Когда расцвёл лотос

Раннее утро в Облачных Глубинах было тихим и прозрачным, словно отфильтрованным через шелковую ткань. Воздух, напоенный ароматом горных трав и свежестью ночной росы, ласково касался кожи. Птицы, будто знавшие все правила тишины клана Лань, пели негромко, но мелодично, словно вторя далёкому звону колокола, прозвучавшему полчаса назад. Сегодня был день без занятий, и даже самые дисциплинированные из обитателей Облачных Глубин позволяли себе чуть дольше задержаться в покоях, наслаждаясь редким отдыхом. Но не Цзян Юлай. Она сидела в библиотеке, изучая книгу, которую настоятельно рекомендовал прочесть Лань Цижэнь. Впрочем, чтение давалось ей с трудом — не из-за сложности материала, а из-за того, как он был подан. Автор, словно не доверяя читателю, разжевывал каждую мысль по три раза, да еще и приправлял их ненужными подробностями. «Если бы я хотела услышать одно и то же десять раз подряд, я бы попросила старого торговца на рынке повторить свой рассказ», — подумала она, закатив глаза. — Не возражаете, если я присоединюсь к вам? — Раздался сзади знакомый голос. Цзян Юлай обернулась и увидела Лань Сичэня, стоявшего с мягкой улыбкой. Его осанка, как всегда, была безупречной, а взгляд — спокойным, но слегка любопытствующим. — Не против, — ответила она. Лань Сичэнь сел напротив и принялся переписывать старый свиток, время от времени поглядывая на Юлай. — Вам неинтересна книга? — Спросил он наконец. — Как вы догадались? — Приподняла бровь Цзян Юлай. — За последние несколько минут вы раз десять закатили глаза, — усмехнулся он. — Прошу прощения, это неуважительно по отношению к вам. — Ничего страшного, у всех разные вкусы. Но если вам неинтересно, зачем продолжаете читать? — Это книга, которую рекомендовал ваш дядя на последнем занятии, — пожала плечами Юлай. — Впечатляет, что вы не просто решили её прочесть, но и делаете это утром выходного дня, когда большинство приглашённых учеников ещё спят. — Я, похоже, уже привыкла к вашему режиму, — ответила она и наконец отложила занудный фолиант. Лань Сичэнь заметил её взгляд, скользнувший к свитку, над которым он работал. — Хотите взглянуть? — Предложил он. — Если это не что-то из внутренней библиотеки Ордена — с радостью. Юлай развернула свиток и углубилась в чтение. Оказалось, Лань Сичэнь переписывал неопубликованные исследования какого-то учёного, умершего, так и не завершив работу. Теперь его записи разбирали, пытаясь восстановить ход мыслей. — Это же нецелесообразно! — Фыркнула Цзян Юлай, дочитав до середины. — Что именно? — Лань Сичэнь слегка наклонил голову. — Вот это место! — Она ткнула пальцем в строки. — «Для достижения гармонии ци необходимо соблюдать баланс между инь и ян, ибо, как сказано в «Трактате о духовных корнях»…» — А что не так? — Лань Сичэнь улыбнулся. — Да это же очевидно! Зачем цитировать целый трактат, если можно просто написать: «Держите баланс»? — «Тот, кто пренебрегает мудростью предков, подобен путнику, бредущему в темноте без фонаря», — парировал Лань Сичэнь, цитируя «Записи о ясном пути». — «А тот, кто слишком увлекается цитатами, рискует задохнуться в пыли библиотечных полок», — огрызнулась Юлай, вспомнив строчку из одной едкой сатиры, которую читала в Юньмэне. Лань Сичэнь улыбнулся. — Вы правы, но форма важна не меньше содержания. — Форма — это хорошо, но когда её слишком много, содержание тонет, как… — Как? — Как старики в прошлых обычиях. Лань Сичэнь прикрыл рот рукой, но смех всё равно прорвался. — Осторожнее, а то вас обвинят в неуважении к старшим. — «Истинное уважение — в честности, а не в слепом повиновении», — процитировала Юлай с ухмылкой. — Откуда это? — Из моей головы. Но звучит убедительно, правда? Лань Сичэнь покачал головой, но в глазах его светились одобрение и восторг. — Ладно, давайте разберём этот свиток. Если уж автор не смог закончить, может, мы исправим его ошибки. — Только без лишних цитат! — предупредила Юлай. — Обещаю. — «Обещание, данное с улыбкой, — половина обмана», — тут же прошептала она себе под нос. Лань Сичэнь услышал и вздохнул. — Вы точно слишком много читаете. — А вы слишком много цитируете. Они переглянулись — и вместе рассмеялись. Лань Сичэнь аккуратно разгладил свиток перед собой и кивнул в сторону книги, которую только что отложила Цзян Юлай. — Если уж вам так не по душе стиль этого автора, почему бы не перефразировать ключевые моменты по-своему? — Потому что ваш дядя явно ожидает, что мы запомним именно его формулировки, — вздохнула Юлай. — «Точность в словах — основа понимания», не так ли? — «Но слепое заучивание без осмысления — пустая трата времени», — парировал Лань Сичэнь, слегка улыбаясь. — О, так вы тоже можете критиковать священные тексты? — Приподняла бровь Юлай. — Это не критика, — он покачал головой. — Просто… иногда даже правила нуждаются в интерпретации. — «Гибкость ума — признак мудрости», — процитировала она с торжествующим видом. — Вы точно слишком хорошо знаете, как меня раздражать, — Лань Сичэнь притворно нахмурился, но в глазах читалось скорее развлечение, чем досада. — Это не я — это «Искусство диалога», глава третья: «Найди слабое место оппонента и играй на нём». — Такой книги в нашей библиотеке нет, — запротестовал он. — Потому что я её выдумала. Но звучит правдоподобно, да? Лань Сичэнь сдался и рассмеялся. — Ладно, хватит спорить. Давайте лучше разберём этот свиток. — Только если вы перестанете вставлять цитаты через каждое предложение. — «Просьба, высказанная с очаровательной улыбкой, должна быть исполнена», — невозмутимо ответил он. Цзян Юлай закатила глаза, но улыбка выдавала её истинные чувства. Свиток, который переписывал Лань Сичэнь, содержал исследования о взаимодействии духовных энергий в местах с сильной остаточной памятью — например, на полях древних битв или в заброшенных храмах. Автор утверждал, что при правильном подходе можно «считывать» события прошлого через колебания ци. — Вот здесь он пишет, что для этого нужен «чистый разум, свободный от лишних мыслей», — прочитала вслух Юлай. — Что, опять слишком расплывчато? — Поинтересовался Лань Сичэнь. — Нет, тут я согласна. Но дальше… «Для успешного проведения ритуала необходимо соблюсти тридцать два условия, включая фазу луны, направление ветра и…» — Она замолчала, пробежав глазами список. — Серьёзно? «Цвет одежды практикующего должен соответствовать элементу дня»? — Это традиционный подход, — защитил автора Лань Сичэнь. — Это паранойя. — «Тот, кто пренебрегает деталями, рискует оступиться на ровном месте». — «А тот, кто учитывает каждую пылинку, никогда не сдвинется с места». Лань Сичэнь задумался, затем кивнул. — Возможно, вы правы. Но как тогда упростить метод, не потеряв сути? — Очень просто, — Юлай уверенно взяла кисть и на чистом листе быстро набросала схему. — Вот основа. Всё остальное — либо само собой разумеется, либо излишне. Лань Сичэнь внимательно изучил её записи, потом медленно улыбнулся. — Вы знаете, иногда краткость действительно сестра таланта. — Наконец-то он это понял, — драматично прошептала Юлай, закатывая глаза к потолку. — Хватит издеваться, — он слегка толкнул её свитком. — Давайте закончим разбор, а потом… может, прогуляемся? — «Предложение, от которого нельзя отказаться», — ухмыльнулась она. — Это уже не книга, это вы просто дразнитесь. — Зато эффективно. Они переглянулись — и снова рассмеялись. После окончания работы над свитком Цзян Юлай и Лань Сичэнь вышли из библиотеки, наслаждаясь свежим горным воздухом. Солнце уже поднялось выше, окрашивая облака в золотистые тона. — Куда направляемся? — Спросила Юлай. — Хотите посмотреть на западные сады? Там сейчас цветут орхидеи, — предложил Лань Сичэнь. — «Цветы хороши, но лучше в компании», — процитировала она с улыбкой. — Это чьи слова? — Мои. Разве нельзя иногда просто говорить красиво без ссылок на древних мудрецов? Лань Сичэнь фальшиво вздохнул: — «Когда ученик превосходит учителя, учитель должен либо гордиться, либо беспокоиться». — Это вообще откуда? — Тоже только что придумал. Они рассмеялись и направились по извилистой тропинке к садам. Западный сад Облачных Глубин утопал в море белоснежных и лиловых орхидей. Их нежные лепестки, будто вырезанные из шелка, трепетали на легком ветру, наполняя воздух тонким, едва уловимым ароматом. Между цветами вились тропинки, выложенные гладкими речными камнями, отполированными временем до матового блеска. — «Орхидея — символ благородства, но также и одиночества», — заметил Лань Сичэнь, слегка касаясь пальцами распустившегося бутона. — «Тот, кто любуется цветком в одиночестве, видит лишь половину его красоты», — ответила Юлай, подхватывая игру. Он улыбнулся: — Это из «Записей странствующего поэта»? — Верно. Они вышли к небольшому павильону, стоявшему на берегу тихого пруда. Вода отражала небо, и казалось, будто орхидеи растут не только на земле, но и в самой глубине. — Вы играете на цине? — Неожиданно спросила Юлай. — Да, с детства. А вы? — Да, однако моё мастерство оставляет делать лучшего. Я больше привычна к мечу. — «Меч режет, музыка лечит — но оба требуют гармонии», — процитировал Лань Сичэнь. — «Тот, кто слишком увлекается цитатами, рискует сыграть чужую мелодию вместо своей», — пробормотала Юлай. — Это чьи слова? — Мои. Но звучит как народная мудрость, правда? Он рассмеялся: — Вы неисправимы. --- — Ваш дядя говорит, что главное в практике — дисциплина, — сказала Юлай, когда речь зашла о совершенствовании. — А вы не согласны? — Дисциплина — это фундамент. Но если строить только фундамент, дом никогда не появится. — «Терпение и труд — крылья совершенства», — процитировал Лань Сичэнь. — «Но если никогда не отрываться от земли, как узнать, что ты можешь летать?» — парировала Юлай. — Это из «Поэмы о ветре и облаках»? — Нет, опять моё. — Вы сегодня особенно изобретательны. — Это потому, что вы меня вдохновляете, — улыбнулась она, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. Лань Сичэнь слегка покраснел и поспешил сменить тему: — Вот видите тот белый цветок? Это «Лунная цапля» — редкий сорт. Говорят, он расцветает только в полнолуние. — «Цветок, ждущий луны, рискует проспать восход солнца», — тут же отозвалась Юлай. — Это уже перебор, — засмеялся он. — Зато красиво. После недолгой прогулки тени двух фигур скользили по каменным дорожкам Облачных Глубин. Воздух был наполнен ароматом сосен и едва уловимым запахом ладана, доносившимся из залов для медитации. Вскоре Лань Сичэнь остановился у внутренних ворот, куда допускались лишь члены Ордена. Резные деревянные створки, украшенные облачным орнаментом, тихо скрипнули, пропуская их внутрь. Цзян Юлай замедлила шаг, окидывая взглядом строгие очертания зданий, скрытых от посторонних глаз. — Мне точно можно здесь находиться? — Спросила она, слегка нахмурившись. Лань Сичэнь лишь слегка приподнял подбородок, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень уверенности. — С моего разрешения — можно. А уж в моём обществе — и подавно. Его взгляд скользнул к тренировочной площадке, где несколько учеников отрабатывали удары, их мечи сверкали в лучах заходящего солнца. — Не желаете сразиться? — Спросил он, поворачиваясь к ней. — Я много слышал о вас как об умелой фехтовальщице. Цзян Юлай улыбнулась, и в её голосе прозвучали нотки вызова. — Я с радостью. Вы даже не представляете, сколько я слышала о вашем искусстве владения мечом. Они направились к площадке, и по дороге Лань Сичэнь, не глядя на неё, произнёс: — «Меч — это продолжение духа» — так говорил мой учитель. — А мой наставник утверждал, что «истинный мастер побеждает ещё до того, как обнажит клинок», — парировала Цзян Юлай, ловко выхватывая меч из ножен. Лань Сичэнь лишь слегка улыбнулся в ответ. Перед поединком они стали сначала разминаться. Цзян Юлай выполнила несколько плавных движений, её меч описывал в воздухе изящные дуги, словно танцующая птица. Лань Сичэнь же предпочитал чёткие, отточенные удары — каждый жест выверен, будто подчинён невидимым правилам. — Ваша манера напоминает стиль «Летящего лебедя», — заметил он, наблюдая за ней. — А ваш — «Каменную стражу». Слишком уж жёстко. — «Твёрдость — основа непоколебимости», — процитировал он, выполняя очередной укол. — «Гибкость побеждает силу», — тут же возразила она, делая изящный разворот. Лань Сичэнь остановился и посмотрел на неё с лёгким вызовом. — Вы часто спорите с цитатами? — Только когда собеседник слишком уж любит поучать, — фыркнула Цзян Юлай. Он на мгновение задумался, затем медленно произнёс: — «Глупец спорит, мудрец наблюдает». — А я бы сказала: «Глупец молчит, мудрец — проверяет». Ну что, проверим? — Она приняла боевую стойку, и в её глазах вспыхнул азарт. Лань Сичэнь лишь кивнул, и их мечи скрестились в первом ударе. Лезвия встретились с чистым, звонким «цзинь», и с этого мгновения начался настоящий танец. Цзян Юлай атаковала первой — её меч, словно молния, прочертил дугу, но Лань Сичэнь парировал с невозмутимой точностью, даже не сдвинувшись с места. Его стойка была непоколебима, словно гора, а каждое движение — выверено до мелочей. — «Неподвижный как утёс, стремительный как ветер», — пробормотал один из учеников, наблюдавших за поединком. Цзян Юлай не сдавалась. Она сменила тактику — её удары стали быстрее, хитрее, словно змея, обвивающая свою добычу. Она использовала лёгкость своей школы, уворачиваясь от контрударов с грацией, которая заставила нескольких зрителей ахнуть. — Смотрите! Она использует «Танец Снежной Лисы»! — Прошептал юный ученик, широко раскрыв глаза. — Но Наследник Лань даже не дрогнул! — Ответил другой. Действительно, Лань Сичэнь оставался невозмутим, но в его глазах загорелся редкий для него огонь — интерес. Он не просто отражал её атаки, он изучал их, словно разгадывал загадку. — «Меч — зеркало души», — произнёс он, внезапно изменив ритм. Его клинок, до этого двигавшийся с холодной расчётливостью, внезапно ожил. Удар. Ещё удар. Третий — и Цзян Юлай едва успела отклониться, почувствовав, как воздух рассекается в сантиметре от её шеи. — О-о-о! — Раздалось из толпы. Она отпрыгнула назад, слегка запыхавшись, но с улыбкой. — Неужели Господин Лань наконец-то решил перестать сдерживаться? — «Уважение к противнику — в полной отдаче», — ответил он, и в этот раз атаковал первым. Толпа зрителей росла. Даже несколько старших учеников, проходивших мимо, остановились, поражённые редким зрелищем. — Они… Они словно дополняют друг друга в бою! — Воскликнул один из младших, не в силах оторвать взгляд и совершенно позабыв о всех правилах. — Смотри, как мастер Лань использует «Ледяное спокойствие» — но она предугадывает его удары! — А её стиль… Он же совсем не похож на наш! Но как она успевает? Кто-то из старших учеников, обычно строгий и сдержанный, невольно улыбнулся: — «Когда встречаются два мастера, их бой становится учением для всех вокруг». Последняя атака Лань Сичэня была стремительной, как падающая звезда — меч направился прямо в сердце, но в последний момент Цзян Юлай исчезла из поля зрения, сделав молниеносный поворот, и… Лязг металла. Их клинки замёрли в идеальном равновесии — оба меча касались друг друга, образуя крест. Наступила тишина. Затем Лань Сичэнь медленно опустил оружие. — Ничья. Цзян Юлай рассмеялась, прядь волос выбилась из её причёски, но глаза горели ярче, чем когда-либо. — Значит, «непобедимый мастер Лань» всё же может встретить равного? Он посмотрел на неё, и в его обычно спокойном взгляде промелькнуло что-то новое — уважение. — «Истинный мастер знает, что предела совершенству нет». А вокруг ученики перешёптывались, некоторые с благоговением, другие — с восторгом. Сегодня они увидели нечто большее, чем просто бой. Они увидели искусство. Утренний воздух был наполнен ароматом цветущих магнолий и свежезаваренного чая. — Это было… потрясающе, — произнесла Цзян Юлай с неподдельнымвосзищением, смахивая капельку пота с виска. Лань Сичэнь, поправляя слегка растрепавшиеся рукава, ответил с необычной для него теплотой: — Ваше мастерство действительно впечатляет. Я редко встречал столь достойного соперника. Цзян Юлай рассмеялась, и в её смехе звенели серебряные нотки: — Ох уж эти вам «Вы» да «Госпожа»! Прошу, зови меня просто Юлай. И давай на «ты» — после такого боя формальности кажутся смешными. Лань Сичэнь замер на мгновение, затем уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке: — Тогда… зови меня Сичэнь. — Для меня это большая честь, Сичэнь, — ответила она, и в её глазах вспыхнул тёплый огонёк, который заставил даже невозмутимого Лань Сичэня слегка отвести взгляд. --- Лань Сичэнь и Цзян Юлай сделали свои ежедневные встречи не просто привычкой, а необходимостью. Если не прогулки по заросшим тропинкам Облачных Глубин, то долгие часы в библиотеке — за книгами, в спорах, в тишине, которая никогда не была неловкой. А если не книги — то спарринги, отточенные до такой степени, что даже строгий Лань Цижэнь кивнул в знак одобрения, что для него равнялось восторженной похвале. Но больше всего они любили спорить. Не просто обмениваться мнениями, а вести диалог, как древние философы — цитатами. Изречениями из трактатов, строками из поэм, афоризмами, которые знали наизусть. И если вначале это было просто забавой, то теперь превратилось в искусство. За окнами библиотеки гудел ветер, Лань Сичэнь закрыл книгу, которую читал, и посмотрел на Цзян Юлай. — «Жизнь — как река: течёт, не останавливаясь, но куда?» — Процитировал он слова древнего мудреца, поднимая бровь. Цзян Юлай, не отрываясь от свитка, ответила, не задумываясь: — «Река впадает в море, но море не переполняется. Разве смерть — не просто возвращение к истоку?» Он усмехнулся. — «Но если исток — это вечность, то почему люди так боятся её?» — Потому что не знают, что там. А неизвестность страшнее самой смерти, — парировала она, наконец отложив свиток и повернувшись к нему. — Сюнь-цзы говорил: «Смерть — это лишь смена одежд. Ты сбрасываешь старое платье и надеваешь новое», — возразил он. — А Чжуан-цзы сказал: «Я не знаю, радоваться ли жизни или бояться смерти. Но я знаю, что и то, и другое — лишь разные стороны одной двери», — парировала она, подпирая подбородок рукой. Лань Сичэнь задумался, его пальцы слегка постукивали по столу. — Но если смерть — это дверь, то что за ней? Пустота? Или… — Или то, во что мы верим? — она улыбнулась. — Сичэнь, неужели ты, такой рациональный, допускаешь, что после смерти есть что-то ещё? Он нахмурился, но в глазах светилась искренняя заинтересованность. — Конфуций сказал: «Пока ты не научился служить жизни, как ты можешь говорить о смерти?» Может, вопрос не в том, что после, а в том, как мы живём до? — А Лао-цзы ответил бы тебе: «Тот, кто понял жизнь, не боится смерти, а тот, кто боится смерти, ещё не понял жизни», — она рассмеялась. — Но если так, то почему даже великие мастера, достигшие просветления, всё равно ищут бессмертия? — Потому что даже мудрецы — люди, — он покачал головой. — Но если бессмертие — это просто продление жизни, то в чём его смысл? «Тысяча лет пустоты — не лучше, чем один день, наполненный смыслом.» Она задумалась, её пальцы скользнули по краю книги. — Значит, ты считаешь, что важно не сколько прожить, а как? — Разве не так? — Он улыбнулся. — Тогда… — она наклонилась ближе, её голос стал тише, почти шёпотом, — если смерть неизбежна, то стоит ли тратить время на споры о ней? Может, лучше просто… жить? Он рассмеялся. — Но ведь спорить с тобой — это и есть часть жизни. И, честно говоря… я не променял бы это ни на что. Она улыбнулась в ответ, и в этот момент ветер за окном стих, будто сама вселенная на мгновение затаила дыхание. --- Ночь над Гусу раскинулась бархатным покрывалом, усыпанным мерцающими звездами. Цзян Юлай сидела на холодной черепице крыши, обхватив колени тонкими пальцами. Лунный свет серебрил ее бледное лицо, подчеркивая тени под глазами — свидетельство бессонных ночей. — Был готов увидеть кого угодно, но не тебя, — раздался за спиной знакомый голос, нарушивший тишину. Юлай не повернулась, лишь уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты и правда настолько высокого мнения обо мне? Лань Сичэнь мягко опустился рядом, его белые одежды вспыхнули в лунном свете. — Почему я должен думать о тебе плохо? Ты исключительна. Просто не ожидал встретить тебя здесь — ты никогда не нарушала правила. — Отвратительная, — выдохнула Юлай, сжимая пальцы на коленях до побеления костяшек. Сичэнь замер, его обычно невозмутимое лицо отразило искреннее недоумение. — Прости? — Я. Отвратительная, — повторила она, на этот раз глядя прямо в его глаза, словно бросая вызов. Руки Сичэня сжались в кулаки. — Это абсолютная ложь! Кто посмел… Кто сказал тебе это?! Я заставлю этого человека… — Я прямо перед тобой. Ну же, выполняй свою угрозу, — усмехнулась Юлай, но в ее глазах не было привычного огня. Лань Сичэнь резко поднял руку, но вместо наказания его пальцы нежно коснулись ее лба. — У тебя жар? Ты говоришь бессвязно. — Его брови сдвинулись, когда он не обнаружил признаков температуры. — Вместо того чтобы наказать меня за нарушение комендантского часа, ты беспокоишься… А я сижу здесь, когда должна стоять на коленях в храме предков, — ее голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. Сичэнь вздохнул. — Я не против разделить с тобой созерцание звезд. Но давай перенесемся в более подходящее место? Не дожидаясь ответа, он легко подхватил ее на руки. Юлай инстинктивно обвила его шею, чувствуя, как под тонкой тканью его одежды напряглись мышцы. — Никогда не думала, что праведный Лань Сичэнь будет соучастником в нарушении правил, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Для тебя — исключение, — так же тихо ответил он, мягко приземляясь у входа в Ханьши. Внутри царила аскетичная чистота, нарушаемая лишь аккуратно разложенными свитками на низком столике. Сичэнь бережно поставил ее на ноги, и Юлай с любопытством огляделась. — Благодарю за честь посетить твои покои. Уютно, — ее улыбка наконец обрела искренность. Пока Сичэнь готовил чай, его движения были точны и выверены, как всегда. Но когда он взял ее запястье, чтобы проверить меридианы, пальцы дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы Юлай это почувствовала. — Юлай, что случилось? — Его голос звучал мягче обычного. Она опустила глаза. Но всё же ответила. — Восемь лет назад в этот день умерла моя бабушка. Каждый год я сжигала для нее благовония перед ее табличкой… Но сейчас я не могу этого сделать. — Ее голос был хриплым. — Она бы не хотела, чтобы я грустила. Давай не будем об этом. Лучше пойти смотреть на звёзды если ты ещё не передумал. Они снова оказались под звездами, теперь на крыше Ханьши. Сичэнь долго смотрел на профиль Юлай, освещенный лунным светом, прежде чем заговорить: — Ты не отвратительная. Ты — воплощение всего прекрасного: умна, сильна, прекрасна… — Его обычно ровный голос дрогнул. Юлай повернулась к нему, глаза широко раскрыты от удивления — Если бы это сказал кто-то другой… Но от тебя я не могу усомниться в искренности. — Она наклонила голову. — Спасибо. Ты совершенен не только внешне, но и душой, Цзэу-цзюнь. — Ты мстишь, — он негромко рассмеялся, и в этот момент Юлай неожиданно почувствовала, как тяжелеют веки. Ее голова непроизвольно склонилась на его плечо. Сичэнь замер, боясь пошевелиться. Когда ровное дыхание подтвердило, что она уснула, он осторожно поднял ее и отнес в Ханьши. Уложив Юлай на свою кровать, он накрыл ее легким одеялом, на мгновение задержав взгляд на ее расслабленном лице. Впервые за долгое время на нем не было ни привычной усмешки, ни маски безразличия — только мир. Лань Сичэнь вернулся к столу, где ждали неоконченные документы. Но перо в его руке замерло, когда снова раздалось ровное дыхание спящей. Он обернулся, и в его обычно строгих глазах отразилась нежность, которую он никогда не позволил бы себе показать при свете дня. --- Через несколько дней Цзян Юлай получила ответ из Гусу. Конверт, как всегда, был аккуратно сложен, без единого залома, будто сам материал боялся ослушаться правил Лань. Она провела пальцем по сургучной печати — холодной и гладкой, как камень вэйци из его набора — и вскрыла письмо. Бумага пахла сандаловым деревом и едва уловимым ароматом пионового чая. Первую строчку она прочла — и тут же почувствовала, как что-то в груди разжалось. Будто Лань Сичэнь стоял рядом, смотрел поверх её плеча и вот-вот вздохнул бы с тем самым выражением — «Юлай, ну как можно было так ошибиться в цитате о духе Линьху?» Но письмо было тёплым. Тёплым, как его рука, когда он однажды поправил её хватку на свирели. Как его голос, когда он читал ей вслух трактаты в библиотеке, а она делала вид, что не засыпает. И странно — несмотря на расстояния, на предстоящее состязание, на всю нелепость этого брака с Вэнь Сюем… Она чувствовала себя спокойно. Будто он уже был здесь. «Дорогая Юлай, Твоё письмо заставило меня улыбнуться — особенно та часть, где ты грозилась подсунуть мне Цзян Ваниня и скорпиона. Хотя, если честно, я сомневаюсь, что даже их объединённые усилия смогут сравниться с твоей способностью доводить меня до молчаливого отчаяния одним лишь взглядом. Рад, что набор для вэйци тебе понравился. Представляю как ты отреагировала: с раздражённым вздохом и мыслями о том, что «Лань Сичэнь снова что-то усложнил просто так». И да, я специально не спрятал в них ни одного поучительного послания. Полагаю, ты сама прекрасно знаешь все мои нравоучения наизусть. Что до мелодии… Если твоё исполнение и вправду заставит фениксов плакать, то, пожалуйста, сыграй её где-нибудь в горах Цинхэ. Пусть Вэнь жалуются на «зловещие предзнаменования» — это хотя бы скрасит моё представление об их интеллекте. Насчёт Состязания Лучников… *Пауза, словно он задумался, стоит ли писать дальше.* Я буду там. И привезу не только трактат о духе Линьху (ты ошибаешься, кстати, и я это докажу), но и белый пионовый чай. А также, возможно, пару нотных свитков — на случай, если тебе вдруг захочется не доводить небесных созданий до слёз. И… *Почерк становится чуть менее строгим.* Если этот брак действительно тебя тяготит, знай: ты всегда можешь «случайно» забрести в Гусу — у нас как раз есть несколько очень скучных, но полезных правил о том, как избегать нежелательных союзов. Или, если предпочитаешь более радикальные меры, я могу «случайно» рассказать Вэнь Сюю о твоей привычке подкладывать скорпионов в чужие постели. Скучаю. И да — пожалуйста, не затирай кляксы в следующий раз. Мне интересно видеть, где ты задумываешься, а где просто злишься. И если ты всё-таки решишься на Цзян Ваниня со скорпионом, предупреди меня заранее. Я принесу бинты. И успокаивающий чай. В основном — для себя. С уважением, Сичэнь» Дойдя до последнихтстрок, Цзян Юлай прикусила губу, но сдержать смех не смогла. Перед глазами встала картина: важный Лань Сичэнь с каменным лицом «случайно» сообщает Вэнь Сюю о её скорпионьих проделках, а тот бледнеет и пятится к выходу. «Ха! Вот был бы спектакль!» — Мысленно рассмеялась она, представляя это зрелище. Ловя последние отголоски смеха на губах, она потянулась за чистым листом бумаги. Перо в её руке будто ожило, с лёгкостью выписывая знакомые иероглифы — такие же острые и язвительные, как и её ответные шутки. «Дорогой Сичэнь, Твое письмо я перечитала трижды — первый раз со смехом, второй с ещё большим смехом, а в третий раз, скрепя сердце, призналась себе: да, я скучаю. Представление о том, как ты с невозмутимым, как всегда, лицом сообщаешь Вэнь Сюю о моих скромных привычках, едва не отправило меня на тот свет от смеха. Если ты действительно это сделаешь, обещаю умереть счастливой — но только после того, как увижу, как он побледнеет и начнёт озираться в поисках скорпионов в своих сапогах. Кстати, о зрелищах… В следующем месяце в Юньмэне будет Фестиваль духов. Ты не против посетить его? Если согласишься, я спрошу разрешения у родителей — официально, со всей серьёзностью, чтобы у них не возникло неправильных мыслей. Там будет вино, не для тебя, конечно, шумные представления, которые ты будешь терпеть со своим фирменным выражением «я выше этого», и, возможно, даже драки, к которым, надеюсь, мы не будем причастны. А ещё — море фонарей. Ты же любишь смотреть на воду и огонь, верно? В общем, будет весело. Если откажешься — я пришлю тебе Цзян Чэна. Со скорпионом. Не смей сжигать это письмо — если кто-то найдёт его в твоей комнате, твоя репутация «безупречного Лань» наконец-то обретёт хоть каплю пикантности. С наименее почтительными чувствами, Юлай» Закончив письмо, Цзян Юлай аккуратно сложила пергамент, проверив, не осталось ли клякс на тонкой бумаге. Сургуч под её пальцами растопился ровным алым пятном, скрепив конверт с печатью. Передав письмо служанке, она лишь успела прошептать: «Срочно в Гусу», как из по Пристани разнёсся пронзительный голос её матери. Храм Предков встретил её знакомой картиной, ставшей в последнее время почти обыденной. Юй Цзыюань, с лицом, искажённым гневом, размахивала Цзыдянем над склонившимся Вэй Усянем. Юноша, стиснув зубы до хруста, впивался ногтями в ладони, но издавал лишь прерывистое шипение сквозь сжатые губы. — Матушка, хватит! Остановитесь! — Цзян Чэн, которого Иньчжу и Цзиньчжу держали за плечи, отчаянно рвался вперёд. Цзян Юлай сделала шаг вперёд, сглатывая ком в горле: — Матушка, что случилось? — Голос её звучал ровно, будто выточенный из льда. — Этот негодник! — Юй Цзыюань едко усмехнулась, не опуская плеть. — Неужели ты удивлена? Он снова… — Матушка, — твёрже повторила Цзян Юлай, одновременно жестом приказав служанке бежать за отцом. — Я спрашиваю, что именно произошло? Но мать уже повернулась к Вэй Усяню: — Сколько раз я говорила тебе? Правила существуют не для украшения! — Голос её звенел, как натянутая струна. — Но ты ведь всегда знаешь лучше, не так ли? — Матушка, ты делаешь ему больно! — Цзян Чэн вырвался наконец и бросился вперёд, но Юй Цзыюань оттолкнула его плечом. — Он заслужил! — Взмах Цзыдяня разрезал воздух со свистом. Вэй Усянь инстинктивно сгорбился, ожидая удара, но вместо боли услышал лишь резкое шипение скрещённых плетей. Подняв голову, он увидел — Цзян Юлай стояла между ним и матерью, её Цзыдянь мерцал фиолетовыми искрами, переплетаясь с материнским. — Цзян Юймэй! — Голос Юй Цзыюань достиг такой высоты, что дрогнули свечи у алтаря. — Матушка, вы не можете наказывать его без причины. И уж тем более — так жестоко. — Рука Цзян Юлай не дрогнула, хотя губы её побелели. — Что здесь происходит? — В дверях появился Цзян Фэнмянь, его обычно спокойное лицо было напряжено. — О, прекрасный вопрос! — Передразнила супруга, не опуская оружия. — Будто ты не знаешь, что твой любимый приёмный сын… — Моя госпожа, — Цзян Фэнмянь перехватил её взгляд, затем посмотрел на переплетённые плети. — Вы уже наказали его. Этого достаточно. — Юлай? — Его взгляд переметнулся к дочери. Девушка опустила Цзыдянь, но подняла подбородок: — Я вмешалась в наказание. Готова понести ответственность. — Хорошо, — кивнул он, и в этом одном слове звучала вся усталость мира. — Хорошо?! — Голос Юй Цзыюань взметнулся, словно пламя, вспыхнувшее от внезапного порыва ветра. Её пальцы судорожно сжали Цзыдянь, плеть дрожала в воздухе, будто жаждущая продолжения. — Что здесь хорошего, Цзян Фэнмянь? Твоя кровная дочь осмелилась поднять оружие! На кого? Чтобы защитить этого… этого… Она резко выдохнула, не в силах подобрать достаточно уничижительных слов, и яростно ткнула плетью в сторону Вэй Усяня: — Сына слуги, который не принёс нам ничего, кроме позора и неприятностей! Разве это не верх бесчестья?! Цзян Фэнмянь вздохнул так глубоко, будто пытался вобрать в себя весь гнев жены: — Моя госпожа, — произнёс он с подчёркнутой мягкостью, в которой, однако, чувствовалась стальная основа, — хватит. Довольно. — Не смей затыкать мне рот! — Юй Цзыюань резко выпрямилась, её осанка внезапно стала царственной, как у разгневанной богини. — Я здесь хозяйка. Её взгляд, острый как клинок, переключился на дочь: — Цзян Юймэй — в храм. На колени. Сейчас же. Цзян Юлай молча склонила голову. — Да, матушка, — ответила она ровным голосом, ни единой эмоции не дрогнув на её лице. Развернувшись, она направилась к храму, спину держа прямо, будто отправлялась не на покаяние, а на важную аудиенцию. Юй Цзыюань проводила её взглядом, затем резко махнула рукой в сторону оставшихся: — А вы — прочь с моих глаз. — Её голос внезапно стал тихим, что было куда страшнее крика. Цзян Чэн открыл было рот, но Вэй Усянь схватил его за рукав и потянул за собой, понимая, что любое слово сейчас только подольёт масла в огонь. Они удалились, оставив за спиной тяжёлую тишину, в которой только и слышалось частое, гневное дыхание Юй Цзыюань. --- Храм Предков озарялся трепетным светом масляных ламп, отбрасывающим дрожащие тени на строгие черты лица Юй Цзыюань. Её пальцы впивались в рукоять Цзыдяня, когда она медленно обходила вокруг стоящей на коленях дочери. — Сколько раз я тебе говорила? — Её голос, сначала тихий и шипящий, постепенно набирал силу, пока не зазвенел, как удар меча о камень. — Тысячу! Десять тысяч раз! И всё впустую! Этот никчёмный бездельник, этот… этот выскочка тянет вас обоих в трясину, а ты, моя родная кровь, слепо тащишься за ним! Резкий взмах — и плеть со свистом рассекла воздух, оставив алую полосу на спине Цзян Юлай. Девушка лишь сильнее вцепилась в свои же рукава, но не издала ни звука. — Ты что, вообразила себя настолько талантливой, что можешь позволить себе роскошь бездельничать, как он? — Юй Цзыюань наклонилась, её горячее дыхание обожгло ухо дочери. — Ошибаешься, моя дорогая. Этот сын служанки, эта… — она замялась, подбирая самое обидное, — эта уличная шмара превзошёл вас обоих! Но знаешь, что делает его отвратительным? То, что при всех своих способностях он выбирает путь позора! Ещё один удар. На сей раз плеть обвилась вокруг запястья, оставив кровавый след. — Ну что, по-твоему, ты поступила правильно, защищая его? — В голосе матери звучала опасная тишина перед бурей. Ответа не последовало. Лишь шум ветра нарушал тяжёлое молчание. Удар. На этот раз по плечам. — Отвечай! — Да. — голос Цзян Юлай был тих, но твёрд, как сталь. — Я считаю, что поступила правильно. Он мой брат, и я… Новый удар прервал её речь, заставив сжаться от боли. — Брат?! — Юй Цзыюань засмеялась, и этот звук был страшнее любого крика. — Напомнить тебе, кто ты? Без ежедневных тренировок ты — ничто. Даже с ними — едва ли что-то значишь. А этот… этот выродок обошёл тебя с лёгкостью! Ты — позор для моего рода, для моего имени! И самое ужасное — что это моя плоть и кровь! Плеть снова взметнулась в воздухе, оставляя ещё один рубец. — Матушка, — Цзян Юлай подняла голову, и в её глазах, полных слёз, горел непоколебимый огонь. — Я не изменю своего мнения. — Глупая девчонка! — Последний удар пришёлся по уже истерзанной спине. — Останешься здесь ещё на час. Молись предкам, чтобы они даровали тебе хоть каплю разума. — Да, матушка. — Цзян Юлай опустила голову, её пальцы судорожно сжали подол платья, оставляя мокрые пятна от выступившей крови на бледно-лиловой ткани.