Как приручить бога

Утро в крохотной квартирке Тэхёна наступило неспешно, как будто не торопясь возвращать его в повседневность после тех двух недель, что прошли в ином мире. За окном царила зимняя тишина Сеула — приглушённая и застенчивая, словно город сам ещё не до конца проснулся. Бледный свет медленно пробивался сквозь тонкие сероватые занавески, мягко растекаясь по полу, оставляя золотистые полосы на потёртых досках. В этом освещении всё казалось почти волшебным — даже пыль, танцевавшая в воздухе, выглядела как сотканная из света. Комната, как и прежде, хранила запах его жизни: лёгкая горечь остывшего кофе, чуть затхлый аромат старых книг и дерева, и какая-то почти неуловимая нота чего-то домашнего, тёплого, его. Но теперь всё ощущалось немного иначе. Будто время застыло здесь, дожидаясь его возвращения. Остывший стакан на подоконнике, неприбранный шарф на спинке стула, пара тапочек, развернутых внутрь, словно он вот-вот должен был вернуться… Только он не вернулся. Он исчез. А теперь — вернулся, но уже другим. Он проснулся раньше обычного, чувствуя странную смесь лёгкого тревожного волнения и тихого счастья, которое просыпалось вместе с ним. Его взгляд сразу упал на Чонгука, лежащего рядом, укутанного в одеяло почти до самого носа. Его дыхание было ровным, но чуть тяжёлым, как будто тело привыкает к новой жизни, к человеческой усталости. Его волосы растрепались по подушке, отдельные пряди лежали на щеке, и Тэхён протянул руку, осторожно, будто боялся спугнуть сон, откинул их, поглаживая мягко, почти невесомо. Он задержал ладонь на тёплой коже Чонгука, чувствуя, как под ней пульсирует жизнь — настоящая, земная. Он не удержался и наклонился ближе, затаив дыхание, чтобы не потревожить покой. Лишь прикоснулся губами к его виску — на секунду, коротко, но с такой глубиной, с каким-то необъяснимым трепетом. Потом, медленно, почти не касаясь пола, Тэхён выбрался из постели. Он натянул старый вязаный свитер, который хранил тепло и запах дома, и свои тёплые, но поношенные ботинки. На секунду задержался у дверного косяка, оглянувшись — Чонгук не шелохнулся, лишь вздохнул во сне и сильнее прижался к подушке. Тэхён тихо улыбнулся и вышел из комнаты. Улицы были пустынны, как и положено в ранние зимние часы. Снег за ночь припорошил тротуары тонкой, хрустящей коркой, и каждый шаг отзывался лёгким скрипом. Воздух был свежий, почти колкий, и каждый выдох превращался в облачко пара, растворяющегося в холоде. Тэхён шёл медленно, будто смаковал само ощущение возвращения в этот мир. Все вокруг казалось до странности настоящим: дрожащий уличный фонарь, вмёрзший в лёд бумажный стакан у остановки, дым, вьющийся над крышей дома — всё это вдруг обрело невероятную значимость. Он чувствовал, как его пальцы зябнут в карманах, как щеки щиплет от ветра, и от этого ощущения — человеческого, земного, простого — у него сжималось сердце. Он зашёл в круглосуточный магазинчик на углу — тот самый, куда бегал за молоком или лапшой в первые месяцы жизни в этом районе. Женщина за прилавком — пожилая, с серебристыми волосами, собранными в пучок, — подняла на него глаза и замерла. Её морщинистое лицо выражало не столько удивление, сколько облегчение, будто она боялась, что с ним что-то случилось, но не осмеливалась спросить. Она ничего не сказала, только коротко кивнула, а Тэхён ответил ей такой же лёгкой, уважительной улыбкой. Он взял необходимое: яйца, молоко, хлеб, овощи, несколько пачек рамена. Всё привычно, всё по-старому, но он сам был уже не тот. С пакетами в руках он возвращался домой, слушая, как хрустит снег под ногами. Город начинал просыпаться — редкие машины, хлопки дверей, лай собаки во дворе. Всё это казалось звуковой дорожкой к его новой жизни. Он и сам чувствовал себя... другим. Теперь, когда всё позади — дворцы, небо, божественный свет и вечность, — всё впереди казалось пугающе обычным. Но в этом было и что-то прекрасное. Ведь теперь он был не один. Теперь с ним был Чонгук. Его Чонгук. Ставший человеком. Ради него. Он открыл дверь в квартиру так тихо, как мог, стараясь не потревожить утреннюю тишину, и, поставив пакеты на стол, сразу прошёл на кухню. Холодильник встретил его знакомым затхлым запахом испорченной еды — за две недели всё пришло в негодность. Он сморщился, достал мусорный пакет и выкинул всё, что только можно. Когда закончил, квартира словно вздохнула чуть свободнее. Он принялся за завтрак — не что-то изысканное, а простые тосты. Те самые, которые стали почти традицией. В те дни, когда они были просто двумя парнями, пытавшимися найти утешение в друг друге. Пока хлеб поджаривался, а кофеварка зашумела, распространяя терпкий, обволакивающий аромат, Тэхён задумался. Мысли, как снежинки, крутились в голове: об ушедших днях, о вечности, от которой Чонгук отказался, о страхе быть недостойным такого дара… и о том, что теперь каждый их день будет складываться из мелочей — таких вот утренних запахов, тостов и касаний. Где-то позади послышались мягкие шаги. Он обернулся — и на мгновение дыхание перехватило. В дверях стоял Чонгук, растрёпанный, босиком, с глазами, всё ещё затуманенными сном. На нём была старая футболка измятая до невозможности, и от этого он выглядел особенно домашним, особенно... его. Он прищурился от света, потянулся, и слабая улыбка тронула его губы. — Доброе утро, — хрипло произнёс он, подходя ближе. — Ты уже на ногах. Тэхён поставил ложку, которую успел уронить на пол, и шагнул к нему навстречу. Он внимательно посмотрел в его лицо — в эти тени под глазами, в лёгкую усталость, в дыхание, которое всё ещё не стало привычным. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Чонгук посмотрел на него, будто размышляя, как лучше сформулировать чувство, которое сам не до конца понимал. — По-новому, — наконец ответил он, усаживаясь за стол и потирая ладонью шею. — Будто всё вокруг стало более… плотным. Я чувствую вес своего тела, чувствую, как двигаются мышцы, как щекочет воздух в носу, — он усмехнулся. — Это странно. Я будто стал тяжелее… и одновременно легче. Он поднял глаза на Тэхёна, в его взгляде было всё: любовь, благодарность, страх и решимость. — Но я счастлив, Тэ. Потому что я теперь с тобой. Здесь. И это важнее всего. Тэхён сжал губы, борясь со слезами, но они всё равно блестели в его глазах. Он медленно подошёл и обнял Чонгука за шею, прижавшись лбом к его виску. — Ты привыкнешь. Я буду рядом. Каждый день. Мы снова будем учиться быть вместе… уже в этом мире. И я тебе клянусь: если ты снова решишь съесть все тосты, я не буду ворчать. Чонгук рассмеялся — хрипло, немного осипло, но искренне. Он обнял Тэхёна за талию, прижимая его ближе. — Значит, я официально освобождён от кухни? — с лукавым блеском в глазах спросил он. — Мечтай, — буркнул Тэхён, пряча улыбку, — но сегодня у тебя поблажка. Завтрак готов. Садись. Чонгук поцеловал его в висок и с удовольствием вдохнул аромат кофе. Он снова посмотрел на Тэхёна — и понял: дом — это не стены, не потолок. Дом — это человек, который поджаривает для тебя тосты в девять утра, даже если он сам не выспался. Дом — это Тэхён. И это была их первая зима вместе. Кухонный стол был маленьким, стареньким, с крашеной поверхностью, поцарапанной от времени, и слегка поскрипывал каждый раз, когда кто-то случайно на него опирался. Он словно сам вздыхал — от облегчения, что снова служит любимым людям, что вновь слышит их голоса и ощущает тепло их ладоней. На столе стояли две кружки с дымящимся кофе, от которого исходил густой аромат — горьковатый, с тёплыми нотами обжаренных зёрен. Рядом лежали тосты, выложенные аккуратной стопкой, как в уютном семейном кафе. Хрустящие по краям, они хранили в середине нежную мягкость. Масло таяло под тёплой поверхностью, впитываясь в пористый хлеб, а сверху — слой ярко-рубинового джема, Тэхён сидел напротив Чонгука, опираясь локтями на стол, и не мог оторвать от него взгляда. В этом взгляде было всё: беспокойство, восхищение, нежность, страх потерять, и — главное — любовь, простая и чистая, как родниковая вода. Он пытался есть, но его внимание снова и снова возвращалось к тому, как Чонгук берёт тост, как аккуратно откусывает край, будто ещё привыкая к своему новому телу. В его движениях была осторожность, как у того, кто заново учится быть собой, кто исследует каждый вкус, каждый жест, каждый звук в этой новой, земной реальности. И каждый его вдох, каждый вздох казался Тэхёну бесценным. Чонгук молчал, будто слушал что-то внутри себя — может быть, шёпот своего сердца, бьющееся теперь так, как бьётся только сердце смертного. Он ел медленно, вдумчиво, и в этом было что-то трогательное — почти священное. Тэхён хотел сказать что-то, но в горле стоял ком. Внутри было столько всего — воспоминания о потерях, о полётах сквозь небеса, о бессонных ночах, о молитвах, обращённых в пустоту. И теперь, когда Чонгук сидел вот так рядом с ним — живой, настоящий, с растрёпанными волосами и чуть припухшими от сна глазами, — это казалось чудом. Тем самым чудом, которого он просил. Но вместо слов он просто смотрел, позволяя тишине говорить за них. — Тэ, — негромко сказал Чонгук, нарушая эту зыбкую тишину. Его голос был низким, чуть хриплым после сна, но в нём звучала внутренняя серьёзность. — Ты уже договорился с Минхо и Соной? Где вы собираетесь встретиться? Слова вывели Тэхёна из задумчивости. Он моргнул, слегка улыбаясь, будто пойманный на месте за тем, что смотрит слишком долго, и чуть склонил голову. — Да, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Минхо предложил встретиться у него. Сказал, что у него в морозилке лежит пицца, и он хочет, чтобы я всё объяснил. Они… правда волновались. Сона, кажется, даже плакала. — Он на мгновение замолчал, отвёл взгляд и прошептал: — Я чувствую себя виноватым. Как будто подвёл их всех. Чонгук не ответил сразу. Вместо этого он медленно потянулся через стол, и его ладонь, тёплая и надёжная, накрыла руку Тэхёна. Это прикосновение было простым, но в нём было столько утешения, что у Тэхёна защемило в груди. — Они твои друзья, — сказал Чонгук с мягкой уверенностью. — Они поймут. Может, не сразу, может, будут переживать, но… ты им дорог, Тэ. Это главное. Но... Он замолчал. Его пальцы чуть крепче сжали ладонь Тэхёна, а брови сошлись, как будто он подбирал слова. — Когда мы будем с ними... пока не рассказывай всего, хорошо? — его голос стал чуть тише. — Я имею в виду, о небесах, о том, кем я был. Я не хочу, чтобы они знали. Тэхён удивлённо моргнул, не сразу поняв. — Почему? — спросил он с мягким недоумением. — Ты же не сделал ничего плохого. Это же… это удивительно! Они, конечно, не сразу поверят, но если ты сам расскажешь… Чонгук покачал головой и опустил взгляд, будто старался найти правильные слова в пучине своих мыслей. Когда он заговорил, голос его был полон тихой силы. — Потому что я теперь человек, — произнёс он с той особенной серьёзностью, которая не нуждается в громкости. — И я хочу, чтобы наша жизнь здесь была нормальной. Обычной. Я не хочу, чтобы они смотрели на меня, как на кого-то чужого. Или, что хуже, на что-то… недосягаемое. Я хочу быть просто Чонгуком. Мужем, который забывает выключить плиту, теряет носки, ссорится с твоей соседкой и сжигает хлеб в тостере. Он поднял взгляд и посмотрел Тэхёну в глаза. — Мы расскажем им. Обязательно. Но позже. Когда я сам свыкнусь с этим телом, с этим миром. Когда всё это перестанет казаться мне сном. Когда мы оба будем к этому готовы. Слова Чонгука проникли в сердце Тэхёна, как мягкий свет проникает сквозь утренний туман. Он кивнул, чувствуя, как внутри него поднимается волна нежности. — Хорошо, — тихо сказал он. — Я не скажу. Но, предупреждаю: Минхо будет допрос устраивать, как настоящий детектив. Он, наверное, уже составил список вопросов, как в полицейском участке. Чонгук тихо засмеялся — это был короткий, но тёплый смех, с оттенком усталости и облегчения. Он наклонился вперёд, обнял Тэхёна за плечи и поцеловал его в висок, задержавшись на секунду дольше, чем обычно. — Пусть допрашивает, — шепнул он. — Главное — мы вместе. А ещё… эти тосты — шедевр. Ты явно сговорился с богами кулинарии. Тэхён фыркнул, покраснев, и толкнул его плечом. — Не подлизывайся, — пробормотал он, но в голосе его звенела радость. — Лучше доедай, а то остынет. И давай поторопимся, а то Минхо начнёт названивать каждые пять минут. Он как мама, когда я задерживаюсь. Они продолжили завтрак в тёплой тишине, время от времени перебрасываясь лёгкими, почти домашними шутками. Это были простые слова, но именно они создавали ощущение уюта. Ощущение, что всё хорошо. Что всё будет хорошо. Тэхён украдкой смотрел на Чонгука. На его лицо, в котором всё ещё была усталость, но уже появлялся свет. На глаза, в которых плескалось живое отражение этого мира — такого простого и такого бесценного. Он чувствовал, как его душа наполняется тёплой благодарностью, как будто он снова и снова благодарил кого-то невидимого за то, что им позволено быть здесь. Вместе. Они вернулись домой. Не просто в квартиру — в жизнь. И даже если позади остались небеса, бессмертие и вечный свет, сейчас, в этой тихой кухне, со скрипящим столом, ароматом кофе и любимым человеком напротив, Тэхён чувствовал: это и есть настоящее. Это и есть чудо. И он готов был сделать всё, чтобы сохранить это чудо. Ради них обоих. Ради любви, которая выдержала даже божественные испытания — и всё же осталась земной. Настоящей. Живой. *** К часу дня город погрузился в мягкую, теплую дымку раннего зимнего солнца, которое, пробиваясь сквозь тонкие облака, рассыпалось на фасадах домов золотистыми бликами. В воздухе пахло кофе из ближайшего кафе, прошлым снегом и чем-то домашним — возможно, острым кимчи чиге, который кто-то готовил на втором этаже. Тэхён и Чонгук стояли перед входом в жилой комплекс, в котором жил Минхо. Здание было аккуратным, слегка потрёпанным временем, но сохранившим своё достоинство. Оно напоминало тех людей, которые не гонятся за модой, не пытаются казаться лучше, чем есть, но в их взгляде — тепло, в походке — надёжность, а в жестах — привычка держать слово. Тэхён стоял, чуть прижавшись плечом к холодной бетонной стене, и чувствовал, как с каждым мгновением в груди нарастает волнение. Его пальцы невольно тянулись к краю куртки — той самой, сияющей, необычной, которую для него соткала Миёнель на небесах. Когда он её надевал, казалось, будто оборачивается воспоминаниями. Куртка переливалась едва уловимыми оттенками — в ней играл свет, как в крыльях птицы на рассвете, но сегодня он старался не думать о её происхождении. Он хотел быть просто Тэхёном. Тем самым, который когда-то хохотал с Минхо на прогулке, спал на полу в квартире Соны, когда опоздал на поезд, пил с ними чай на кухне и делился мечтами, которые тогда казались невозможными. Рядом стоял Чонгук. Его движения были немного неуклюжими, словно тело ещё не стало по-настоящему его. Он будто осторожно прислушивался к каждому шагу, к биению собственного сердца, к тяжести дыхания. Его кожа оставалась бледной, как будто отголоски небес всё ещё не покинули его окончательно, но в глазах — в этих бесконечно глубоких, полных света глазах — теперь горел иной огонь: человеческий, уязвимый, настоящий. Он смотрел на Тэхёна с тихой нежностью, в которой было и восхищение, и благодарность, и что-то глубже — то, что словами не передать. Тэхён повернулся к нему, выдохнул, будто выпуская скопившееся в груди напряжение, и спросил, почти шёпотом: — Готов? Голос дрожал едва заметно, как от холода, но на самом деле — от страха. От страха быть непонятым. От страха, что что-то снова может пойти не так. Чонгук кивнул. Его пальцы нашли руку Тэхёна и легко сжали её. В этом прикосновении было всё: «я с тобой», «я не уйду», «мы справимся». — Готов, — сказал он, его голос был хриплым, но тёплым. — Но… Гук, ты пока постой в коридоре, хорошо? Я один зайду. Минхо и Сона ведь всё ещё думают, что я тебя бросил четыре месяца назад. Мне нужно их хоть немного подготовить. Чонгук посмотрел на него, его брови слегка нахмурились, и он кивнул, его голос был полон доверия: — Хорошо. Я останусь здесь. Тэхён глубоко вдохнул, постаравшись успокоить бешено бьющееся сердце, и постучал. Стучал он не просто в дверь квартиры — он стучал в часть своей жизни, которую вынужден был оставить позади, когда потерял Чонгука. В ту часть, где был смех, вечеринки, объятия и телефонные звонки в два часа ночи. Он молился, чтобы она снова открылась ему. Шаги за дверью — быстрые, привычные. Замок щёлкнул. Дверь распахнулась, и на пороге появился Минхо — растрёпанный, в старой, выцветшей футболке с логотипом группы. Он казался таким же, как всегда, и одновременно — другим. Его глаза распахнулись от удивления, а потом, прежде чем Тэхён успел произнести хоть слово, Минхо шагнул вперёд и заключил его в объятия. Крепко. По-настоящему. Как обнимают не просто друга — а родного человека, которого боялись потерять навсегда. — Ты… это и правда ты! — выдохнул он, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Из кухни с грохотом вылетела Сона, и её голос дрожал: — Тэхён?! В следующий миг он уже утопал в её объятиях — тёплых, немного отчаянных. Она прижалась щекой к его плечу, и он почувствовал, как капля слезы коснулась его куртки. — Господи, ты жив… ты здесь… — прошептала она, сжимая его пальцы. — Мы думали, ты пропал навсегда. Я звонила тебе почти каждый день… — Я… я знаю. Простите, что не ответил, — прошептал он, его голос дрожал. — Дурак! — фыркнул Минхо, вытирая глаза кулаком. — Мы же чуть с ума не сошли! Пипец ты нас напугал. Если бы ты был не ты — я бы не открыл дверь. Слишком больно было надеяться. Они наконец отстранились, и Сона, не отрывая взгляда, обвела его взглядом с головы до ног, прямо как старшая сестра. Она нахмурилась, словно врач, пытающийся по глазам определить диагноз, и вдруг её лицо осветилось мягкой улыбкой. — Ты правда выглядишь лучше, — сказала она почти с недоверием. — Последний раз ты был как тень. А сейчас… ты будто светишься. Что произошло? — Да, рассказывай давай, — подхватил Минхо. — И не вздумай говорить, что «всё нормально». С таким выражением лица не возвращаются без истории. Тэхён глубоко вдохнул, собирая остатки храбрости, и проговорил: — На самом деле… я пришёл не один. — Не один? — переспросил Минхо, подозрительно сузив глаза. — И кто с тобой? Тэхён повернулся к двери, сердце билось так сильно, что он чувствовал его даже в горле. — Заходи, — позвал он, голос сорвался на дрожащий шёпот. Дверь медленно приоткрылась, и в проёме появился Чонгук. Тишина повисла в комнате мгновенно. Сона замерла, её глаза расширились, губы чуть приоткрылись в полном шоке. Минхо, увидев Чонгука, побледнел, потом покраснел, словно кто-то одним махом вскрыл старую, до боли свежую рану. — Ах ты ж… — зашипел он и сделал шаг вперёд. — Ты смеешь?! — Минхо, подожди! — воскликнул Тэхён, протягивая руку, но было поздно. Кулак Минхо резко взмыл вверх и с силой врезался в челюсть Чонгука. Удар был быстрым, злым, выстраданным. Чонгук пошатнулся, но не упал. Он не поднял рук, не отступил, не произнёс ни слова. Только прикрыл разбитую губу рукой, из-под которой тонкой струйкой показалась кровь. И всё равно смотрел на Минхо с извинением. Со смирением. С пониманием. — Минхо! — вскрикнул Тэхён и бросился к любимому, его ладони осторожно коснулись лица Чонгука, отыскивая рану, защищая. — Ты что творишь?! — А что?! — выпалил Минхо, тяжело дыша. — Этот урод исчез! Бросил тебя! Ты был в аду, а он даже не объяснился! Я обещал, что врежу ему, если увижу! — Это не так! — крикнул Тэхён. — Он не бросал меня! Он… он не мог вернуться. Я расскажу. Но ты не имел права! Он повернулся к Чонгуку, его глаза блестели от гнева и страха: — Почему ты не защитился? Ты же мог… Чонгук посмотрел на него, глаза у него были тёплыми, глубокими, как вода в тихом озере. — Потому что я заслужил, — сказал он, его голос был хриплым, но искренним. — Да, я не по своей воле оставил тебя, но из-за меня ты страдал четыре месяца. Минхо имеет право злиться. — Боже мой, ну что за дурдом? — вмешалась Сона, её голос был полон раздражения, но в нём чувствовалась забота. Она покачала головой, её длинные волосы колыхнулись, и она бросила на Минхо гневный взгляд. — Успокойтесь все! Минхо, где у тебя аптечка? Чонгуку нужно обработать губу. А потом, может, мы наконец сядем и поговорим, а не будем кулаками махать? Минхо фыркнул, но его плечи опустились, и он пробормотал: — Да не буду я больше. Аптечка в ванной. Дневной свет проникал через занавески гостиной, заливая комнату мягким, слегка золотистым сиянием. В уголках дивана сияли рассыпанные подушки. Всё в комнате казалось небрежным, но уютным — как будто жилище ждало своего хозяина, чтобы снова наполниться жизнью. Тэхён аккуратно усадил Чонгука на диван: тот облокотился на подушки, держась за губу. Вид его был уязвим, но спокойный — тот самый спокойный свет, что был только с Тэхёном. Сона села рядом, её руки нервно теребили край шарфа, а глаза выражали тревогу и облегчение. Минхо опустился в кресло напротив, скрестив руки на груди, слегка нахмурился и не отрывал взгляда от Чонгука — каждый его жест, каждая микрозаминка казались ему сигналом. Тэхён взял антисептик и ватный диск и, с дрожью в руках, начал аккуратно обрабатывать губу Чонгука. Его пальцы слегка дрожали, но было видно, как он старается быть нежным и заботливым. Он тихо произнёс: — Прости… что не остановил Минхо. Я не сразу понял, что он так сильно злился. Чонгук склонил голову, его глаза сияли, несмотря на боль: — Это правда… Но всё хорошо, Тэ. Я в порядке. Я заслужил этот удар. Тэхён сел рядом, плечи их слегка соприкоснулись. Он глубоко вздохнул, посмотрел на Минхо и Сону, готовых выслушать объяснения. Минхо всё ещё был напряжён, но в голосе слышались сомнение и усталость, а Сона тянулась к нему взглядом — беспокойная, но терпеливая. — Я знаю, вы очень волновались, — начал он, голос слегка дрожал. — Я… мы попали в... необычную ситуацию. Я не могу рассказать вам всё сейчас… Но обещаю: позже объясню совершенно всё. Минхо склонился вперёд, сжался в кресле. Его голос прозвучал резко: — Что значит «не можешь рассказать»? Ты исчез на две недели, а он — на четыре месяца! А сейчас вы оба появляетесь, как ни в чём не бывало, и ты говоришь: «позже объясню»? Что за секреты? Тэхён откашлялся, взгляд его метнулся к Чонгуку: тот кивнул, сжал руку Тэхёна. Сердце друга залилось поддержкой. — Это сложно... действительно. Мы оказались в месте, где обычные правила не работают. Чонгук не покидал меня по своей воле, Минхо. Он ушёл, потому что был вынужден. Это долг... важный. Но сейчас он вернулся. И я счастлив. Правда. Чонгук с достоинством поднялся с дивана плечом к плечу с Тэхёном: — Я не хотел причинять боль Тэхёну — и вам. Но я здесь. И я не собираюсь уходить снова. Нам понадобится время, чтобы рассказать всё… просто время. Не потому, что мы вам не доверяем, а потому что... история слишком большая. И нам нужно немного больше времени, прежде чем её произнести. Тишина повисла, напряжение висело в воздухе. Сона тихонько взяла Тэхёна за руку, её глаза смягчились: — Хорошо, Тэ. Мы подождём. Главное, чтоб ты был жив. И честен. Я просто хочу знать, что с тобой всё в порядке. Тэхён улыбнулся в ответ: — Обещаю, Сона. Спасибо вам, что вы рядом. Минхо слегка повернулся, всё еще нахмурился, но уже дышал ровнее: — Ладно, - он снова взглянул на Чонгука, — Но предупреждаю — если ты когда-нибудь снова причинишь ему боль… одним удар точно не отделаешься. Чонгук ответил тихим, наполненным теплом голосом: — Справедливо. Но я не сделаю ему больно. Никогда.  Тэхён посмотрел на него, его глаза блестели, и он мягко сжал его руку, его голос был полон нежности:  — Минхо, Сона, я знаю, что вы за меня волновались. И я хочу, чтобы вы знали, что Чонгук… он для меня всё. И он вернулся, чтобы остаться. Пожалуйста, дайте ему шанс.  Сона улыбнулась, её глаза сияли, и она наклонилась, чтобы сжать руку Тэхёна.  — Конечно, Тэ, — сказала она. — Мы просто хотим, чтобы ты был счастлив.  Минхо фыркнул, но его взгляд смягчился, и он пробормотал:  — Ладно, посмотрим. Но я за тобой слежу, Чонгук.  Постепенно разговор смягчался. Минхо достал пиццу, накрыл стол. Тэхён видел, как атмосфера растапливается: старые шутки искрились, всплывали общие воспоминания. Сердце Тэхёна наполнялось теплом: несмотря на разливы света и теней, ему снова было легко. Когда Сона потянулась за очередным кусочком пицы, её взгляд упал на кольца на пальцах у обоих парней. Её глаза расширились. — О, вы купили парные кольца? — спросила она, её голос был полон удивления, и она улыбнулась, указывая на золотые кольца, которые сияли на пальцах Тэхёна и Чонгука. Тэхён покраснел, его глаза метнулись к Чонгуку, и он замялся, его голос был полон неловкости: — Эм… ну… не совсем… мы… блин, как бы это сказать…  Чонгук засмеялся, его смех был тёплым, и он посмотрел на Тэхёна, его глаза сияли.  — Мы поженились, — сказал он с улыбкой, его голос был полон гордости и любви. Тэхён чуть ли не застонал - Чонгук всё такой же прямолинейный. Эти слова разнеслись, как вспышка света в комнате. Сона выронила пиццу, Минхо впал в ступор. — ВЫ ЧТО?! — в унисон прошептали они. — Да, — сказал Тэхён, улыбка дрожала от счастья. — Мы поженились. Это была самая удивительная свадьба. Минхо и Сона смотрели на них, их рты были открыты, и Тэхён знал, что их ждёт ещё много вопросов. Но в этот момент, сидя рядом с Чонгуком, чувствуя тепло его руки и видя любовь в его глазах, он знал, что всё будет хорошо. Они были дома. Они были вместе. И их друзья, несмотря на всё, были рядом.