Как приручить бога

Конец августа в Сеуле окутывал город мягким, тягучим теплом, будто лето не желало уходить, цепляясь за каждый солнечный день, за каждый тёплый вечер, за каждый вздох цветущего асфальта. Листья ещё не успели пожелтеть, но в воздухе уже витал неуловимый намёк на перемены: лёгкая прохлада в тени, чуть более туманные рассветы. Город готовился к осени, словно заканчивался один акт спектакля, и занавес вот-вот опустится, чтобы смениться новой сценой. Для Тэхёна эти последние недели лета были чем-то большим, чем просто сезоном. Это было время, когда жизнь, казалось, замедлила свой бешеный ритм и дала ему шанс — шанс почувствовать себя не просто частью чего-то большого, но центром чьего-то мира. Он был всё тем же, но в его жизни появился кто-то, кто перевернул всё с ног на голову. Чонгук. Сначала — незнакомец, потом — гость из мифа, а теперь… его. Его не по праву, не по обещанию, а по какой-то тихой, но несокрушимой связи, что возникла между ними и стала сильнее каждого прикосновения, каждого взгляда, каждого слова. Жить с Чонгуком было как просыпаться в мире, где сказки существовали на самом деле. Каждое утро начиналось с ощущения тёплого дыхания на своей коже, с медленных, ленивых движений и тёплых объятий, в которых хотелось раствориться. Чонгук всегда просыпался раньше — не потому, что не нуждался во сне, а потому, что любил смотреть, как Тэхён спит. Он говорил об этом шёпотом, в полутьме спальни, когда утро только начиналось, и за окном пели ранние птицы: — Ты даже во сне выглядишь так, будто светишься… — шептал он, уткнувшись носом в шею Тэхёна. — Я не понимаю, как можно быть таким настоящим. И Тэхён замирал. Каждый раз. Потому что он всё ещё не верил, что это правда. Что он просыпается не в одиночестве, не в пустой квартире с ноющей усталостью в груди, а рядом с кем-то, кто смотрит на него с благоговейной нежностью. Кто готов встать на колени, лишь бы улыбка вернулась на его лицо. Чонгук встречал его у университета, держал под мышкой контейнер с домашней едой и гордо сообщал, что сегодня приготовил сам. И пусть рис был слегка пересолен, а курица напоминала камень, Тэхён ел с благодарной улыбкой, потому что в каждой ложке чувствовалась забота. Они гуляли по вечернему Сеулу, держась за руки, словно двое подростков, впервые открывших для себя, что значит любовь. Иногда Чонгук останавливался, чтобы купить сладкую вату, и с серьёзным видом уговаривал Тэхёна попробовать. А потом тайком угощал уличных котов, говоря, что «смертные животные милее всех небесных зверей». Но даже среди всех этих невероятно простых и прекрасных моментов, в сердце Тэхёна жила тень. Незаметная, почти безмолвная, но всегда там — на краю сознания, в шорохе ночных улиц, в лёгкой тревоге, когда Чонгук задерживался в магазине дольше, чем обычно. Он боялся. Иногда, просыпаясь посреди ночи, он лежал в темноте и прислушивался к дыханию Чонгука. Оно было ровным, тёплым, но не таким, как у обычного человека. Оно было слишком спокойным. Слишком… незыблемым. И тогда в груди сжималось что-то тяжёлое, острое. Что, если однажды он проснётся и этой тишины не будет? Что, если однажды Чонгук исчезнет? Просто… растворится. Вернётся туда, где был до этого. На свои небеса. На свою войну. В свою вечность. — Ты думаешь о чём-то грустном, — сказал однажды Чонгук, когда они сидели на скамейке в парке, укутавшись в один плед. Над ними рассыпались огни вечернего города, а в руке Тэхёна остывал чай. Он не стал отрицать. Только пожал плечами. — Я думаю… о том, что всё это не может длиться вечно. — Почему? — Потому что… ты не отсюда. — Голос его дрогнул. — Потому что ты должен быть где-то там. А я… я боюсь, что однажды проснусь, и тебя не будет. Чонгук долго молчал. Потом наклонился и прижал губы к его виску. — Ты мой выбор, Тэхён. Не небо. Не боги. Не бессмертие. Если быть рядом с тобой — значит быть смертным… я приму это. Тэхён закрыл глаза. Его горло сжалось от слов, в которых была не просто клятва — в них было жертвоприношение. Потому что он знал, какой ценой даются такие решения. Он знал, что за каждой улыбкой Чонгука — риск, за каждым днём рядом с ним — шаг навстречу уязвимости. И всё же… всё же он не мог отпустить его. Не хотел. Позже, в ту же ночь, Тэхён не спал. Он лежал, прислушиваясь к ровному дыханию рядом, и мысленно повторял как мантру: «Пусть он останется. Пусть он будет. Пусть я смогу его удержать». Но он знал — не ему решать. Не до конца. Даже любовь не всегда может переписать судьбу. В последний день августа они пошли в парк, где листья начали медленно опадать, готовясь к новой главе. Тэхён стоял под деревом, в лицо ему дул лёгкий ветер, а солнце пробивалось сквозь крону, золотя его волосы. Чонгук подошёл сзади, обнял, положив подбородок на его плечо, и прошептал: — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я здесь. С тобой. И это — единственное, что имеет значение. И в тот момент, среди света, ветра и тихого шелеста уходящего лета, Тэхён понял: да, он боится. Да, всё может закончиться. Но если это счастье — лишь миг, он будет держаться за него до конца. Потому что этот миг — их вечность. *** Вечер опустился на город, окутывая Сеул мягкой вуалью сумерек, в которых свет фонарей казался чуть теплее, а звуки становились приглушёнными, словно сам воздух стал толще, насыщеннее. В маленькой спальне на четвёртом этаже старой, но уютной многоэтажки горела единственная лампа — её тёплый свет мягко заливал стены и падал золотистым ореолом на двух парней, лежащих рядом на кровати. Запах липового чая с мёдом всё ещё витал в воздухе, напоминая о недавнем ужине, за которым они вдвоём смеялись, спорили о сюжете дорамы и смотрели друг на друга так, будто вокруг не существовало ни времени, ни других миров. Кровать чуть поскрипывала под их телами, но за полтора месяца этот скрип стал чем-то своим, родным — как тиканье настенных часов или гул холодильника. Он словно подтверждал: да, это их дом, их укромное место во вселенной. Тэхён лежал на спине, уставившись в потолок, в котором отражались отблески уличного света. Его тёплое одеяло было спущено до пояса, тонкая майка слегка сбилась с плеча. Рядом — Чонгук, в чёрной футболке, волосы его были распущены и слегка растрёпаны. Они спадали на подушку мягкими тёмными волнами, придавая ему почти мифический облик. В тусклом свете он представал самим собой — древним богом, пришедшим в этот мир, чтобы полюбить лишь одного смертного. Тэхён украдкой скользнул взглядом по его лицу. В эти моменты, когда Чонгук молчал, его черты становились особенно ясными: линия подбородка, ресницы, отбрасывающие тени на щёки, лёгкий изгиб губ. Всё в нём было прекрасным, но не пугающей красотой, а тёплой — той, в которой хотелось утонуть. И он тонул. Тэхён чувствовал, как в груди растёт лёгкая тревога, но не из-за страха. Напротив — от уязвимости. Ему было слишком хорошо, слишком спокойно, слишком… нежно. Словно мир стал стеклянным, и стоило только вдохнуть глубже — всё могло рассыпаться. Он чуть повернул голову, и в этот момент Чонгук тоже повернулся, ловя его взгляд. — О чём ты думаешь? — спросил он тихо, и его голос прозвучал почти как шелест ткани. Тэхён едва заметно улыбнулся. — О том, как мне повезло. Чонгук не ответил словами. Он лишь придвинулся ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись. Его рука медленно потянулась вперёд, пальцы скользнули по щеке Тэхёна, и, не отводя взгляда, он наклонился, коснувшись его губ поцелуем — нежным, почти неосязаемым, как первое касание дождя к стеклу. Тэхён вдохнул резко, но не от неожиданности, а от того, как мягко всё это происходило. Как будто их тела уже знали друг друга, как будто время растворилось. Губы Чонгука продолжили свой путь — к виску, к щеке, к шее, где оставили трепетный след. И когда он коснулся чувствительного участка чуть ниже уха, Тэхён захихикал, его тело дёрнулось от щекотки. — Чонгук, — выдохнул он сквозь смех, отталкивая его слабо, — хватит, это щекотно! Но Чонгук только усмехнулся, его глаза сверкнули, словно у мальчишки, которому удалось найти уязвимое место. Он не отступил — наоборот, продолжил свой путь вниз, обводя губами открывшуюся кожу, пока не добрался до груди, к которой приник осторожно, с почти священной медлительностью. Его ладони легли на бока Тэхёна, и в этих прикосновениях не было ничего требовательного — только нежность, только желание быть рядом. И вдруг — Тэхён почувствовал, как его колено, неосознанно сдвинувшись, коснулось чего-то твёрдого. Он замер. На сердце легла тишина. Его глаза расширились, щеки вспыхнули, дыхание сбилось. Чонгук отпрянул почти мгновенно. Его глаза оставались мягкими, но в них появилась тревожная нотка — не от стыда, не от желания, а от заботы. — Эй, не волнуйся, — прошептал он, кладя руку на плечо Тэхёна, — я не трону тебя. Я… никогда не сделаю ничего без твоего согласия. Обещаю. Он вздохнул. — Я знаю, ты ещё не готов. И это абсолютно нормально. Тэхён смотрел на него, на этого могущественного, вечного, а сейчас — абсолютно земного Чонгука, и чувствовал, как в груди поднимается волна тёплой дрожи. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто лежал, чувствуя, как растёт между ними что-то невыразимое — доверие, любовь, потребность быть ближе. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. А может… может, он уже готов? — Чонгук… — голос его дрожал, но он продолжил. — Я… я хотел бы… попробовать. Заняться с тобой любовью. Тишина. Долгая. Звенящая. Чонгук даже не дышал, кажется. Его глаза округлились, он смотрел на Тэхёна, будто впервые увидел его. — Ты… серьёзно? — шёпот сорвался с его губ, почти испуганный. — Ты уверен? Тэхён кивнул. Медленно. Осознанно. Щёки его всё ещё пылали, но он не прятался. — Да. Я хочу быть ближе к тебе. Настолько, насколько это возможно. Но… — он сглотнул, взгляд чуть дрогнул, — это будет мой первый раз. Я не знаю, как всё будет. Я просто… верю тебе. И если ты будешь терпелив и нежен… — Тэ, — перебил его Чонгук, улыбаясь так, будто в этот момент в его груди зажглось целое солнце. — Я буду. Обещаю, Тэхён. Я никому и никогда не позволил бы прикоснуться к тебе так, как прикоснусь сам — с любовью, с уважением, с бесконечной нежностью. Он наклонился, поцеловал его в лоб — медленно, как обет. Тишина в комнате была почти абсолютной, если не считать мерного тиканья настенных часов и приглушённого гула города, проникающего сквозь приоткрытое окно. Сквозняк шевелил занавески, и они мягко колыхались, словно подпевая музыке их дыхания. Спальня была наполнена запахом мёда, лимона и свежести после душа, в котором они оба побывали вечером — по очереди, как всегда, но с тем трепетом, с которым ожидание прячется за каждым движением, за каждым взглядом. Тэхён лежал на спине, его пальцы беспокойно теребили край пледа. Сердце билось быстро, но не от страха — от ожидания. Он чувствовал, как каждая клеточка его тела напряжена, как будто мир вокруг стал тоньше, чувствительнее, хрупкий, как мыльный пузырь. Рядом, в полумраке, Чонгук смотрел на него — спокойно, с тем взглядом, который мог заставить забыть обо всём на свете. Его тёмные глаза были полны нежности и тепла, и когда он медленно наклонился, касаясь губами губ Тэхёна, всё внутри будто стихло. Это был не просто поцелуй. Он был наполнен обещаниями. Обещаниями бережности. Терпения. Любви. Чонгук двигался медленно, сдержанно, будто просил разрешения каждым своим движением. Его ладони, тёплые, ласковые, осторожно скользнули к краю майки Тэхёна, и он приподнял её, медленно стягивая через голову. Его губы коснулись ключицы, затем шеи, затем плеча — лёгкими, почти воздушными поцелуями. Каждое касание отзывалось волной мурашек по коже Тэхёна, и он, прижавшись затылком к подушке, закрыл глаза, позволяя себе почувствовать всё. — Ты прекрасен, — прошептал Чонгук, его голос был хриплым от эмоций, — как будто создан из света. Он опустился ниже, к груди, к животу, и с каждым движением Тэхён ощущал, как уходит тревога. Её сменяло доверие, тёплое, крепкое, как корни дерева. Он знал, что с этим человеком может быть настоящим, уязвимым, и это — не страшно. Это даже… правильно. Когда Чонгук дотронулся до резинки его штанов, он остановился. Его глаза встретились со взглядом Тэхёна — и в них не было ни давления, ни нетерпения. Только вопрос. Тихое, почти беззвучное: можно? Тэхён, дрожа, кивнул. Штаны и бельё медленно исчезли, и с ними ушло последнее укрытие. Щёки Тэхёна вспыхнули, сердце сжалось от смущения, он едва не прикрылся руками, но взгляд Чонгука остановил его. Там не было ни осуждения, ни вожделения — только восторг, трепет, благоговение. Он словно видел перед собой не тело — душу. — Спасибо, — тихо сказал он, наклоняясь и прикасаясь губами ко лбу Тэхёна. — Спасибо за то, что доверяешь. Это… самое драгоценное, что я могу получить. Его голос дрожал, будто он сам с трудом сдерживал переполнявшие его чувства. И Тэхён почувствовал, как его собственная неуверенность тает под этим взглядом, под этими словами. Он улыбнулся — робко, но искренне. — Я… я не уверен, что знаю, что делаю, — выдохнул он, — но я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. Когда Чонгук начал раздеваться, его движения были такими же медленными, уважительными. Тэхён наблюдал, затаив дыхание. Его глаза скользнули по оголённой груди, плечам, рукам Чонгука, по линиям мускулов, по знакомым, но теперь кажущимся новыми изгибам его тела. И потом — ниже. И он замер. — Это… это в меня не войдёт, — нервно сглотнул Тэхён, его голос дрожал, а глаза были прикованы к телу Чонгука, особенно к тому, что ниже пояса. — Это… это орудие пыток вообще может хоть в кого-то поместиться без вреда для здоровья?!  Чонгук рассмеялся, его смех был глубоким и тёплым, и он наклонился ближе, его руки мягко коснулись щёк Тэхёна, направляя его взгляд к своим глазам.  — Это не орудие пыток, — сказал он, приподнявшись и положив ладони на щёки Тэхёна, — Это часть меня. И я буду настолько осторожен, насколько потребуется. Я никогда не причиню тебе боль. Обещаю. — Говоришь, как опытный ангел-романтик, — пробормотал Тэхён, всё ещё краснея, — не думал, что такие размеры вообще существуют. — На небесах я… был первым у многих, — тихо признался Чонгук, — и ни один из моих партнеров не пожалел. Всё, что нужно — это внимание. И любовь. С тобой я буду ещё мягче, Тэ. Потому что ты — самый важный человек в моей жизни. И это не были просто слова. Тэхён чувствовал это в каждом прикосновении, в каждом движении, в каждой паузе, которую Чонгук делал, чтобы убедиться, что всё хорошо. Он не торопился. Он гладил кожу. Целовал пальцы. Прикасался к шее, как будто боялся сломать что-то хрупкое. Его руки скользили по телу Тэхёна, словно запоминая каждую линию, будто он хотел выучить его наизусть — не для страсти, а для вечности. Тэхён дрожал. От волнения, от желания, от любви. Но страх, что жил в нём — страх быть недостаточным, неумелым, неготовым — медленно умирал. Потому что Чонгук смотрел на него так, будто он — чудо. Словно он — единственное, что делает вселенную стоящей. — Я люблю тебя, — шепнул Тэхён, голос сорвался от искренности, — даже если не знаю, что делаю. Даже если боюсь. Я всё равно хочу быть с тобой. Полностью. — Тогда просто доверься мне, — ответил Чонгук, накрывая его ладонь своей, — и мы пройдём это вместе. И они начали. Не с порывистой страсти. Не с торопливости. А с поцелуев. С медленных движений. С глубоких взглядов. С дыхания в унисон. Они касались друг друга, как будто заново открывали. И это было не только физически. Это была новая близость. Близость, где не было стыда. Где не было прошлого. Где не было боли. Только двое. В мягком свете настольной лампы. Среди шёпота, прикосновений, полупрозрачных занавесок, танцующих в вечернем ветре. Их тела нашли общий ритм. Их души — общий язык. И в тот момент, среди всей этой уязвимости и трепета, Тэхён понял: он никогда не был таким живым, как сейчас. Потому что впервые в жизни он принадлежал кому-то. В обоюдной любви. В настоящем. В полном, честном, светлом «мы». Когда всё закончилось, в комнате воцарилась тишина — густая, будто сотканная из шелка и дыхания. Она не давила, наоборот, обволакивала, успокаивала, проникала в кожу. Было слышно, как стучит сердце — может быть, Чонгука, а может, и Тэхёна — так близко они лежали, сливаясь в одно общее тепло. Полумрак спальни казался почти нереальным. Сквозь щель в занавеске пробивался одинокий луч света уличного фонаря, мягко ложась на пол и оставляя золотистую полоску, как память о чём-то важном. Одеяло сбилось к ногам, но они не чувствовали холода. Их согревало прикосновение, дыхание, и та необъяснимая полнота, что наступает, когда внутри становится тихо. Тэхён лежал, прижавшись к Чонгуку всем телом, его ладонь покоилась на груди возлюбленного, чувствуя под пальцами мерное биение сердца. Щека покоилась на тёплом плече, и каждый вдох приносил с собой запах кожи, впитавшей их совместную ночь — аромат чая, мёда и чего-то, что нельзя описать словами. Чего-то, что бывает только между двумя людьми, открывшими друг другу самые уязвимые части себя. Он чувствовал себя опустошённым — не в плохом смысле, а так, словно в нём больше не осталось страха, сомнений, тяжести. Только лёгкость, как будто он мог бы сейчас закрыть глаза и улететь, растворившись в дыхании Чонгука. Чонгук обнял его крепко, но бережно, словно держал в руках драгоценность. Его рука лежала на пояснице Тэхёна, пальцы медленно и бесцельно рисовали круги на коже. Он повернул голову, наклонился, и его губы легко коснулись влажного от пота лба Тэхёна. — Ты в порядке, Тэ? — прошептал он, голос был бархатным, как шёпот леса в летнюю ночь. — Ничего не болит? Не тяжело? Тэхён приоткрыл глаза, его взгляд был немного затуманенным, как у человека, проснувшегося в месте, где ему хорошо. Он посмотрел на Чонгука, и в его глазах было столько доверия, столько света, что Чонгук почувствовал, как внутри что-то защемило от нежности. — Я в порядке, — прошептал Тэхён, и в его голосе звучала благодарность, будто он хотел вложить в эти два слова целую вселенную ощущений. — Правда. Просто… я никогда не думал, что это может быть так. Он замолчал на секунду, глядя в потолок, где играли отблески уличного света, затем добавил чуть тише, почти шепотом: — Так… нежно. Так безопасно. Так… правильно. Чонгук закрыл глаза, облегчённо выдохнул, и его рука, будто сама собой, сжала Тэхёна крепче, прижимая к себе. — Я рад, что ты так чувствуешь, — сказал он. — Я так боялся сделать тебе больно. Боялся, что ты испугаешься. Я… никогда не хотел, чтобы между нами была хоть капля давления. Он снова поцеловал его, на этот раз в висок. Тэхён почувствовал, как от этого жеста у него защипало в глазах — от усталости, от любви, от нежности, которой было так много, что она не помещалась в груди. — Ты был идеален, — тихо сказал он, чуть сжав пальцы на груди Чонгука. — Терпеливый. Чуткий. Прекрасный. Я даже не знал, что могу чувствовать себя таким… желанным. Таким любимым. Чонгук провёл пальцами по его волосам, аккуратно убирая прядь со лба, словно штриховал последнюю деталь с картины, которой любовался. — Ты и есть любимый, Тэ, — ответил он, не отводя взгляда. — И не только этой ночью. Всегда. Ты даже не представляешь, как сильно ты изменил мой мир. Ты — центр всего. Моего настоящего. Моего выбора. Моей жизни. Тэхён не знал, что сказать. Он только прижался к нему крепче, уткнувшись носом в ключицу, и просто дышал. Ровно. Глубоко. Он чувствовал, как тепло растекается по телу, медленно наполняя каждую клеточку. — Я боюсь, — вдруг прошептал он, сам не ожидая, что скажет это вслух. — Боюсь, что это всё… сон. Что однажды ты исчезнешь. Вернёшься на небеса. И я проснусь один. Чонгук не сразу ответил. Он положил подбородок на макушку Тэхёна и глубоко вдохнул, будто стараясь вобрать в себя его запах, его дыхание, его суть. — Я не уйду, — сказал он, глухо. — Даже если мне придётся стать полностью смертным. Даже если я навсегда потеряю свою силу. Ты важнее небес. Я… выбрал тебя. Не мир. Не роль. Тебя. Тэхён закрыл глаза, и слеза медленно скатилась по его щеке, оставляя тёплый след. — Тогда… останься со мной. Навсегда. — Уже остался, — прошептал Чонгук. — Уже выбрал. Тишина вновь воцарилась в комнате. На этот раз — тёплая, уверенная, наполненная словами, которые не требовали произнесения. В ней были обещания. В ней было будущее. Они лежали рядом, сплетённые в одно дыхание, в одну мысль, в одно сердце. Простыни обнимали их, ночной воздух шевелил занавески, а где-то с улицы доносился звук шагов, чужих, проходящих мимо. Но в этой комнате, в этой кровати, среди тишины и тепла, была их вселенная. Маленькая. Прекрасная. Настоящая. И Тэхён знал — больше он не один. *** Утро в Сеуле выдалось особенно ласковым. Город, ещё не проснувшийся окончательно, дышал тёплым воздухом, наполненным ароматами лета и лёгкого ветра, что пробирался сквозь приоткрытое окно, шевеля полупрозрачные занавески в небольшой квартире Тэхёна. Мир за его стенами жил своей жизнью — внизу проезжали редкие машины, где-то вдалеке сигналил автобус, а птицы щебетали на проводах, будто напевая им их собственную песню. Но в этих четырёх стенах было удивительно тихо и спокойно, как будто сама вселенная решила дать им немного передышки. Это был редкий, почти сказочный день — выходной у них обоих. Не нужно было мчаться на утренние смены, торопиться к клиентам или решать срочные дела. Не было звонков, дедлайнов и бесконечных задач. И именно в эту простую утреннюю тишину они погрузились с головою, позволяя себе то, чего так долго жаждали — просто быть вместе. Без спешки. Без стресса. Без внешнего мира. Тэхён проснулся позже, как и всегда. Его ресницы едва дрогнули, когда он почувствовал знакомое тепло рядом — Чонгук лежал вполоборота, обнимая его, дыхание касалось щеки, а длинные тёмные волосы мягко щекотали кожу. Уголки губ Тэхёна дрогнули в едва заметной улыбке. Он не спешил открывать глаза. Хотелось сохранить этот момент, этот сладкий полусон, когда ничего не давит и никто не ждёт. Только они. Только утро. Только мягкий свет, пробивающийся сквозь щели в шторах. — Доброе… — пробормотал он, голос был ещё хриплым от сна. — Доброе, — отозвался Чонгук, и в его голосе звучала улыбка. — Я уже думал, ты никогда не проснёшься. — Я пытался, но ты такой тёплый… — Тэхён зевнул, лениво потянувшись, и провёл пальцами по линии плеча Чонгука. — Как можно вставать, когда ты меня так держишь? — А кто сказал, что я тебя держу? — Чонгук изобразил удивление, чуть приподнявшись на локте и смотря на него сверху. — Может, это ты меня не отпускаешь? — Хм. Тогда давай сделаем вид, что это взаимно. Они оба засмеялись, смех был мягким, домашним, будто уже сто лет знали друг друга. Это был тот редкий, драгоценный смех, который появляется только в безопасности, когда ты знаешь — тебя любят и принимают. Чонгук, как всегда, оказался тем, кто первым выбрался из кровати. Он пробурчал что-то о «героической попытке приготовить завтрак», закутавшись в одеяло, словно в плащ, и направился на кухню. Через несколько минут оттуда донеслись странные звуки — что-то зашипело, что-то щёлкнуло, и в воздухе поплыл запах поджаривающегося хлеба. — Ты уверен, что знаешь, как работает тостер? — крикнул из спальни Тэхён, приподнимаясь на подушке. — Не поддавайся панике! — ответ Чонгука был торжественно-героическим. — У меня всё под контролем. Ну… почти всё. Когда Тэхён пришёл на кухню, перед ним предстал живописный хаос. Крошки были повсюду, два кусочка хлеба подозрительно подгорели с одного края, а рядом стояла чашка, из которой валил пар, и запах чая был… странный. — Ты опять добавил имбирь? — Тэхён взял чашку, осторожно понюхал, скривился. — Или… кориандр? — Я экспериментирую! — гордо сказал Чонгук, ставя перед ним тарелку с подгоревшими тостами и открытой банкой клубничного джема. — Возможно, в другой вселенной я великий кулинар. — Ну, давай представим, что мы именно в той вселенной, — хмыкнул Тэхён, взял кусочек тоста, надкусил, и, несмотря на всё, улыбнулся. — На удивление… съедобно. Они сидели за маленьким столом, усыпанным светом утреннего солнца, смеялись, пили чай (который Тэхён всё-таки тихо заменил на обычный), и беседовали ни о чём и обо всём. Сколько бы времени они ни провели вместе, Тэхён каждый раз удивлялся, как просто и легко им быть вдвоём. Эти полтора месяца прошли, как сон, и он всё ещё иногда просыпался с замиранием в груди — а вдруг всё это исчезнет? Но каждый день Чонгук доказывал ему, что это — не сон, что это — их реальность. Их настоящее. Они провели день, не расставаясь ни на минуту. Лежали на диване, уткнувшись в друг друга, и смотрели старую дораму, которую Чонгук выбрал только потому, что «актриса там плачет красиво». Они обсуждали сюжет, спорили о характерах героев, пели под опенинг, и Чонгук, не стесняясь, переигрывал драматические сцены, заставляя Тэхёна смеяться до слёз. Иногда Чонгук просто касался его — клал голову на плечо, проводил пальцами по волосам, целовал в висок — и каждый раз сердце Тэхёна дрожало от этих простых, таких дорогих прикосновений. — Почему ты такой… обнимательный сегодня? — спросил он, когда Чонгук в пятый раз за полчаса прижался к нему. — Я просто проверяю, не сон ли ты, — спокойно ответил тот, не отпуская его. — Иногда мне кажется, что ты исчезнешь, если я на секунду отведу взгляд. Тэхён не ответил. Он только обнял его крепче, прижавшись щекой к его груди. Потому что он чувствовал то же самое. Ближе к вечеру, когда за окном небо начало наливаться нежными оттенками заката, Тэхён поднялся с дивана. — Я что-нибудь нарежу к дораме, — сказал он, потянувшись и зевнув. — Что-то лёгкое. Фрукты подойдут? — Только если с любовью, — подмигнул Чонгук, устраиваясь поудобнее на диване с пультом в руках. Тэхён направился на кухню, достал яблоки, пару бананов и грушу, начал медленно нарезать их, напевая себе под нос песню, что звучала у них днём. Лезвие ножа тихо стучало по доске, от окна доносился шум города — где-то кто-то смеялся, ехала машина, и всё это сливалось в уютный вечерний фон. Он чувствовал себя безмерно счастливым — простое, но полное, всепоглощающее счастье. Он не услышал шагов, не заметил, как Чонгук оказался у него за спиной. Только вдруг ощутил знакомое тепло, когда руки обвились вокруг его талии, надёжно и бережно. — Ты неугомонный, — прошептал он, не оборачиваясь, улыбаясь в пол. — А ты слишком прекрасен, когда сосредоточен, — ответил Чонгук, его губы коснулись шеи Тэхёна, тёплым дыханием обжигая кожу. — Я же режу фрукты, — пробормотал Тэхён, в голосе скользнула нотка смеющейся укоризны. — Если ты продолжишь, я точно порежусь. — Значит, надо спасти тебя от ножа, — прошептал Чонгук, и его голос был низким, ласкающим, как шелест бархата. Тэхён отложил нож, вытер руки о полотенце и повернулся. Его взгляд нашёл глаза Чонгука — тёплые, глубокие, родные. И он уже не мог больше сдерживаться. Он потянулся к нему, и их губы встретились в поцелуе — не спешном, не робком, а уверенном и тёплом. Это был поцелуй, в котором они рассказали друг другу всё, что не могли сказать словами. Любовь. Благодарность. Нежность. Дом. Чонгук крепче обнял его, пальцы скользнули вверх по его спине, в волосы. А Тэхён вцепился в него, будто боялся, что отпустит — и он исчезнет. Но вдруг что-то изменилось. Тэхён почувствовал странное ощущение — как будто Чонгук, его тёплое, осязаемое присутствие, начало ускользать. Его губы, которые только что были такими реальными, такими тёплыми, стали словно легче, почти призрачными. Тэхён отстранился, его глаза расширились, и он столкнулся с взглядом Чонгука — настороженным, растерянным, полным той же тревоги, которая теперь сжала сердце Тэхёна.  — Что происходит?.. — прошептал Тэхён, и в его голосе прозвучала такая хрупкость, будто одно неверное слово может разбить его в дребезги. Воздух в кухне внезапно стал тягучим, будто наполненным невидимой вязкой тревогой. Мягкий свет уличного фонаря, проникший сквозь шторы, играл на лицах и стенах, но больше не согревал — он казался чужим, ненастоящим. Сердце Тэхёна забилось с глухим грохотом в груди, словно пытаясь предупредить его раньше разума. Он смотрел на Чонгука, всё ещё сжимая его за плечи, но его пальцы начали чувствовать странное сопротивление — будто кожа под ними становилась воздухом, туманом, иллюзией. — Чонгук… — его голос дрогнул, в глазах вспыхнул страх. Чонгук поднял руки — медленно, почти неуверенно, словно уже знал, что увидит. Его ладони дрожали, а затем… начали исчезать. Прямо на глазах. Пальцы становились прозрачными, будто растворялись, превращаясь в мельчайшие золотистые частицы — будто пыль звёзд, рассыпающаяся по воздуху. Его плоть теряла свою форму, свою тяжесть, превращаясь в нечто неосязаемое, и Тэхён вдруг почувствовал, как внутри него разверзлась бездна. Страх стал всепоглощающим, удушающим, как будто в комнате не осталось воздуха. — Нет… нет, нет, пожалуйста, нет! — Тэхён сдавленно вскрикнул, сжимая его плечи сильнее, словно мог удержать его в этом мире. — Ты не можешь… Чонгук, ты не можешь исчезнуть! Он чувствовал, как его пальцы проходят сквозь ткань рубашки, сквозь кожу — всё, что было реальным, теперь становилось призраком. Чонгук смотрел на него с болью, в его глазах бушевало всё сразу — растерянность, отчаяние, мука. И любовь. Такая огромная, такая неприкрытая, что Тэхёну стало больно просто от одного взгляда. — Я… — хрипло начал Чонгук, и даже голос его дрожал, будто и он исчезал вместе с телом. — Тэ… я не знаю, почему. Я не понимаю… — Ты обещал! — выдохнул Тэхён, захлёбываясь эмоциями. — Ты говорил, что выберешь меня. Что останешься на Земле, что ты… что ты будешь со мной! Чонгук, ты клялся! Ты не имеешь права! Ты не можешь так… Его слова превратились в рыдание. Он не плакал — он рвался. Его душа кричала в голосе. Слёзы, горячие, горькие, катились по щекам, падая на грудь Чонгука, в ткань, которая уже таяла. Его руки дрожали, но не отпускали. Он держался за него, как человек, тонущий в шторме, держится за последнюю доску. Чонгук наклонился вперёд, его почти прозрачные пальцы осторожно коснулись лица Тэхёна. Кожа была еле ощутима — словно ветер прошёлся по щеке. Но было тепло. Всё ещё было тепло. — Я не хочу уходить… — прошептал он. — Господи, Тэ, ты думаешь, я бы когда-нибудь захотел? Ты — всё, что у меня есть. Всё, что делает меня… мной. С тобой я понял, что значит жить. Любить. Быть счастливым. Ты стал для меня домом, настоящим домом. Тэхён всхлипнул, уткнувшись лбом в его плечо, вдыхая запах, который ещё остался — чуть сладковатый, тёплый, знакомый до дрожи. Но этот запах тоже начинал исчезать. Словно кто-то безжалостно стирал все их следы. — Тогда не уходи, — прошептал он, его голос треснул, как тонкое стекло. — Пожалуйста. Ради нас. Ради меня. Я не справлюсь, Чонгук… Я не смогу снова быть один… Он поднял взгляд. В его глазах была вселенная боли. Бессильная любовь, рвущаяся наружу. Он видел, как тело Чонгука теряет очертания, становится светом, тонким, дрожащим, почти невидимым. Но его глаза — они оставались прежними. Глубокими. Безмерно любящими. — Послушай меня, — сказал Чонгук, наклоняясь ближе, их лбы соприкоснулись, и Тэхён на секунду задержал дыхание, боясь спугнуть эту близость. — Что бы это ни было… я найду путь обратно. Клянусь. Даже если небеса требуют вернуть меня — я не отдамся им. Я буду бороться, даже если это будет стоить мне вечности. Я вернусь, Тэ. Потому что ты — мой смысл. Мой мир. Мой воздух. И в эти слова Тэхён верил. Он верил не разумом — сердцем, которое разрывалось от боли, но цеплялось за надежду. Он почувствовал, как губы Чонгука коснулись его в поцелуе — лёгком, как лепесток, но полном всего, что они не успели сказать. Их губы встретились в последний раз, и Тэхён, несмотря на дрожь и слёзы, ответил, вдыхая его до последней крошки. — Я люблю тебя… — прошептал он сквозь слёзы. — Я буду ждать. Каждый день. Каждый час. Я буду ждать тебя, сколько нужно. И в тот момент, когда его голос сорвался, Чонгук исчез. Прямо в его объятиях. Без звука, без вспышки, без предупреждения — он просто рассыпался в его руках, как песок сквозь пальцы. Золотая пыль, мерцающая в лучах заката, поднималась в воздух и исчезала, будто никогда и не было. Только слабый, исчезающий свет, и тёплый след на губах, как память. Тэхён застыл. Его руки всё ещё держали воздух. Его глаза, полные ужаса, смотрели туда, где только что был он. Несколько секунд он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. А потом… — Чонгук… — прохрипел он. И всё оборвалось. Он упал на колени, прямо на кухонный пол, его плечи затряслись, как от удара. Слёзы хлынули снова, неудержимые, безжалостные. Он задыхался, как будто утонул в собственной боли. Ему казалось, что он кричит, но из горла вырывались только глухие, надорванные звуки. — Ты обещал… — прошептал он, сжимая руки у груди. — Ты обещал, что не бросишь меня… Ты говорил… что всегда будешь рядом… Кухня, ещё недавно наполненная светом, ароматами фруктов и их голосами, теперь казалась мёртвой. Ветер шевелил занавески, но в этом движении больше не было уюта. Только пустота. Холодная, проникающая в кости. Тэхён прижался к полу, обняв себя, как будто мог собрать своё разбитое сердце. Он плакал, без стыда, без сдержанности, как ребёнок, потерявший весь мир. Потому что весь его мир действительно исчез. Его Чонгук — любимый, единственный, вечный — ушёл, растворился, и с ним ушла половина его самого. И всё, что осталось, — это пустая комната, его запах и обещание. Обещание, которое он теперь носил в себе, как самую священную клятву. Тэхён не знал, как пережить эту ночь. Не знал, как встать. Как дышать. Но он знал одно: Он будет ждать. Сколько бы ни прошло дней, месяцев, лет. Он будет ждать его возвращения. Потому что Чонгук был его домом. Его вселенной. Его любовью, сильнее смерти. И в это он верил — несмотря ни на что.