Как приручить бога

В Сеуле было холодно. Пронзительно, по-зимнему до костей. Воздух будто состоял из иголочек инея и горького запаха снега, нависшего над городом с самого утра. Он не шёл, но чувствовалось — он рядом. Где-то в облаках, собирается, затаился. И будто ждал. Улицы переливались праздничными огнями: гирлянды, растянутые над проспектами, сверкали сотнями крошечных огоньков, словно город сам стал живым существом, которое улыбается, смеётся и ждёт наступления праздника. Витрины магазинов переливались золотом, серебром, мишурой и шуршали бумажными пакетами в руках прохожих. Словно весь город затянул весёлую, предновогоднюю маску. Но под ней — реальность, которую видел Тэхён. Он медленно шёл вдоль аллеи, где когда-то они с Чонгуком купили сахарную вату — просто потому что та казалась «глупой и розовой», как выразился Чонгук, но Тэхён тогда смеялся, пока вата прилипала к его носу. Сейчас эта аллея казалась чужой. В воздухе стояли те же ароматы корицы, уличных каштанов и карамельного латте, но они больше не приносили радости — только кололи сердце, как старые фотографии, случайно найденные в ящике стола. Сегодня ему исполнилось двадцать один. В день, когда другие смеются, пьют глинтвейн, разворачивают подарки и фотографируются под ёлками, он чувствовал только тяжесть. Тридцатое декабря должно было быть тёплым, наполненным объятиями, голосами, поздравлениями, смехом… А стало пустым залом, в котором давно не звучала музыка. Он не думал, что снова будет один. Летом, когда он лежал в объятиях Чонгука, пока тот целовал его волосы — он верил. До конца. Он видел себя с Чонгуком — с коробкой торта, с ароматом свечей, с неуклюжим поздравлением в три часа ночи и медленным поцелуем, за которым не нужно было слов. Но теперь всё было иначе. Всё изменилось за одну ночь, за один сломанный миг, когда Чонгук исчез. Растворился. Исчез не по своей воле, но это не делало боль слабее. Прошло четыре месяца. Сто двадцать один день без него. Тэхён считал каждый. Он пытался — сначала — жить, как будто ничего не случилось. Потом — делать вид, что просто ждёт. Потом — убедить себя, что привык. Но он не привык. Он всё ещё спал, прижав к груди старую футболку Чонгука — чёрную, выцветшую, пахнущую едва уловимым ароматом геля для душа и чего-то, что было только у Чонгука. Этот запах стал призрачным, почти исчез, но Тэхён всё ещё вдыхал его так, будто от этого зависела его жизнь. Он всё ещё рисовал Чонгука. Его лицо, его руки, глаза, которые смотрели на него с любовью. Пальцы Тэхёна дрожали каждый раз, когда он касался карандаша. Но рисование стало единственным способом удержать его образ в памяти. Сны уже давно не посещали его, а страх забыть его голос рос с каждой ночью. Он боялся, что однажды проснётся — и не вспомнит, как Чонгук смеялся. Он мог бы провести свой день рождения и Новый год с Минхо и Соной, своими единственными друзьями, которые стали для него опорой после того, как Чонгук исчез. Но они были родом не из Сеула, и на праздники уехали к своим семьям. Сона уехала ещё неделю назад — её родители накопили на путёвку за границу, чтобы отметить Новый год где-то у моря, и она не могла отказаться, хоть и звонила Тэхёну, чуть не плача, извиняясь за то, что не сможет быть рядом.  — Тэхён… дружок, прости, — прошептала она в трубке. — Я так хотела быть рядом. Но папа… он купил эту поездку в тайне от мамы, копил, хотел сделать сюрприз. Я не могла… прости… — Всё в порядке, Сона, — перебил он её, заставляя себя говорить ровно. — Правда. Я рад, что ты с семьёй. Не думай обо мне. Всё хорошо. Но это была ложь. Не всё было хорошо. Ему было страшно. Он не хотел быть один, но не хотел и заставлять кого-то быть рядом. Он был как потерянный щенок — жаждущий тепла, но уставший от боли. Минхо, наоборот, сопротивлялся до последнего. Он всеми силами пытался остаться в Сеуле хотя бы на день рождения Тэхёна, чтобы не оставлять его одного. Он даже предлагал Тэхёну поехать с ним в его родной город.  — Поехали со мной! — почти настаивал он в подсобке кафе. — Мама в восторге от тебя, папа — ещё больше. Мы все втроём будем пихать тебе торт, и я даже не заставлю тебя надевать праздничный свитер! Ну же! — Минхо… — Тэхён тихо опустил взгляд. — Мне правда не по себе. Да и билет — это лишние деньги. Останусь, правда. — Ладно, я сам тебе куплю билет. Ты просто приедешь — поживёшь, поваляешься, забудешь обо всём. Тэхён едва заметно улыбнулся, но его улыбка не доходила до глаз. — Спасибо. Но нет. Я должен быть здесь… вдруг… Минхо нахмурился. Он хотел сказать: «Вдруг Чонгук вернётся? Приедет и постучит в твою дверь?» Но промолчал. Он видел, что даже слабая надежда — это всё, что осталось у друга. И отнять её было бы жестоко. Минхо понял, что спорить бесполезно. Билеты на поезд до его города на 30-е и 31-е были раскуплены, и ему пришлось уехать 29-го. Перед уходом долго стоял в дверях, дулся, прятал заботу за ворчанием. Потом вдруг обнял Тэхёна — так крепко, будто передавал часть своей энергии. И прошептал: — Ты упрямый. Но я тебя люблю, слышишь? Не вздумай грустить один. Я буду звонить. Каждый день. Если не отвечаешь — скину тебе тысячу мемов. Не скроешься. Тэхён проснулся рано, еще до рассвета. Комната была погружена в предрассветный полумрак, в котором каждый угол казался глубже, холоднее, одинокей, чем обычно. Подушка была влажной — он снова плакал во сне, и сам этого даже не заметил. В груди всё ещё ныло, как будто сердце растянули на тонкие нити и оставили натянутыми между прошлым и настоящим. Телефон завибрировал под подушкой, и этот звук вдруг показался слишком громким, слишком живым для той серой тишины, что окутала его. Он нащупал гаджет вслепую, неохотно разблокировал экран. Первым было сообщение от Соны. Голосовое. Он прижал телефон к уху, едва сдерживая ком в горле. — Тэхён-а… С днём рождения, глупый ты мальчишка… Я так скучаю по тебе… — её голос дрожал, как и его пальцы, сжавшие телефон. — Я знаю, тебе сейчас тяжело, но, пожалуйста, не грусти… Ты такой сильный. Такой светлый. Я привезу тебе подарок, только дождись, хорошо? Мы с Минхо обязательно отметим вместе, когда вернёмся. Ты не один. Помни об этом, ладно? Мы тебя любим… Он закрыл глаза, и слёзы сами нашли дорогу по его щекам. Это были не просто поздравления — это был голос друга, протягивающего руку сквозь расстояние, сквозь темноту его одиночества. Сообщение от Минхо было короче, но не менее тёплым: «С днём рождения! Не вздумай грустить, я тебе потом устрою вечеринку, когда вернусь!» Тэхён слабо усмехнулся, вытер слёзы тыльной стороной ладони. — Спасибо, Минхо… — прошептал он в пустоту. — Спасибо, Сона… Он заставил себя встать. С каждым движением тело напоминало о бессонных ночах, проведённых в обнимку с чужими вещами, пропитанными исчезающим запахом любимого. Футболка Чонгука, всё ещё пахнущая его кожей, его жизнью, казалась талисманом. Священным, ускользающим. Он умывался ледяной водой, будто пытаясь смыть с себя всё, что не давало дышать. — Сегодня нельзя плакать, — сказал он своему отражению в зеркале. — Сегодня ты жив. И ты должен идти вперёд. Ради себя. Ради него. Он включил ноутбук, сел за работу. Заказы копились, клиенты ждали. И он погружался в неё с головой — в дизайн, в тексты, в правки, в ответы, в схемы. Цифры, цвета, шаблоны. Всё, что отвлекало. Всё, что притупляло боль. А затем — кафе. Тот самый маленький уютный уголок, где раньше они работали вместе. Где Чонгук подшучивал над ним, ворчал, когда Тэхён случайно проливал сироп или забывал про чью-то скидку. Где Чонгук однажды сказал: «С тобой даже будни кажутся праздником». Сегодня всё было иначе. Сегодня Тэхён был один. Он стоял за стойкой, улыбался клиентам, наливал кофе, записывал заказы. Он был вежлив, внимателен, аккуратен. И абсолютно отрешён. Его тело действовало по инерции, как будто им управлял кто-то другой. Он не чувствовал ни вкуса кофе, ни холода стаканов, ни тепла от поздравлений от редких знакомых. Он просто был. Существовал. Подобно призраку. Когда за окном начало темнеть, и кафе опустело, Тэхён наконец позволил себе выдохнуть. Его руки дрожали от усталости, а ноги — от того, что весь день он не дал себе остановиться. — Молодец… — прошептал он сам себе, выключая свет и закрывая двери. — Ты продержался. Он вышел на улицу. Сеул встретил его снежным вечерним дыханием. Хлопья снега падали медленно, плавно, оседая на его шарф, на ресницы. Он шёл медленно, шаг за шагом, будто не хотел приходить домой. Потому что знал — там его ждёт тишина. Не покой, нет. Пустота. Он зашёл в супермаркет, купил кексик. Маленький. С одинокой свечой. — Это просто ритуал… — пробормотал он кассиру, которая с удивлением посмотрела на него. — Просто… символ. Когда он пришёл домой, не стал переодеваться. Просто сбросил рюкзак у двери, снял куртку, поставил кексик на стол, зажёг свечу. Сел перед ним, глядя, как огонёк тихо колышется в темноте. — С днём рождения меня, — сказал он глухо. — Ещё один год в одиночесиве… ещё один день без тебя. Он не загадывал желания. Потому что у него было только одно, и оно не сбывалось уже четыре месяца. Он лег на кровать, не раздеваясь. Рукой нашарил ту самую футболку, притянул её к себе, вдохнул. Аромат Чонгука стал слабее, почти исчез, но всё ещё был. И этого было достаточно, чтобы сжалось сердце. — Чонгук… если ты слышишь… если хоть как-то можешь… вернись. Пожалуйста, вернись… Я не справляюсь. Он не плакал. Слёзы будто закончились. Но внутри всё кричало. От боли, от любви, от безысходности. Он зажмурился, прижимая футболку к лицу, как будто это могло вернуть тепло того, кого он ждал. Один. В день рождения. В городе, полном людей. И всё равно… он продолжал верить. Несмотря ни на что. Потому что любовь не умирает. Даже если всё остальное рушится. Потому что Чонгук — это не просто человек. Это был его дом. Его свет. Его дыхание. И если он не вернётся… тогда, возможно, с этим светом уйдёт и сам Тэхён. *** Неделя на небесах тянулась для Чонгука, словно вечность, каждая минута была пропитана болью, гневом и отчаянной тоской по Тэхёну. Семь бесконечных дней он провёл в этом сияющем, но холодном мире, где всё казалось чужим, где даже воздух, наполненный ароматом небесных цветов, не мог заменить запаха кофе и рамёна в маленькой квартире Тэхёна. Чонгук перепробовал всё, чтобы убедить небесного императора отпустить его обратно на Землю. Он спорил, кричал, умолял, нарушал правила, устраивал хаос — всё, что только могло прийти ему в голову. Он срывал священные цветы, писал огненные послания на площади, игнорировал советы богов, но каждый раз, когда он стоял перед императором, его слова разбивались о непроницаемую стену божественного спокойствия. Император смотрел на него с лёгкой улыбкой, его голос, мелодичный, как звон хрустальных колоколов, говорил о долге, о предназначении, о том, что Чонгураэль — бог войны, а не смертный, влюблённый в хрупкое человеческое существо. И каждый раз Чонгук уходил ни с чем, его сердце разрывалось от боли, а мысли были полны Тэхёна — его слёз, его голоса, его отчаянного «не уходи». Вчера к нему приходила Миёнель, но он отверг её. Он тогда не думал о последствиях, все его мысли были лишь о Тэхёне. Но он не ожидал, что на следующий день его вызовут к императору. Когда стражи передали ему приказ явиться во дворец, Чонгук почувствовал, как его сердце сжалось от смеси надежды и страха. Он шёл по небесной площади, его шаги были тяжёлыми, а мантия, тёмно-алая, с золотыми узорами, развевалась за спиной. Он был готов к очередному спору, к очередному отказу, но в глубине души он всё ещё цеплялся за надежду, что император, наконец, смилуется. Тронный зал встретил его привычным сиянием — кристальные стены отражали свет, а воздух был пропитан ароматом цветов, которых не существовало на Земле. Император сидел на своём троне, его золотые волосы струились по плечам, а глаза, сияющие, как сапфиры, смотрели на Чонгука с лёгкой улыбкой. Чонгук остановился перед ним, его грудь вздымалась, а взгляд был полон вызова. Он решил начать первым, не давая императору шанса заговорить. — Будете отчитывать меня за отказ вашей дочери? — спросил он, его голос был низким, с ноткой горькой иронии. — Накажете? — Он невесело усмехнулся, его глаза сверкнули, и в этот момент он выглядел, как само воплощение бунта. Наверное, только самоубийца или совершенно отчаявшийся человек осмелился бы говорить с императором в таком тоне, но Чонгук уже не боялся. Он потерял слишком многое, чтобы заботиться о небесных правилах. Император, к его удивлению, не рассердился. Его улыбка стала шире, но в ней не было ни насмешки, ни гнева — только странное, почти отеческое тепло. Он медленно поднялся с трона, его мантия, расшитая серебряными нитями, колыхнулась, и его голос, когда он заговорил, был как мелодия, текущая через звёзды. — Я не собираюсь отчитывать тебя, Чонгураэль, — сказал он, его тон был спокойным, но в нём чувствовалась сила, способная сотрясать миры. — Наоборот, я хотел поздравить тебя с прохождением моего испытания. Чонгук застыл. Его тело словно окутал ледяной воздух. Он стоял посреди ослепительно яркого зала, но не чувствовал ничего — ни холода, ни тепла, ни земли под ногами. Только слова. Слова императора, звучащие, как гром средь ясного неба. — Испытание?.. — переспросил он, и голос его дрогнул. Он шагнул ближе, глаза расширились от неверия, а кулаки сжались до боли. — О чём вы говорите?.. Император не ответил сразу. Он смотрел на Чонгука, словно через него — сквозь плоть, гнев и слёзы, — глубоко в самую суть его души. Его лицо было светлым, как рассвет, но теперь в этой светлости чувствовалось нечто иное — не всемогущество, а усталость. Старческая, древняя, пронизанная тысячами наблюдений. — Я не верил, — произнёс он наконец, его голос был мягким, как ветер в предгорьях, но тяжёлым, как слова приговорённого. — Не верил, что ты способен измениться, Чонгураэль. Император медленно спустился со ступеней трона, его мантия, расшитая звёздами, плавно скользила по воздуху, будто не касалась пола. Он подошёл ближе, и его глаза — те самые, что когда-то взирали на рождение первой галактики — сияли особенным, почти человеческим светом. — Ты был гордым, неукротимым, рождённым для битв. Бог войны, воплощение ярости и непокорности. Сколько веков ты сражался, сколько душ провожал в смерть с безмолвным равнодушием… Я сослал тебя на Землю не за преступление, а за сомнение. Я хотел узнать — способен ли ты чувствовать. По-настоящему. Бескорыстно. Чонгук дышал тяжело. Его грудь вздымалась, а взгляд метался по лицу императора, ища хоть тень обмана. — Вы… Вы использовали меня? — прошептал он. — Всё это… Это было игрой? Моё изгнание, моя жизнь на Земле… любовь к Тэхёну… вы сделали это, чтобы… проверить меня? Император закрыл глаза, вздохнул, и его голос стал ниже, почти печален. — Да. Я хотел увидеть, способен ли ты стать больше, чем орудие войны. И ты стал. Ты не просто полюбил смертного. Ты выбрал его, даже когда небеса манили тебя назад. Даже когда перед тобой стояла Миёнель — моя дочь, олицетворение вечности и красоты. Ты сказал ей «нет». Не из гордости. Из верности. Чонгук закрыл глаза. Его руки дрожали. Всё внутри кричало. Все его страдания, слёзы Тэхёна, бессонные ночи, молчаливые молитвы, боль потери — всё это оказалось чьим-то замыслом. И одновременно… всё это было настоящим. — Я… — он сглотнул, его голос срывался. — Вы позволили ему страдать. Вы смотрели, как он плачет, как я рвусь к нему… и ничего не сделали. Только наблюдали. Император кивнул. И в этом кивке — на одно мгновение — промелькнуло сожаление. — Это цена, которую ты заплатил, чтобы доказать свою человечность. Чтобы доказать, что любовь может быть сильнее бессмертия. Наступила тишина. Лишь тонкое, звенящее напряжение витало в воздухе между ними. И тогда Чонгук, наконец, осмелился задать самый главный вопрос: — Значит… теперь я могу вернуться к нему? Он не закричал, не потребовал. Он прошептал — с такой тихой, уязвимой надеждой, что даже стены тронного зала словно дрогнули. Его голос больше не звучал, как у бога. Он звучал, как у мужчины, потерявшего всё, кроме любви. Император улыбнулся. — Да, Чонгураэль. Ты доказал, что достоин свободы. Но свобода означает выбор — и последствия. Он развернулся, вновь ступив на нижнюю ступень трона, и продолжил: — Ты вернёшься на Землю. Но я дам тебе не только это. Я дарую тебе два дня. Два полных дня, чтобы ты привёл Тэхёна сюда, в наш мир. Покажи ему небеса. Дай ему понять, от чего ты отказываешься ради него. Не как доказательство. А как прощание. Чонгук остолбенел. Его губы задрожали. — Я… Я смогу забрать его сюда? Он… он увидит это всё?.. — Да, — кивнул император. — Он увидит всё, что ты оставляешь ради него: бессмертие, могущество, славу. А через два дня ты навсегда покинешь нас. Я лишу тебя божественной сущности, и ты станешь смертным. Ты будешь стареть, чувствовать боль, терять. Но ты будешь рядом с ним. — …Жить рядом с ним, — повторил Чонгук почти беззвучно. И эти слова стали молитвой. — Пить с ним утренний чай… слышать, как он поёт в душе… держать его за руку в метро… Он опустился на колено. Его спина дрожала, плечи сотрясались. Слёзы — настоящие, тяжёлые — стекали по его щекам, впервые за всё это время. Это были не слёзы божества. Это были слёзы человека. — Благодарю вас, — прошептал он, глядя в пол. — Я… никогда не забуду этого. Никогда. Я сделаю его счастливым. Всем, чем смогу. Всем, чем стану. Император подошёл и коснулся его плеча. Это касание не было исполнено силы. Оно было тёплым, почти отеческим. — Иди, Чонгураэль, — сказал он. — И пусть твоя любовь будет светом даже в самой долгой ночи. Чонгук поднялся. Его лицо было мокрым, но в глазах впервые за все эти дни светился огонь. Настоящий. Живой. Он сделал шаг назад, повернулся — и, не оглядываясь, вышел из зала. Он возвращался. К Тэхёну. К жизни. К утру, пахнущему кофе и мандаринами. К рукам, которые прижимают к груди даже в полусне. К смеху, к слезам, к памяти. К дому. И впервые за всё своё существование Чонгук по-настоящему улыбнулся — широко, светло, искренне. Его душа, освобождённая от бремени бессмертия, пела. Потому что она знала: любовь того стоила. *** 31 декабря. Последний день года. Тэхён проснулся поздно. За окном было тихо, как будто сам город замер в преддверии праздника. Снег, крупными хлопьями падающий с самого утра, укрывал крыши домов, фонари, остановки, придавая улицам особенную, почти сказочную тишину. Но в его квартире было пусто. И совсем не сказочно. Он весь день провёл дома. Он не включал телевизор, не заходил в соцсети, не отвечал на сообщения. Его телефон лежал на подоконнике, как отрезанный от мира остров. Он не хотел видеть чужого счастья, чужих поздравлений, всех этих смайликов и тёплых слов. Потому что ни одно из этих слов не исходило от того, кого он ждал. От того, кто однажды сказал, что вернётся. Чонгука не было. И с каждым часом Тэхён чувствовал, как внутри становится всё холоднее. Он перебирал кружки на полке, но не мог выбрать, из какой хочет пить. Он грел еду, но не чувствовал вкуса. Он смотрел в окно, как будто что-то надеясь увидеть — может, силуэт на горизонте, может, знакомый профиль среди прохожих. Но всё было по-прежнему пусто. Как и его сердце. Около десяти вечера он, наконец, сдался перед этой тишиной. Он не мог больше оставаться в этих четырёх стенах, где каждый предмет напоминал о прошлом. О его голосе. О его руках. О его обещании. Он надел пухових, натянул вязаную шапку и, обмотавшись тёплым шарфом, вышел в ночь. Улицы Сеула были полны людей — кто-то спешил к друзьям, кто-то в кафе, кто-то просто гулял, обнимая любимых. Повсюду сверкали огоньки гирлянд, окна магазинов были украшены мишурой и лампочками, в воздухе витал запах уличной еды, корицы и жареных каштанов. Тэхён шёл без цели, как будто ноги сами вели его вперёд. Он проходил мимо улыбающихся пар, детей с хлопушками и родителей, тащивших санки. Он смотрел, как мужчины целуют своих возлюбленных в щёку, как девушки смеются, бросая друг в друга снежки, и чувствовал, как его грудь сжимается. Он пытался почувствовать радость — ну хоть каплю, хоть осколок. Но вместо этого одиночество только крепче сжимало его изнутри. Почему он не может быть также счастлив, как они? Чем он хуже? Почему его Новый год начинается с пустоты, с молчания, с тени по имени Чонгук, которая не даёт покоя? Он дошёл до площади, где собиралась толпа. Там был установлен большой экран с обратным отсчётом, и дети водили хороводы возле светящегося дерева. До полуночи оставались считаные минуты. Он посмотрел на телефон — 23:58. Сердце стучало, как будто предчувствуя что-то. Но Тэхён лишь вздохнул, сунул руки глубже в карманы и опустил голову. Он уже не надеялся на чудо. Он просто хотел, чтобы этот день прошёл. Чтобы всё наконец закончилось. Ба-бах! Первый залп фейерверка прорезал небо, взорвавшись россыпью красных и золотых огней. Толпа взвизгнула от восторга, зааплодировала, кто-то запустил салют прямо у подножия лестницы. Небо взорвалось красками, а телефон Тэхёна мигнул — 00:00. Новый год. Он поднял глаза на светящееся небо, и вдруг услышал голос — детский, звонкий, как колокольчик. — Не грустите, дяденька! Он обернулся. Рядом стоял мальчик лет семи, в красной куртке, с пушистыми варежками и шапкой с помпоном. Он протягивал ему бенгальский огонёк, уже горящий, искрящийся золотыми огнями. Тэхён моргнул, растерянный. — Э… спасибо… — прошептал он, и впервые за весь день его губы дрогнули в настоящей улыбке. Мальчик махнул ему рукой и убежал обратно к родителям. А Тэхён остался стоять посреди толпы, в руке — тонкая искрящаяся палочка. Он смотрел на неё, будто на маленькое чудо, и вдруг, сам не зная зачем, закрыл глаза. — Пусть в этом году… я наконец-то обрету счастье, — прошептал он себе под нос. — Пусть Чонгук вернётся… куда бы он ни исчез, пусть найдёт дорогу ко мне… пожалуйста… Он поднял голову к небу. Салюты продолжали рваться один за другим, озаряя снегопад и лица людей. Но вдруг он почувствовал странное… словно воздух вокруг него начал вибрировать. Сначала это было едва уловимо — тонкий звон, как будто ветер коснулся стеклянных колокольчиков. А потом — снежинки вокруг него начали кружиться быстрее, поднимаясь в воздух. Они завихрились, создавая вокруг него спираль. Среди них сверкали золотые искры — как будто сам огонёк, что он держал в руке, разлетелся в небо, смешался с зимой и магией. — Что за… — начал он, но договорить не успел. Всё произошло в одно мгновение. Свет вокруг него вспыхнул ослепительно. Снег будто поднялся с земли и закружился в бешеном танце, втягивая его в себя. И в следующее мгновение Тэхён… исчез. Словно растворился в этом снегопаде, в этом свете, в этой ночи. Толпа продолжала смеяться, кричать «С Новым годом!», чокаться бумажными стаканами с какао. Никто ничего не заметил. Никто, кроме одного ребёнка, который повернулся, чтобы снова найти «грустного дяденьку», но увидел только пустое место. И на снегу — догорающий бенгальский огонёк, оставивший после себя лишь лёгкое тепло в морозной ночи.