубые огни плавно текли между зданиями, машины выглядели как крошечные светлячки, а небо, несмотря на городскую засветку, всё же усыпали звёзды. — Вот, — сказал Чонгук, и в его голосе звучала лёгкая улыбка. — Я подумал, тебе может понравиться. Это... наше первое настоящее свидание. Тэхён замер. Он посмотрел на Чонгука — внимательно, долго. Что-то в этом слове, сказанном вслух, отозвалось в груди неожиданным трепетом. — Свидание? — повторил он, но уже не с удивлением, а скорее с внутренним согласием. — Ты серьёзно? — Очень, — ответил Чонгук, опускаясь на траву. Он достал плед, аккуратно расстелил его, затем вынул из рюкзака термос и пару контейнеров. — Я всё приготовил сам. Сэндвичи, чай… ничего лишнего. Просто мы и звёзды. Тэхён присел рядом. Сердце билось где-то в горле. Он смотрел, как Чонгук открывает контейнеры: нарезанные с любовью сэндвичи с сыром и свежими овощами, термос с ароматным чаем с мёдом. — Ты... слишком хорош, — тихо пробормотал Тэхён, улыбаясь. — Я просто стараюсь, — ответил Чонгук и протянул ему одноразовый стаканчик. — Для тебя. Они сидели рядом, закутавшись в один плед, и говорили обо всём и ни о чём. О детстве, о глупых снах, о странных клиентах в кафе. Тэхён рассказал, как однажды уснул в библиотеке прямо на учебнике, а проснулся от того, что преподаватель похлопал его по плечу и спросил, не нужна ли подушка. Чонгук, смеясь, поведал, как Сона пыталась научить его рисовать сердечко на капучино, а он в итоге устроил молочную бурю. Ночь становилась холоднее. Чонгук, не раздумывая, снял джинсовку и накинул на плечи Тэхёна. Тот даже не стал спорить — просто принял, позволяя этому жесту проникнуть глубже, чем слова. — Ты ведь знаешь, — начал Чонгук после долгой паузы, — я не человек. И многое мне непонятно. Но рядом с тобой... я чувствую, что живу. Ты делаешь мир настоящим. Я не знал, что можно чувствовать так. Тэхён повернулся к нему. Их лица были совсем близко. — И ты, — тихо ответил он. — С тобой я… будто возвращаюсь к себе. Я не боюсь. Тэхён и Чонгук сидели на расстеленном пледе, прижавшись плечами. Термос уже был пуст, контейнеры убраны, а разговоры стихли, оставив после себя тишину, в которой слышалось только дыхание и слабый гул города внизу. Но между ними повисло что-то другое — не молчание, а ожидание. Напряжённое, дрожащее, но при этом тёплое, как натянутая струна. Тэхён чувствовал, как рука Чонгука невесомо лежит рядом, их пальцы почти касаются. Он смотрел на огни города, но краем глаза всё время ловил силуэт рядом — спокойный, сосредоточенный, но в этом спокойствии пряталась внутренняя буря. И именно это — это напряжённое ожидание чего-то важного — толкнуло его сделать шаг. Он перевёл взгляд на Чонгука. Тот сидел с чуть опущенной головой, глаза его были устремлены в ночь, но губы сжаты. Чуть дрожащие. Будто он боялся пошевелиться. — Чонгук… — негромко позвал Тэхён. Тот повернулся к нему, их взгляды встретились. Глубокие, тёплые глаза, в которых отражались и небо, и огни города, и что-то гораздо большее — тишина, наполненная надеждой. — Я... — начал было Тэхён, но слова застряли в горле. Он сглотнул. — Я хочу… Он не договорил. Просто потянулся вперёд. Поцелуй был лёгким. Осторожным. Трепетным, как первое прикосновение крыльев бабочки. Его губы коснулись губ Чонгука несмело, будто спрашивая: «Можно?» Чонгук не ответил словами — только тихим выдохом, едва слышным, но таким красноречивым. Он ответил движением: наклонился ближе, чуть сместившись, положив ладонь на щёку Тэхёна. Его пальцы были тёплыми, осторожными. Он приоткрыл губы, и их поцелуй углубился. Он уже не был робким. Не был просто прикосновением — он стал признанием. Медленным, завораживающим. В этом поцелуе было всё: волнение, желание быть рядом, страх потерять и, главное — нежность. Такая глубокая, что от неё перехватывало дыхание. Тэхён подался ближе, его рука легла на грудь Чонгука, чувствуя, как там бешено колотится сердце. Он не отстранился. Наоборот — позволил себе раствориться в этом моменте. Его пальцы скользнули к затылку Чонгука, а тело подалось вперёд, как будто искало опоры. Губы Чонгука двигались в такт его дыханию — мягко, бережно, но с нарастающей уверенностью. Поцелуй стал глубже, медленнее, насыщеннее. В нём больше не было страха — только желание остаться в этом мгновении как можно дольше. Их дыхание смешалось, тёплое, прерывистое. И когда они, наконец, отстранились, между их лбами оставалось всего пару сантиметров. — Тэ… — выдохнул Чонгук, голос его был хриплым от эмоций. — Я… не знаю, как тебе это сказать, но… — Не говори, — прошептал Тэхён, всё ещё глядя на его губы. — Просто... давай полежим. Под звёздами. Чонгук кивнул, не отводя взгляда. Они вместе улеглись на плед, плечом к плечу, потом Чонгук обнял Тэхёна за талию и подтянул ближе. Тот устроился, положив голову ему на грудь, его волосы чуть щекотали подбородок Чонгука, и в этом было что-то непередаваемо нежное. Рука Чонгука лежала на боку Тэхёна, его пальцы медленно гладили ткань свитшота, будто запоминая. Над ними раскинулось небо. Бесконечное, чуть затянутое дымкой, с едва заметными звёздами. Они смотрели молча. Тэхён прислушивался к биению сердца под своей щекой. Оно было ровным, сильным. Настоящим. — Я не знал, что могу быть так спокоен, — сказал Тэхён спустя несколько минут. — Просто лежать. Слушать тебя. Быть рядом. — Я думал, что мне никогда не достанется такой тишины, — тихо ответил Чонгук. — Но с тобой… я нашёл её. Тэхён чуть улыбнулся, не открывая глаз. Он не чувствовал больше нужды говорить что-либо. Всё, что нужно, уже было. В тепле рядом. В руке, сжимающей его талию. В губах, которые он всё ещё ощущал на своих. И в звёздах над головой, которые, казалось, сияли только для них. *** Конец дня накрыл Сеул мягким золотисто-оранжевым покрывалом, и, когда солнце окончательно опустилось за линию горизонта, город зажёг тысячи огней — как будто кто-то рассыпал по улицам звёзды. Комната Тэхёна тонула в уюте: тусклый свет настольной лампы отбрасывал на стены тёплые блики, на столе царил творческий хаос — россыпь карандашей, линеров, ластиков и неаккуратно раскиданные листы с эскизами. Воздух был наполнен ароматом бумаги, чуть подсохшей туши и каким-то почти домашним запахом, доносившимся из кухни. Тэхён сидел с ногами на стуле, склонившись над планшетом, экран которого отображал недоделанный набросок нового заказа. Его пальцы, уставшие от многочасовой работы, зависли над экраном. Он задумчиво прикусил губу, глядя в планшет, но мысли уже уплывали в сторону. Из кухни доносились приглушённые звуки: звяканье ложек, мягкий шелест упаковок и тихий, почти неразборчивый шёпот Чонгука, что-то себе бормочущего под нос — как всегда, когда он сосредоточен. У Тэхёна на губах появилась едва уловимая улыбка. С того самого дня, как Чонгук начал чаще готовить, он стал не только лучше обращаться с продуктами, но и воспринимать этот процесс почти как искусство. Тэхён уже не боялся, что после очередного "эксперимента" будет нужен огнетушитель. Наоборот, теперь он с нетерпением ждал, что Чонгук придумает в следующий раз. Тот приносил овощи с уличного рынка, где продавцы уже знали его в лицо, искал рецепты в интернете, что-то старательно выписывал в блокнот, куда Сона оставляла свои заметки с сердечками и рисунками. Это было так трогательно, так по-настоящему… человечно. Он уже давно не смотрел на Чонгука как на бога. Для него он стал чем-то большим — человеком, который старается ради него. Просто потому, что хочет. Усталость начала медленно оседать в плечах, и Тэхён, зевнув, потянулся, хрустнув спиной. Взгляд скользнул к двери — может, стоит зайти на кухню, узнать, как там дела? Он поднялся, поправил футболку, босыми ногами ступил на тёплый паркет и тихо вышел из спальни. Ожидание увидеть Чонгука у плиты — с нахмуренными бровями, в фартуке, сосредоточенно помешивающего что-то в кастрюле — не оправдалось. Кухня встретила его странной, настораживающей тишиной. Плита была выключена, над кастрюлей медленно поднимался лёгкий пар — еда явно уже была готова. Запах был невероятно аппетитным: смесь поджаренного чеснока, овощей и чего-то чуть сладковатого, как будто туда добавили соевый соус с мёдом. Тэхён шагнул ближе, взгляд бегло скользнул по столешнице — и замер. Рядом с разделочной доской лежала открытая банка тунца. Крышка, словно спешно оторванная, покоилась рядом — и на её краю, в месте надрыва, блестела тонкая тёмно-красная линия. Кровь. Холодок пробежал по спине, по коже пошли мурашки. — Чонгук? — позвал он, пытаясь сохранять спокойствие, но голос невольно дрогнул. Он стал чуть громче, отчётливо тревожный. — Ты где?.. Ответа не последовало. Он быстро прошёл по квартире, проверив гостиную — пусто. Сердце начинало сдаваться под гнётом беспокойства, в груди поднималась тревога, как шторм в закрытой бутылке. Тогда он метнулся к двери ванной. — Чонгук? — громче, настойчивее. — Отзовись! Всё в порядке? — Да, я здесь, — наконец раздался голос из-за двери. Он звучал спокойно, даже слишком, но Тэхён уловил лёгкое напряжение в интонации, ту неуловимую фальшь, что бывает, когда человек пытается скрыть боль. — Всё нормально. Я скоро выйду. Тэхён не двинулся с места. Его рука легла на дверную ручку, пальцы сжались. — Я видел кровь на консервной крышке, — сказал он, и в голосе уже не было прежней растерянности — только тревога и настойчивость. — Ты порезался? — Нет, правда, всё хорошо, — поспешно отозвался Чонгук. — Просто… чуть-чуть поцарапался. Пустяки. Ответ был слишком быстрым, слишком категоричным. Тэхён знал: Чонгук никогда не паникует, не боится боли. Но он и не скрывает ран, если они действительно незначительны. Он не стал ждать. Рывком распахнул дверь и вошёл внутрь. Чонгук стоял у раковины, его левая рука была под струёй воды, а на ладони виднелась длинная, глубокая царапина, тянущаяся от основания большого пальца до запястья. Кровь, смешанная с водой, стекала в раковину, окрашивая её в розовый цвет. Тэхён замер, его глаза расширились, а дыхание сбилось. Он шагнул ближе, его руки дрожали, когда он схватил Чонгука за запястье, осторожно, но твёрдо, чтобы лучше рассмотреть порез. — Почему твоя рука всё ещё кровоточит? — выдохнул он, его голос был полон паники. — У тебя… у тебя ведь быстро заживают раны, что случилось? Или… или ты недавно порезался, и скоро порез исчезнет? Чонгук посмотрел на него, его тёмные глаза были полны спокойствия, но в них мелькнула тень растерянности. — Я порезался около десяти минут назад, — сказал он, его голос был тихим, но честным. — Порез уже должен был исчезнуть с моей регенерацией… Тэхён почувствовал, как его сердце сжимается. Он знал, что Чонгук — бог войны, что его тело способно исцелять раны за минуты, что даже серьёзные травмы, которые могли бы убить человека, для него были пустяком. Но этот порез, этот обычный, человеческий порез от консервной банки, всё ещё кровоточил, и это пугало Тэхёна больше, чем он мог выразить. — Так, — сказал он, его голос стал твёрже, несмотря на дрожь в руках. — Давай потом со всем разберёмся. Сейчас нужно обработать тебе руку. Тебе… тебе сильно больно? Чонгук покачал головой, его губы дрогнули в слабой улыбке. — Нет, совсем не больно, — сказал он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась искренность. — Я пережил ранения в разы страшнее этого, Тэ. Подобная царапина — пустяк. Но… — он замялся, его взгляд стал чуть более уязвимым, — от помощи я бы не отказался. Я всё ещё не знаю земных лечебных средств… Тэхён кивнул, его лицо было серьёзным, но в его глазах горела решимость. Он осторожно взял Чонгука за локоть, уводя его из ванной к кухне, где у них была небольшая аптечка — коробка с пластырями, перекисью водорода и бинтами, которую Тэхён держал на всякий случай. Он усадил Чонгука на стул, чувствуя, как его сердце колотится от смеси тревоги и заботы. Он достал перекись, ватные диски и пластырь, его движения были быстрыми, но аккуратными, как будто он боялся сделать Чонгуку больно, несмотря на его уверения, что он ничего не чувствует. — Дай руку, — сказал Тэхён, его голос был тихим, но твёрдым. Чонгук послушно протянул ладонь, и Тэхён осторожно промыл порез перекисью, наблюдая, как кровь перестаёт течь. Порез был глубоким, но не настолько, чтобы требовались швы, и Тэхён почувствовал лёгкое облегчение. Он аккуратно промокнул рану ватным диском, затем наложил пластырь, его пальцы слегка дрожали, когда он касался кожи Чонгука. Это было так странно — видеть его, бога войны, таким уязвимым, таким… человечным. И в то же время это было так правильно, что Тэхён чувствовал, как его сердце наполняется теплом. — Готово, — сказал Тэхён, наконец, его голос был хриплым, и он поднял взгляд, встречаясь с глазами Чонгука. Тот смотрел на него с такой нежностью, с такой благодарностью, что Тэхён почувствовал, как его щёки вспыхивают, а сердце сжимается от смеси эмоций — заботы, тревоги и чего-то ещё, что он пока не решался назвать вслух. — Спасибо, Тэ, — сказал Чонгук, его голос был низким, почти шёпотом, но в нём чувствовалась искренняя теплота. Его пальцы, всё ещё лежавшие в руке Тэхёна, слегка сжали его ладонь, и этот маленький жест заставил Тэхёна почувствовать себя ещё более уязвимым. Но тревога, которая зародилась в его груди, когда он увидел кровь на крышке консервной банки, не отпускала. Он нахмурился, его взгляд скользнул к пластырю на руке Чонгука, и он почувствовал, как его сердце снова сжимается. Это было неправильно. Тэхён сглотнул, его пальцы невольно сжали руку Чонгука чуть сильнее, и он заговорил, его голос дрожал от беспокойства. — Чонгук, — начал он, его глаза внимательно изучали лицо возлюбленного, — почему… почему твоя регенерация не сработала? Ты же сказал, что порез должен был уже исчезнуть. Что происходит? Это… это ненормально, правда? Чонгук отвёл взгляд, его губы сжались в тонкую линию, и в его глазах мелькнула тень неуверенности — редкое зрелище для бога, который всегда казался таким уверенным, таким непобедимым. Он кашлянул, словно собираясь с мыслями, и медленно заговорил, его голос был тихим, но честным. — Я не уверен точно, — сказал он, его пальцы нервно теребили край пластыря. — Но, возможно… я становлюсь более человечным. Возможно, это из-за того, что я уже два месяца нахожусь на Земле. Моя божественная энергия… она ограничена здесь. Я знал, что не смогу использовать магию, но я не думал, что это может повлиять на регенерацию. Я… я не знаю, бывали ли подобные случаи раньше, потому что никогда не следил за другими богами. И я не знаю, изгоняли ли кого-то на Землю так надолго, как меня. Может, это… побочный эффект. Тэхён замер, его глаза расширились, а сердце заколотилось быстрее. Он смотрел на Чонгука, пытаясь осмыслить его слова. Более человечным? Это звучало так… странно, так пугающе, но в то же время так… естественно. Он вспомнил, как Чонгук учился готовить, как он сражался с кофемашиной, как смеялся над шутками Соны, как обнимал его, когда они засыпали вместе. Всё это было таким человеческим, таким далёким от образа бога войны, который он себе представлял. Но мысль о том, что Чонгук теряет свои божественные способности, пугала Тэхёна. Не потому, что он хотел, чтобы Чонгук оставался богом, а потому, что он боялся, что это может сделать его уязвимым, хрупким, как любого другого человека. — То есть… — начал Тэхён, его голос был тихим, почти шёпотом, — ты думаешь, что из-за жизни здесь ты… теряешь свои силы? Регенерацию, всё остальное? Это… это ведь опасно, правда? Если ты поранишься сильнее, чем просто порез от банки, что тогда? Ты… ты можешь пострадать по-настоящему. Чонгук посмотрел на него. Его глаза, обычно сияющие силой и внутренним светом, сейчас были наполнены другим — чем-то более тонким, глубинным. В них плескалось тепло, почти невыносимое в своей нежности, но под этой поверхностью, как едва заметная трещина на гладкой воде, таилась грусть. Невыраженная, но ощутимая. — Я не знаю, Тэ, — произнёс он наконец, и голос его звучал мягко, почти интимно, будто он боялся разрушить хрупкое равновесие между ними одним неверным словом. — На небесах всё было… иначе. Там всё работало по законам, которые не менялись. Раны заживали мгновенно. Сила восстанавливалась сама собой, как дыхание. А время… — он замолчал, будто прислушался к себе, — время там течёт без забот. Без последствий. Но здесь… — он опустил взгляд на их переплетённые пальцы, его большой палец чуть скользнул по костяшке Тэхёна, — здесь всё по-другому. Я чувствую, как каждый миг оставляет след. В теле, в сердце, в памяти. И, знаешь… — он поднял глаза, полные тихой решимости, — я не жалею. Ни о чём. Эти слова, произнесённые просто, без пафоса, без защиты, без силы — без божественного величия, к которому Тэхён уже привык, — вдруг вонзились в его грудь так глубоко, что он едва мог дышать. Его горло сжалось, внутри что-то сдавило, горячо и болезненно. Он чувствовал, как в глазах щекочет, как будто эмоции наконец решили взять своё. Он смотрел на Чонгука, пытаясь уловить в его лице хоть тень лукавства или утешительной лжи — но не находил ничего, кроме искренности. Настоящей, разрушающей. Потому что теперь, теперь он понимал, что Чонгук теряет не просто силу. Он теряет часть себя. Ради него. — Но… — выдохнул Тэхён, его голос дрожал, как натянутая струна, — а если это не просто царапина? Если в следующий раз всё будет серьёзнее? Ты ведь… ты всегда бросаешься вперёд. Без страха, без раздумий. Ты даже тогда, помнишь, в кафе — когда эта глупая полка с посудой падала, — ты прикрыл меня собой. Ты даже не моргнул. И тогда всё обошлось, потому что ты… ты был неуязвим. А теперь? Он сглотнул, борясь с волной подступающего ужаса. — А если теперь ты не сможешь заживлять раны так быстро? Если ты серьёзно пострадаешь? Я… — он отвернулся на миг, словно боялся встретиться с его взглядом, — я не смогу этого вынести. Не хочу, чтобы ты рисковал собой. Ради меня. Ради чего угодно. Ответ Чонгука был мгновенным — не потому, что он заранее знал, что скажет, а потому что чувствовал это каждой клеткой своего существа. — Тэ, — произнёс он тихо, но твёрдо, его голос был как стальной клинок, обёрнутый в шёлк, — я не смогу этого обещать. Он сделал шаг ближе. Его рука уверенно легла на плечо Тэхёна. Его взгляд стал серьёзнее, глубже, будто заглядывал в самую суть. — Я не могу стоять в стороне, когда тебе грозит опасность. Даже если я буду слабее. Даже если я стану смертным. Я всё равно брошу всё — силу, вечность, небо — чтобы защитить тебя. Потому что ты — мой выбор. Моя земля. Мой дом. Эти слова, сказанные с такой абсолютной уверенностью, были подобны обвалу. Тэхён почувствовал, как внутри него что-то ломается — страх, недоверие, стена, которую он воздвиг между собой и этим почти невозможным чувством. Он больше не мог сдерживать слёзы. Они подступили сами, без предупреждения, и скатились по щекам, горячие, горькие, искренние. Он сжал пальцы Чонгука крепче, как будто хотел удержать его здесь, в этой кухне, в этом мире, в этом теле. Как будто боялся, что если отпустит, он снова станет дымом, золотом, громом. — Чонгук, — выдохнул он, и голос его сорвался, но он продолжил, — я так боюсь за тебя. Ты говоришь, что становишься человечнее… и я не знаю, плакать мне от страха или благодарить небо за то, что могу держать тебя за руку. Ты учишься готовить, учишься пользоваться земными вещами, ты заботишься обо мне, ты терпишь этот необычный для тебя мир, чтобы быть рядом со мной… И я так благодарен тебе за это. Но мысль о том, что ты теряешь свою силу, что можешь однажды не встать после удара — она разрывает меня. Я не хочу, чтобы ты страдал. Я не хочу, чтобы ты умирал, чтобы был ранен. Ради меня. Ради кого бы то ни было. Потому что… — он задохнулся на мгновение, — потому что ты… ты слишком важен. Чонгук не ответил сразу. Вместо этого он медленно поднял руку и мягко коснулся щеки Тэхёна. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, но они касались с такой осторожностью, будто касались лепестка цветка. В этом прикосновении была вся его любовь, всё его понимание, вся вселенная, в которой он теперь жил не по воле небес, а по зову сердца. — Я не знаю, — прошептал он, его голос был хриплым, — исчезнут ли мои силы. Я не знаю, что будет завтра. Но я точно знаю одно. Я не жалею. Если за каждую улыбку, за каждый миг с тобой мне придётся платить частью своей божественности… я заплачу. С радостью. Потому что ты стоишь каждого падения, каждого шрама, каждого момента боли. И я постараюсь быть осторожнее. Я обещаю. Ради тебя. Тэхён уже не мог говорить. Его горло было слишком сжато. Он просто шагнул вперёд и обнял Чонгука, крепко, всем телом, всем сердцем. Прижался к нему, зарываясь лицом в его грудь. Он чувствовал, как руки Чонгука обвили его в ответ. Надёжно. Медленно. Тепло. Они стояли так в маленькой кухне, среди запахов недоеденного ужина, и мир вокруг, казалось, перестал существовать. Больше не было небес и земли. Были только они. Двое. Один — тот, кто потерял свою силу ради любви. Второй — тот, кто научился любить, несмотря на страх. И в этой тишине, где всё, что слышно, — это дыхание друг друга, Тэхён понял: неважно, кем Чонгук был. Богом. Человеком. Или чем-то между. Он — его. Его выбор, его боль, его радость. И пока они вместе, он готов идти до конца. — Мы справимся, — прошептал он наконец, уткнувшись в тёплую грудь Чонгука. — Обещаю. Только… не исчезай. — Никогда, — ответил Чонгук, и в этом слове звучала клятва. Не небесам. Ему.