Как приручить бога

Чонгук появился в самом сердце Небесной площади — резко, как удар грома в ясном небе, как комета, упавшая в хрустальный водоём. Вспышка золотого света озарила гладкие, безукоризненно выложенные плиты под его ногами — они отражали небо, как зеркало, но не простое отражение, а будто показывали глубины самой Вселенной. Пространство вокруг замерло на долю мгновения, задержав дыхание, прежде чем позволить реальности вновь задышать. Свет погас медленно, как будто небеса с неохотой отпускали его, и вот он стоял — растрёпанный, босой, с дыханием, сбившимся от бури внутри, а не от бегства или битвы. На нём всё ещё была та самая рубашка, которую Тэхён накануне пытался разгладить ладонями, и те джинсы, в которых они когда-то, смеясь, перепрыгивали через городские лужи. Эти простые, земные вещи казались нелепыми среди торжественной строгости небес — как шрам на белоснежной скатерти, как песчинка на гладком стекле. Но он не чувствовал себя чужим. Он чувствовал себя ограбленным. Чонгук — или Чонгураэль, как его знали здесь — был воплощением гнева и любви, переплетённых до боли. Его челюсть сжалась, кулаки стиснулись так сильно, что костяшки побелели. В груди всё клокотало, как океан перед бурей, и он ощущал, как божественная энергия снова пульсирует в его венах. Долгое время она спала, словно добровольно уступив место земной жизни, человеческим ощущениям. Но сейчас она возвращалась, как зверь, разбуженный ударом. Он не пытался её усмирить. На площади небожители, облачённые в струящиеся мантии, начали оборачиваться. Некоторые ахнули, завидев его — великого Чонгураэля, в одежде смертных, с яростью в глазах и с душой, полной тоски. Их взгляды метались между любопытством и недоумением. Кто-то, не узнав в нём сразу воина небес, отшатнулся, а другие только склоняли головы, пряча смущение и вопросы. Но он не смотрел на них. Они были тенями, фоном для его одной единственной цели. Он пошёл вперёд. Его шаги отдавались по мрамору как удары барабана — глухо, уверенно, с ритмом сердца, стучащего только ради одного имени: Тэхён. В его голове всплывали образы — их утро, лёгкая, теплая рука, коснувшаяся его плеча, голос Тэхёна, зовущий его на завтрак, тихий смех над плохо приготовленным рисом. И последний момент — его дрожащие губы, наполненные слезами глаза, и руки, отчаянно цепляющиеся за него, пока он исчезал. Этот образ прожигал сердце насквозь. Он не знал, почему его вырвали с Земли. Не было предупреждений. Не было воли с его стороны. Всё случилось резко, грубо, будто кто-то сдёрнул с него покрывало жизни, в которой он, наконец, научился дышать. Дворец Императора возник перед ним, как вершина света. Его шпили терялись в бесконечности небес, а стены, словно сотканные из звёздного тумана, переливались живыми оттенками — серебро, лазурь, мягкое золото, розовый свет зарницы. Дворец будто бы пел, его купола звенели в тишине, как органные трубы, настроенные на гармонию космоса. Но для Чонгука это было не здание, а барьер. Огромный, холодный, чужой. Барьер между ним и Тэхёном. Он вздохнул, коротко и резко, и толкнул врата. Они распахнулись беззвучно, будто сами небеса уступили его воле. Зал, в который он вошёл, был величественным — своды парили высоко, скрываясь в лёгком тумане, пол, как озеро света, отражал сияние люстр из кристаллов времён. Всё здесь было величественно, прекрасно, но холодно — стерильно, как музей, в котором всё идеально, но нет жизни. На троне, возвышавшемся в центре зала, восседал Император. Он был как светоч: фигура в бело-золотом одеянии, лицо юное, как у мальчика, но глаза — как чёрные дыры, полные знаний, которых не должно существовать. Его волосы струились, как расплавленное золото, спускаясь по плечам. Всё в нём говорило о божественности — и вместе с тем о безразличии, которое покрывает бессмертных, как лёд. — Ты вернулся, дитя звёзд. И, как я вижу, ты прошёл моё испытание. Ты исправил своё сердце, умерил своё эго, познал человеческие эмоции. Теперь ты можешь вернуться и снова занять своё место среди нас, в сиянии небесного двора.  Чонгук замер, его грудь вздымалась от гнева, а глаза сверкнули, как молнии. Его голос, когда он заговорил, был земным, пропитанным месяцами общения с Тэхёном, Минхо и Соной, но в нём проскальзывали божественные нотки — глубокие, властные, полные силы, которая могла бы заставить дрожать горы.  — Я не хочу вашего сияния, — выговорил он, каждое слово отдавалось эхом среди колонн. — Я не хочу трона, не хочу вечности, не хочу этой безукоризненной гармонии! Вы изгнали меня, низвергли на Землю, надеясь, что я познаю покорность… но я познал любовь. Там, среди людей, я нашёл то, чего никогда не знал здесь — тепло, которое не исходит от солнца, а рождается в ладонях. Я полюбил. Я полюбил человека по имени Тэхён. Он стал моим сердцем, моим дыханием, моей истиной. Он сделал шаг вперёд, сжав кулаки, и его голос дрогнул от ярости и боли. — А вы… вы вырвали меня из его мира, как будто я был не больше, чем пешка в вашей игре. Вы решили, что можете вернуть меня, будто бы я — предмет, которым можно распоряжаться. Но я не позволю! Я не принадлежу вам больше. Моё место — рядом с ним. Я требую... Нет, я умоляю — верните меня на Землю. К Тэхёну. Император поднял голову. Его взгляд был спокоен, почти печален, но в его голосе звучала непоколебимая власть. — О, Чонгураэль, — произнёс он, и каждое слово было как отзвук сотен эпох. — Ты, что некогда был яростью битв, грохотом побед и огнём сражений… Ты изменился. Земля проникла в тебя. Их боль и их радости стали твоими. Это достойно уважения. Но не забывай, кем ты был рождён. Ты — не человек. Ты дитя небес. Ты бог войны. Ты принадлежишь этому месту, к тем, кто вечен, кто не ведает страха перед смертью. Ты был послан на Землю не чтобы любить, а чтобы учиться. И ты выучил урок. Теперь — возвращайся к долгу. Чонгук мотнул головой, его волосы взметнулись, как пламя. — Мой долг теперь перед ним! — взорвался он, его голос сотряс своды зала, и некоторые небесные стражи, стоящие по краям, вздрогнули. — Я не хочу вечности без него. Я не хочу жить веками, если каждый мой рассвет будет без его взгляда, без его голоса, без его улыбки. Я не хочу быть богом, если это значит быть одиноким. Он — мой дом. Не ваша обитель света, не этот трон, не эти звёзды. Тэхён — мой дом. И если вы не отпустите меня… я всё равно найду путь. Даже если мне придётся разорвать само небо. Император молчал, и тишина в зале была звенящей. Наконец, он спустился с трона, его шаги были неслышимы, но под ними вспыхивали звёзды. Он подошёл ближе, его лицо было спокойным, как безмятежное море, но в глазах вспыхнул отблеск чего-то… человеческого. — Ты отвергаешь дар вечности ради одного смертного? — тихо спросил он, словно ища в этом смысл. — Ради любви, которая угаснет, как всё человеческое? Его время — песчинка в вечности. Он состарится. Забудет. Уйдёт. А ты… ты останешься. Один. С болью, которую будет не исцелить даже веками. Ты этого хочешь? Голос Чонгука был срывающимся, но полным решимости. — Я хочу быть с ним сейчас. Я хочу каждую секунду, каждый вдох, каждое прикосновение. Пусть будет боль, пусть будет утрата, пусть будет конец. Но я буду жить по-настоящему. Не вечно — а по-настоящему. Ради него. На мгновение всё стихло. Император закрыл глаза, и казалось, весь небесный свод задержал дыхание. Потом он медленно покачал головой. — Ты упрям, Чонгураэль. И, быть может… слишком человечен. Но закон есть закон. Ты не можешь вернуться. Пока не поймёшь: твоя любовь — не конец пути, а его начало. Чонгук стоял, тяжело дыша, его глаза полыхали. Он понял — его мольбы не были услышаны. Или, возможно, были… но не до конца. Он отступил, шаг за шагом, пока не оказался у выхода из зала. И, остановившись на пороге, бросил через плечо: — Я найду путь. С вашей помощью или без неё. Я разрушу небеса, если придётся. Но я вернусь. К нему. Потому что моя душа принадлежит не вам… а ему. И, развернувшись, он ушёл — сквозь сияющие коридоры, среди взглядов богов, которые теперь смотрели на него с новым трепетом. Он больше не был просто Чонгураэлем. Он стал кем-то иным — тем, кто выбрал любовь. Кто готов был бросить вызов вечности ради одного смертного. Ради Тэхёна. *** Чонгук шагал по безмятежной небесной площади, где воздух был прозрачен, как утренний иней, а звёзды, даже днём, мерцали где-то за тонкой вуалью света. Но он ничего не видел. Ни гладкой мозаики под ногами, выложенной из облаков и сияющих кристаллов, ни высоких арок с изящной резьбой, ни небожителей, что в почтительном молчании расступались на его пути, замирая, будто мраморные статуи. Его взгляд был обращён внутрь. В грудной клетке бушевал ураган — гнев, горечь, тоска и опустошение слились в глухую боль, и каждый шаг по этой роскошной, божественной земле напоминал ему, чего он лишился. Тэхён. Его голос. Его смех, лёгкий, как ветер, проносящийся по улицам Сеула. Его покрасневшие щёки, когда он злился. Его нежные руки, подающие чашку чая, сваренного с заботой. Его слёзы. И его голос, дрожащий, как струна: «Пожалуйста, не уходи…» Чонгук сжал кулаки. Магия внутри него, вернувшаяся, едва он переступил порог небес, кипела, жаждала выхода. Его человеческая одежда начала испаряться с тела, уносимая невидимым ветром, и в тот же миг на нём возникла божественная мантия — сверкающая, величественная, сотканная из пыльцы звёзд и дыхания галактик. Золотые нити переплетались с лазурью, струились по его плечам, но это великолепие казалось Чонгуку чуждым, вычурным, мёртвым. Всё это — пыль по сравнению с запахом кофе в квартире Тэхёна. С шершавой тканью его любимого пледа. С глупыми магнитиками на холодильнике. С фотографией, где они вместе — один из тех моментов, где бог войны впервые улыбался не из великодушия, а просто потому, что был счастлив. Он шёл к своему дворцу. Огромный, сияющий, пронзающий небо, он был олицетворением силы и власти. Стены из облаков, инкрустированных звёздной пылью. Шпили, устремлённые в бесконечность, отражали свет с таким ослепительным блеском, что простому смертному было бы больно смотреть. Врата раскрылись перед ним сами собой, будто приветствуя победоносного воина. Но он не чувствовал себя победителем. Слуги бросились к нему, их движения были плавными, лица сияли. Они кланялись, кто-то падал на колени, произнося его имя с благоговением, как заклинание: — Господин… Чонгураэль… Бог Войны вернулся… Мы ждали вас… Мы скучали… Чонгук остановился. Воздух вокруг него начал вибрировать — то ли от магии, то ли от боли, запертый в нём гнев искал выход. Он поднял руку, коротким, резким жестом — и сразу же наступила гробовая тишина. Лица слуг вытянулись, а кто-то даже отпрянул. — Оставьте меня, — бросил он, голос его был твёрд и холоден, как сталь. — Я не хочу видеть никого. Мне нужен… душ. На небесах это слово прозвучало странно, чуждо. Оно словно повисло в воздухе, вызвав недоумение. Один из младших слуг, с глазами цвета рассвета, неловко шагнул вперёд. — Простите, господин… Что вы имеете в виду под словом… «душ»? Чонгук замер. Он почувствовал, как на секунду сжалось его сердце, как остро и болезненно накатило воспоминание: крохотная ванная, мыльные пузыри в воздухе, Тэхён, стоящий с полотенцем, с ярко-красными щеками и сердитым взглядом. — Это душ, чувак! Душ! Не демон, не змея, не проклятие какое-то! Ты зачем его с крючка снял и устроил тут потоп?! — возмущался он. Тогда Чонгук, растерянный, мокрый, почти загнанный в угол, стоял посреди ванной, словно бык на арене, а его противником был… водопровод. Тэхён смущался, злился, но в этих эмоциях было что-то очищающее, настоящее. — Подготовьте купальню! — рявкнул он, отбрасывая воспоминание, но голос его всё ещё дрожал. Не от ярости. От тоски. — Да, господин! — хором ответили слуги и моментально исчезли, оставив его в пустом зале, таком огромном, что даже шаг эхом отдавался, будто он шёл по пустоте. Он остался один. Один среди всего этого величия. Среди сияющих колонн, переливающихся арок, фонтанов, в которых струилась не вода, а свет. Один в храме, где некогда гремели тосты богов, где велись войны и заключались союзы. Один — потому что всё, что он любил, осталось на Земле. — Зачем меня вернули… — прошептал он, не в силах больше сдерживать голос. — Что я сделал не так?.. Он упал на колени прямо в центре зала, и магия, будто чувствующая боль своего хозяина, сгустилась над ним, закрутилась, как воронка, готовая сорваться бурей. Его дыхание сбилось, кулаки сжались. Он чувствовал, как внутри него ломается что-то древнее, каменное, то, что веками он называл своим ядром. Он — бог войны, но впервые в жизни чувствовал себя беспомощным. Потому что впервые он действительно что-то потерял. И в этой потере не было ни врага, ни битвы. Только Тэхён. Только его дрожащий голос: «Я привык, что ты рядом… Я не выдержу, если ты уйдёшь…» — Прости меня, — выдохнул Чонгук, не зная, слышит ли его кто-то. — Прости, что не смог остаться. И в этот момент весь блеск небес казался ему пустым. Всё бессмертие, вся слава, весь этот безупречный мир — ничто без человека, который научил его чувствовать. Чонгук медленно прошёл в свои покои, словно гость, впервые ступивший в чужой, роскошный, но душной чертог. Его мантия величественно скользила по сверкающему мрамору, издавая мягкий шелест, как дыхание забытой славы. Воздух был напоён ароматами лотоса и благовоний, а стены — сияющие, словно сотканные из чистых кристаллов и света утренних звёзд — бросали в его сторону отражения, в которых он не узнавал себя. В каждом из них был бог — совершенный, могущественный, блистающий в своём бессмертном величии. Но не он. Не тот, кто недавно держал в своих объятиях плачущего Тэхёна, кто готовил рис, проливал соевый соус на пол и тихо смеялся, глядя, как Тэхён раздражённо шлёпает его по плечу полотенцем. Не тот, кто клялся быть рядом. Сердце Чонгука стучало тяжело, как барабаны войны, но внутри не было злости — только тоска, мучительная и острая, как лезвие меча. Он остановился у окна, за которым раскинулся безупречный небесный город, и, глядя на его светящиеся улицы, понял: он больше не чувствует себя частью этой идеальной картины. Он был здесь, но душой оставался внизу — в Сеуле, в маленькой квартире с занавесками, колышущимися от ветра, в свете фонарей, на кухне, где пахнет кофе, раменом и любовью. Вскоре к нему подошёл один из слуг и низко поклонился. — Господин, купальня готова. Чонгук кивнул, не проронив ни слова. Он пошёл за ним, молча, будто по дороге к приговору, а не к купели. Огромный зал, выложенный мрамором цвета зари, словно парил в небе. В центре — бассейн с водой, переливающейся, как расплавленное серебро, тихо мерцал в свете висящих над ним звёзд. Воздух был наполнен тонкими ароматами небесных трав . Ранее Чонгук проводил здесь целые часы, позволяя себе наслаждаться роскошью — тогда ему это казалось частью его бытия: лежать в тёплой воде, слушая, как красивые небожительницы и небожители шепчут ему похвалы, приносят фрукты с деревьев, которые росли только на границе света и вечности. Он чувствовал себя героем, богом, властелином судеб. Теперь же всё это казалось кукольным спектаклем. Искусственным. Приторным. Слуги молча выстроились у входа, ожидая его приказаний. Один из них, особенно юный, с глазами цвета туманного янтаря, робко выступил вперёд. — Господин, — произнёс он мягко, — не пожелаете ли вы, чтобы к вам присоединились избранные? Девы с голосами, как весенние ручьи, или юноши с руками, как шёлк? Они с нетерпением ждут возможности одарить вас вниманием… как прежде. Чонгук на секунду застыл. Он посмотрел на слугу, словно сквозь него. Затем его взгляд стал твёрдым, почти стальным. — Никто мне не нужен, — сказал он медленно, отчётливо. Его голос, низкий, сдержанный, пронёсся по залу, как рокот далёкого грома. — Ни девы, ни юноши. Ни прикосновений, ни песен. Оставьте меня одного. Навсегда, если нужно. Слуги переглянулись, ошеломлённые. Он всегда был суров, но сейчас в его голосе было нечто иное — не гнев, а отторжение. Нечто человеческое. Они поклонились и исчезли, словно растворившись в воздухе. Чонгук остался в одиночестве. Он медленно сбросил с плеч тяжёлую, расшитую звёздами мантию, и та беззвучно упала на пол, словно символ величия, ставший ненужным. Он вошёл в воду, позволив теплу обнять своё тело, но даже это прикосновение больше не приносило утешения. Он закрыл глаза и позволил воспоминаниям заполонить разум. Вот Тэхён, в огромной футболке, закатывает глаза, когда Чонгук в третий раз испортил рис. Вот они вместе смотрят дораму, и Чонгук смеётся над плохим актёром, а Тэхён возмущённо затыкает ему рот подушкой. Вот он тихо укрывает его ночью, поправляя одеяло, пока тот ворочается во сне, и целует в лоб, осторожно, словно святое. Слёзы подступили к глазам, и он не стал их сдерживать. Он, бог войны, сидел в небесной купальне и плакал — за тем, кого любил. За тем, кого оставил. — Тэхён… — прошептал он, голос дрожал, будто обветренный лист. — Прости. Я не должен был уходить. Я найду дорогу назад. Даже если мне придётся сжечь эти небеса дотла… я вернусь к тебе. Клянусь. Он провёл руками по лицу, утирая слёзы. Вода вокруг него задрожала от его эмоций, и на поверхности начали подниматься маленькие волны, будто само небо тревожилось вместе с ним. Он поднялся — его мускулистое тело блестело в свете звёзд, вода стекала по его коже, как роса с лепестков лилии. Он больше не хотел быть символом войны. Он хотел быть мужчиной, любимым и любящим. Он хотел быть рядом. Снова. Всегда. Он накинул на себя мантию, провёл рукой по ткани, и его сердце болезненно сжалось от тоски по тому, кого он оставил. Тэхён, с его сложной душой, с ранимым сердцем, с голосом, в котором было больше тепла, чем во всех песнях небесных хоров. — Это место — не дом, — произнёс он, глядя на отражение звёзд в воде. — Ты — мой дом. И я найду путь обратно. Клянусь всеми мирами, всеми войнами, всеми жизнями, что отнял — я отдам их все, чтобы быть рядом с тобой. С этими словами он развернулся, шаги эхом отдавались в мраморе. В его глазах больше не было сомнения. Только решимость. Чистая, бескомпромиссная, неоспоримая. Потому что он был не просто богом войны. Он был мужчиной, который любил. *** Сорок восемь часов. Чонгук не ел, не спал, не отходил ни на шаг от дворца императора. Он появлялся у его дверей, как по расписанию, с настойчивостью, сравнимой разве что с упрямством человека, которому не оставили другого выбора. И каждый раз, шаг за шагом, он поднимался по мраморной лестнице к тронному залу с одной и той же мыслью в голове: он должен вернуться. Первое утро он пришёл сдержанным. Его голос был низким, ровным, но в нём уже звучала та неумолимая сила, которая способна перекраивать судьбы. — Ваше Величество, — начал он, остановившись у подножия трона. — Я прошу лишь одного. Верните меня обратно. На Землю. К Тэхёну. Император, спокойный, как всегда, взглянул на него с высоты своего положения. — Ты уже знаешь ответ, Чонгураэль. — Нет. Вы дали мне испытание. Я прошёл его. Я выполнил всё, чего вы добивались. Я полюбил. Я отказался от гордости, от меча, от войны. Так за что? За что вы держите меня здесь, как узника? Император не ответил. Только лёгкое движение рукой — и стража, вежливо, но твёрдо, указала на выход. Во второй раз Чонгук вернулся уже с гневом в груди. Он ворвался в тронный зал, нарушая протокол, его шаги гремели по полу, и все, кто был внутри, замерли. Он не кланялся. Он не ждал разрешения говорить. Он просто поднял голову, в глазах пылало отчаяние. — Я не уйду, пока не получу ответа! — выкрикнул он, и его голос эхом прокатился по залу. Император даже не шелохнулся. — Ты бог, Чонгураэль. Ты больше не принадлежишь тому миру. — Тогда заберите у меня всё, — прошипел Чонгук. — Лишите меня сил. Прокляните. Изгоните. Пусть я сдохну на Земле как смертный, но хоть рядом с ним! Ответ был тишиной. Он начал нарушать небесные правила. Сознательно. Грубо. Опасно. Он вызывал дождь над Священной горой, зная, что над ней запрещено любое вмешательство в стихии. Он проник в Зал судеб, куда не имел права входить без вызова. Он вторгался в магические круги, рассыпал ритуальные пески, отрывал печати, нарушал границы, установленные самим небесным советом. Он даже однажды разбил кувшин с живой водой, священную реликвию, хранящуюся в саду покоя — просто чтобы привлечь внимание. Каждое утро начиналось одинаково: с того, что Чонгук приходил к императору с очередной дерзкой попыткой получить желаемое. — Что мне ещё нужно сделать?! — прорычал он, вбегая в тронный зал на второй день, на этот раз в плаще, испачканном сажей от костров, что он развёл прямо в Зале звёздного совета. — Какие ещё правила нарушить, чтобы вы наконец-то изгнали меня с небес?! Император встал. Медленно. Без гнева, без ярости. Он подошёл к краю лестницы и посмотрел вниз, на стоящего перед ним Чонгука. — Ты думаешь, что твоё неповиновение заставит меня пожалеть? Или разозлиться? — Его голос был ровный, но в нём звучала сила, перед которой дрожали миры. — Но это не Земля. Здесь твоё упрямство — всего лишь ветер среди звёзд. Ты думаешь, что сломаешь небеса? — Я не пытаюсь их сломать. Я пытаюсь выбраться! — Чонгук шагнул вперёд, его грудь тяжело вздымалась. — Вы говорите, что я бог. Но вы отняли у меня всё, что делает меня живым! Вы превратили меня в пленника! Это ваше "небесное сияние" — это клетка, и я сжигаю её изнутри! — Твоя ярость делает тебя слабым, — сказал император. — Ты думаешь, что любовь, которую ты познал, делает тебя свободным. Но ты ошибаешься. Смертная любовь — это боль. А ты боишься боли. Чонгук рассмеялся — сухо, безрадостно. — Если бы я боялся боли, я бы уже сдался. Но я возвращаюсь сюда снова и снова, каждый день, потому что я готов страдать. Я готов гореть, лишь бы снова коснуться его руки. Вы этого не понимаете. И никогда не поймёте. Император смотрел на него долго. В его взгляде не было презрения, но не было и жалости. — Ты думаешь, что ты — исключение, Чонгураэль. Но ты всего лишь один из тех, кто забыл, кто он есть. — Нет. Я как раз вспомнил, кто я. Я не воин. Не ваше дитя. Я человек, который любит. И ради этой любви я уничтожу каждый запрет, что вы поставили. У меня остался только один путь. Вы или отпустите меня — или я превращу ваш рай в пепел. Император на мгновение закрыл глаза. Возможно, это было молчаливое признание. Или усталость. Или просто привычный жест. А Чонгук, сжимая кулаки, развернулся и вышел. Но не сдался. Завтра он вернётся. Снова. И снова. Пока небеса не дрогнут. Пока ворота не откроются. Пока он не будет там, где его ждут — в маленькой квартире, где пахнет кофе и рамёном, и где один человек каждый день смотрит в окно, надеясь увидеть его снова. **** Ветер тихо колыхал шелковые лепестки небесных цветов, рассыпанных по мраморным дорожкам сада, раскинувшегося за дворцом Чонгураэля. Это был уголок тишины и покоя — благоухающий, залитый мягким светом утреннего солнца, которое на небесах не знало ни зноя, ни зенита. В этот день сад был особенно красив: лазурные павлины мерно расхаживали меж деревьев с серебряной листвой, фонтаны пели свои хрустальные мелодии, а в воздухе витал аромат персикового нектара и цветов с лунных склонов. Чонгук сидел на скамье из слоновой кости, в тени древнего дерева с золотыми листьями. Его взгляд был устремлён в пустоту, и казалось, он не видел ни пейзажа, ни утреннего сияния. Он всё ещё чувствовал холод разлуки, пустоту без Тэхёна. Его мысли блуждали в тёплых воспоминаниях о Сеуле: вкус кофе, сваренного наспех, ворчание Тэхёна, когда Чонгук снова пролил воду на пол, запах его волос, когда он прижимался к нему ночью. Небеса были великолепны, но мёртвы без него. И вдруг... сад наполнился другим сиянием. Лёгкий перламутровый свет, словно сотканный из первых лучей зари, медленно сгустился у входа в аллею. Звон, похожий на музыку арфы, возвестил о её прибытии. И она появилась — Миёнель, дочь небесного императора, звезда среди небожительниц, редчайший цветок, чьей красоты было достаточно, чтобы заставить даже старейших богов затаить дыхание. Её платье — полупрозрачное, переливающееся нежным жемчугом и лавандой — развевалось за ней, словно туман. Волосы, цвета розового золота, спускались до талии лёгкими волнами, вплетённые с нитями звёздного света. Кожа — безупречная, гладкая, как лепесток луговой орхидеи. Глаза — два озера утренней росы, в которых можно было утонуть. Каждое её движение — словно танец ветра. Она не ступала по земле — она будто скользила по ней, оставляя за собой легчайший след благоухания, от которого млеют птицы и цветы поворачиваются к ней, как к солнцу. Когда она вошла в сад, даже деревья замерли, словно в благоговении. Многие небожители мечтали хотя бы об одном взгляде Миёнель, одном слове, намёке на её благосклонность. Но сегодня она пришла к Чонгуку. Сама. Он почувствовал её присутствие ещё до того, как услышал шаги. — Чонгураэль, — её голос был словно пение ручья, нежный и мелодичный, — я рада снова лицезреть тебя на небесах. Хоть прошло и не так много времени, я успела соскучиться. Он поднял на неё глаза. Красота Миёнель всегда была неоспорима, и в прошлом он, как и многие, поддавался её обаянию. Но теперь... всё внутри него было тихо. Красота, сияние, небесный свет — ничто не могло сравниться с одним смущённым взглядом Тэхёна. — Что тебе нужно, Миёнель? — спросил он устало, почти отстранённо. — Сейчас не время. Я не в настроении для визитов. Она приблизилась, её движения были мягкими, текучими, как воды небесных рек. Её глаза загорелись не то обидой, не то горечью. Она усмехнулась — мягко, уверенно. — Ты изменился. Стал холоднее, сосредоточеннее… земным. — Она обошла фонтан и встала перед ним. — Я помню, как ты заигрывал со мной. Как приглашал на прогулки в сады, читал мне стихи из времён падения Первого Созвездия. Ты искал моих взглядов, даже когда отец смотрел на тебя с гневом. А теперь я пришла сама… а ты даже не поднимаешь глаз? — Ты ошибаешься, — произнёс он устало. — Я никогда не заигрывал с тобой по-настоящему. Это было... желание. Инстинкт. Привычка играть, увлекаться, быть богом, которому всё дозволено. Я хотел быть любимым, но не знал, что такое любовь. Миёнель опустилась рядом на скамью, её голос стал тише: — Но ведь это можно исправить. Все ошибаются, Чонгураэль. Даже боги. Ты думаешь, что нашёл что-то настоящее на Земле? Среди смертных, среди боли и страха? Я умна, ты знаешь это. Я не просто дочь Императора, я могу помочь тебе. Я могу стать тебе союзником, быть рядом, любить тебя так, как ты заслуживаешь. Тебе не нужно страдать. Тебе нужно вернуться к себе. Она нежно коснулась его щеки — лёгкое касание, ласковое, почти священное. Её пальцы были прохладны, как утренняя роса. — Позволь мне согреть тебя. Позволь мне вернуть тебе радость. Позволь попросить отца одобрить наш брак. Он мягко, но настойчиво отстранил её ладонь, удерживая её взгляд. — Я уже не тот, кем ты меня знала. Да, когда-то я впускал в свою постель сотни небожителей — мужчин, женщин. Я искал ощущения, искал подтверждения своей силы, власти, желания. Но в каждой из этих связей я был один. Он перевёл дыхание. Его голос стал глубже, тише: — С Тэхёном всё иначе. Он не хотел ни моей славы, ни силы, ни вечности. Он знал меня слабым, растерянным, неуклюжим — и полюбил. С ним я впервые почувствовал, что значит быть не богом, а человеком. Не идеалом — а нужным. Любимым. И... любить. Миёнель сжала губы, но не отступила. Её гордость не позволяла сдаться так просто. — А если он тебя не дождётся? Если он выберет другого? Он — смертный. Его чувства изменчивы. Он может бояться, он может устать. А я здесь. Я — стабильность, вечность, союз. Ты говоришь, что любишь его… но что, если ты ошибаешься? Что, если ты просто очарован? — Возможно, — сказал Чонгук спокойно. — Но даже если это так — я хочу остаться с этим чувством. Даже если больно. Даже если он меня забудет. Потому что даже тень этой любви важнее, чем вся роскошь небес. Миёнель замолчала. В её глазах сверкнула искра — не гнева, а… понимания. Она видела перед собой мужчину, которого хотела заполучить. Но сейчас он был недостижим — не потому что отвергал, а потому что его сердце уже принадлежало другому. Спустя долгое молчание она поднялась. Подняла подбородок, выпрямила плечи. — Значит, я проиграла… — тихо сказала она. — Но не тебе. А ему. И знаешь… я не сержусь. Ты достоин любви, Чонгураэль. Честной, глубокой. Я просто надеюсь, что он не предаст тебя. Потому что тогда… я не прощу ему. Она улыбнулась — и в этой улыбке впервые не было ни игры, ни притворства. — Береги себя. И его. Развернувшись, Миёнель ушла, её мантия пылала, как заря. И всё же в её походке больше не было разочарования — только принятие. Чонгук остался один. Ветер снова заиграл в листьях. И он прошептал: — Я и так берегу его... каждой мыслью, каждым вдохом.