Когда расцвёл лотос

Спустя несколько долгих дней наконец-то пришёл ответ. Путь от Юньмэна до Гусу на мече в среднем темпе занимает около полудня, и благодаря этому Сичэнь с Юлай могли обмениваться письмами три, а то и четыре раза в неделю. Но на этот раз ответ задержался на целых четыре дня. И хотя Юлай тосковала сильнее обычного, лишённая даже призрачной возможности чувствовать его присутствие через письма, она не волновалась. Девушка рассуждала здраво: если он не отвечает, значит, всё его время поглощено делами. А быть может, он как раз трудится над песней для неё и хочет отправить её в ответ на её предыдущее письмо. Вот так, пребывая в этих мыслях, Цзян Юлай шла по длинному коридору Пристани рядом со старшей сестрой, рассказывая о своих, как ей казалось, незначительных успехах. Они уже были готовы переступить порог покоев Цзян Яньли, когда к ним почтительно подошёл слуга и, низко поклонившись, протянул толстый конверт с печатью Гусу Лань. — Госпожа, для вас письмо. Лицо Юлай мгновенно озарилось, а на прежде невозмутимых и сдержанных устах заиграла мягкая, почти застенчивая улыбка, такой яркий контраст с её обычным выражением. Взяв в руки неожиданно увесистый конверт, она кивнула в знак благодарности и последовала за старшей сестрой в её покои. — Это от Молодого Господина Лань? — С тёплой, понимающей улыбкой спросила Цзян Яньли. — Сестра, как всегда, всё видит насквозь, — подтвердила Юлай, и в её глазах вспыхнул беззвучный восторг. — Прочтёшь позже? —Да. —Что ж, тогда, как и договаривались, покажу тебе тот новый способ вышивки. —Спасибо. --- Отложив вышитый платок на резную тумбочку, Цзян Юлай опустилась за письменный стол и с затаённым волнением вскрыла долгожданный конверт. Сперва её взгляд упал на толстую пачку листов — письмо от Сичэня, но под ним лежало и другое письмо. То самое письмо, что ей отправил Вэнь Сюй, а она отправила Сичэню, дабы он его прочёл — теперь оно вернулось к ней, холодное и нежеланное. Сжав губы, она на мгновение задержала его в руках, словно прикасаясь к чему-то осквернённому, затем резким движением убрала в самый нижний ящик стола, где уже лежала небольшая стопка писем, выведенных тем же ненавистным почерком. Глубоко вздохнув и силой воли отбросив тягостные мысли, Цзян Юлай с лёгкостью в сердце обратилась к главному — письму Сичэня. Её пальцы трепетно коснулись бумаги, и на губах вновь зародилась та самая, светлая полуулыбка. «Дорогая Юлай, Моё сердце согрето тем, что моё письмо смогло стать для тебя утешением, и нет у меня большей радости, чем знать, что ты пребываешь в добром здравии. Сильнее всего на свете мне хочется оказаться рядом, чтобы развеять твоё уныние и увидеть твою улыбку. Всё, что связано с тобой, заслуживает моего самого пристального внимания, и я буду с величайшим интересом читать даже о том, как ты просто сидишь в библиотеке. Умоляю, не забывай об отдыхе и еде, как бы ни были заняты твои мысли и руки. Я до боли хочу увидеть, как ты танцуешь, или, если сметь мечтать о большем, танцевать с тобой в паре. Отлично понимаю твоё смущение, ведь ты танцевала и слышала эти слова своими ушами, а я, всего лишь прочитав их, уже был готов в порыве смущения и шока найти самое тёмное укрытие и спрятаться там. Признаюсь, я был бы безмерно счастлив страстно приобнять тебя за талию, но страшусь, что вместо изящного танца мои ноги сплетутся в неловком движении. Хотя, без сомнения, делать это вместе с тобой было бы величайшим наслаждением. Курильница, как я и писал ранее, прекрасна. Ванцзи, узрев её в моих покоях, почти что изрёк, что это подлинное произведение искусства. И, прошу тебя, перестань клеветать на свою песню. Она прекрасна, как и всё в тебе. Когда я прочёл твоё предложение написать друг для друга песни, я, признаюсь, едва не впал в панику. Ибо сочинить сносную мелодию мне ещё по силам, но слова… Однако я справился. Именно потому моё письмо и задержалось — прости мне эту провинность. Заранее приношу свои извинения и за саму песню. Я записал её на отдельном листе и вложил в конверт. Уже с нетерпением жду момента, когда смогу услышать твой шедевр. Пожалуйста, будь осторожней в своих словах, а не то в одну из тёмных ночей в твоё окно постучится (или, того хуже, влезет) вор, облачённый в белые одежды, с единственной целью — украсть поцелуй. Мне уже нестерпимо стыдно за написанное, но я не стану лишать тебя этого прекрасного компромата и повода от души посмеяться над своим... неважно. Что касается письма от Вэнь Сюя… Ты не представляешь, как яростно желал я в ту же секунду помчаться в Цишань и с силой приложить его головой к каменной стене. Не единожды. Вместе с яростью во мне говорило глубочайшее отвращение — и к нему самому, и к его манере изложения. Это отвратительно. Я сумел сдержать первый порыв и не предал эту мерзость огню, а потому прилагаю её к своему письму. Жду нашу встречу как величайшее благо, Твой Сичэнь» Читая письмо, Цзян Юлай не могла сдержать мягкой улыбки, а на некоторых моментах её губы трогала лёгкая дрожь — она едва сдерживала тихий, радостный смех, представляя себе смущение Сичэня. Отложив исписанные аккуратным почерком листы в сторону, она с замиранием сердца взяла в руки вложенный лист с песней. Её пальцы едва заметно дрожали от предвкушения. Бумага была исписана не только стихами — под каждой строчкой слов аккуратной кистью были выведены строки нот, создавая полную партитуру. Она глубоко вздохнула, словно готовясь к чему-то сакральному, и погрузилась в чтение. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным шелестом бумаги и биением её собственного сердца, отзывавшегося на каждую ноту, каждое слово, рождённое для неё. «Настоящая Мне страшно, что я здесь один И тебя тут вовсе нет Ты для меня мелатонин Мой идеальный силуэт А тело просит о любви И руки молят о тебе Ты хочешь меня приручить Давай же, прикоснись ко мне Вообще, ты мой любовный шлейф Твой взгляд — мой свет Я горю, и ты сгораешь за мной вслед Пьяный режиссёр или плохой поэт Дай мне выпить всё в тебе А мысли становятся слаще Целую тебя такую изящную Ты по моей шее губами горящими Текут ощущения, Боже, ты настоящая Нежные планы Залезу в твою душу и спальню Здравый смысл рушит желания Помни, я тоже знаю твои тайны, да Стирай меня прямо до потери сознания Языками тела и пламени Соединяй чувства с горьким вкусом риска Я целую её губы каждый раз как в первый Чётко связываю мысли в диалоге с небом Мне кажется, мои мечты уже давно не небыль Чувствами до неба мы на полпути к забвению Из тысячи людей я встретил своё отражение Вспышками свободы в постоянном наблюдении Забери меня всего, моё вдохновение Нежные планы Залезу в твою душу и спальню Здравый смысл рушит желания Помни, я тоже знаю твои тайны, да Стирай меня прямо до потери сознания Языками тела и пламени Соединяй чувства с горьким вкусом риска» Читая песню, Цзян Юлай ощутила, как жаркая волна заливает её щёки, окрашивая их в маковый цвет. Непроизвольно она приложила ладонь к губам, будто пытаясь удержать слетающий с них пересохший вздох удивления, а её изящные брови поползли вверх уже с самых первых строчек, выписанных твёрдым почерком Сичэня. Однако, справившись с первоначальным потрясением, она не стала сдерживать счастливую улыбку, озарившую её лицо. Столь же безудержно и сияюще она не улыбалась очень-очень давно. Это была улыбка, идущая из глубины души, сметающая всю накопившуюся тоску и тревогу. Перечитав текст песни ещё раз, она решительным движением схватила чистый лист бумаги и, обмакнув кисть в тушь, принялась писать ответ, едва успевая за мыслями, что рвались из её сердца прямо на бумагу. «А-Чэнь, у меня чуть сердце не выпрыгнуло от волнения! Но давай обо всём по порядку. Во-первых, именно твои письма развеивают моё уныние, хотя, конечно, увидеть тебя было бы неизмеримо чудеснее. Во-вторых, я не стану рассказывать, как сижу в библиотеке. Хочешь знать, почему? Ответ прост: что бы я ни делала, мои мысли неизбежно возвращаются к тебе. На следующий день Мастер Ли, как и обещала, вновь безжалостно гоняла меня на тренировке. И её едкие подколы никуда не делись, однако я не стану их цитировать — мало ли, снова заставит великого Цзэу-цзюня возжелать спрятаться в самом тёмном углу. Утоли же моё любопытство. Как твой брат мог почти назвать подаренную мной курильницу произведением искусства? Он произнёс половину фразы и затем замолчал, или ты сам додумал это за него, исходя из его междометий и выразительного молчания? Ладно, так уж и быть, раз тебе так нравится, я перестану критиковать ту песню. От твоих слов: «Она прекрасна, как и всё в тебе» — я едва не упала со стула! А теперь перейду, наконец, к главному. Песня. Когда я прочитала её, то улыбалась как полоумная. Тебе не за что извиняться! Она восхитительна, и она стоила этой задержки! Я перечитала её дважды, совершенно не в силах оторваться. Однако должна заметить, что вместе с восхищением я испытала и самое неподдельное смущение! Кто бы мог подумать, что Цзэу-цзюнь оказывается такой романтик? Да ещё и способен на столь... откровенные, почти что пошлые строки! Слова твои прекрасно ложатся на музыку. И теперь ты просто обязан мне её спеть! Не отвертишься от этого. Спасибо тебе за песню от всего сердца! Также благодарю за великолепный компромат. Признаюсь, я была бы даже счастлива увидеть такого «вора», но нам обоим, пожалуй, пока лучше воздержаться от подобных авантюр. Но мне вот что интересно: ты написал: «от души посмеяться над своим... неважно». Над своим кем? Как это «неважно»? Сознавайся немедленно, что ты хотел написать! Что касается письма Вэнь Сюя, я прекрасно понимаю твои чувства. Когда оно ко мне пришло, меня, как я уже писала, чуть не вырвало от омерзения. Я была бы безмерно счастлива, если бы его несколько раз как следует приложили головой о каменную стену. Вряд ли бы мозги встали на место, но, возможно, это поумерило бы его наглость и он стал бы вести себя приличнее. Но, опять же, пока что воздержимся от столь радикальных действий. Люблю тебя и с нетерпением жду нашей встречи, Твоя А-Лай» Закончив писать, она с лёгкой улыбкой аккуратно сложила исписанный лист бумаги. Затем потянулась к верхнему ящику стола, откуда достала новый, конверт и заранее переписанную на отдельный лист бумаги свою песню — тот самый ответный дар, готовившийся для него. С особым трепетом она поместила и письмо, и ноты в конверт, тщательно запечатала его своей личной печатью, словно заключая в нём частицу своего сердца. Аккуратно убрав присланные Сичэнем драгоценные листы в специальный ящик стола, где хранилась вся их переписка, она решительно поднялась и вышла из комнаты, чтобы как можно скорее отправить ответ, уже предвкушая, как он будет разворачивать это послание. --- Вэй Усянь и Цзян Чэн в последние дни уделяли стрельбе из лука куда больше времени, чем обычно. Список адептов, которые должны были представить их клан на предстоящем состязании лучников, был уже утверждён. Общие тренировки участились и стали интенсивнее. Но кроме этих организованных занятий, Вэй Усянь и Цзян Чэн находили время и для себя. Предпочитали тренироваться наедине, где никто не отвлекал и можно было выложиться по-настоящему, не слыша восторженных вздохов младших учеников. Именно так всё и произошло в этот день. Расправившись с прочими обязанностями, они вдвоём отправились на пустующую тренировочную площадку. Воздух был тих и прозрачен, и лишь лёгкий ветерок шелестел листьями на окружающих деревьях. Не сговариваясь, они выставили десять мишеней на разные дистанции — от ближней, почти что насмешки, до едва различимой вдали. — Спорим, на дальней мишени у тебя будет больше попаданий, чем у меня? — Вэй Усянь бросил это с беззаботной ухмылкой, уже натягивая тетиву. Цзян Чэн, всегда готовый парировать колкостью, уже открыл рот для язвительного ответа, но вдруг замер. Он внимательно посмотрел на своего названного брата, ища в его обычно насмешливом взгляде подвох. Вэй Усянь стрелял виртуозно, и такое заявление — ставить на успех другого — было для него странным и подозрительным. — Почему ты так думаешь? — Нахмурившись, спросил Цзян Чэн, опуская лук. — Ты всегда стрелял лучше меня. Это что, новая уловка? Вместо ожидаемых подначек и самовосхваления Вэй Усянь лишь пожал плечами, и его улыбка стала чуть тоньше. — Просто мне так кажется сегодня. Или ты боишься проиграть, даже когда я в тебя верю? — Нарочито беззаботно парировал он. Цзян Чэн фыркнул, поднимая оружие. Вызов был принят. —Ну хорошо. На что спорим? Тренировка превратилась в яростное, молчаливое соревнование. Свист стрел, ритмично вонзающихся в соломенные мишени, и лёгкий звон тетивы были единственными звуками. Вэй Усянь, вопреки своему обычному бравадному стилю, был сосредоточен и строг. Цзян Чэн, подстёгиваемый неожиданной верой в него со стороны брата, стрелял с невиданной собранностью, каждое его движение было отточенным и точным. После последнего выстрела они синхронно опустили луки и подошли к мишеням, чтобы подсчитать результаты. На дальней мишени узоры из пробоин выглядели практически идентично. — Ничья, — констатировал Цзян Чэн с неодобрением, хотя в глубине глаз читалось удовлетворение от того, что он не уступил. — Никто не выиграл. Никто не проиграл. — Скучно, — вздохнул Вэй Усянь, но его глаза смеялись. Он подошёл к бочке с водой и зачерпнул ковш. — Но ты сегодня и правда был великолепен. Чтоб Вэнь Сюй на состязании так же глазом моргнуть не успел. Упоминание имени будущего зятя повисло в воздухе тяжёлым, невысказанным опасением. Цзян Чэн поморщился, будто почувствовал дурной запах. — С ним всё просто, — проворчал он, отпивая воды из своего ковша. — Нацелился бы ему прямо в его надутую рожу во время церемонии открытия, и все проблемы решены. Вэй Усянь фыркнул, но смех быстро сошёл с его лица. Он стал серьёзным, что случалось с ним нечасто. — Это решило бы одну проблему, но создало бы десяток других, — заметил он. — Его высокомерный вид и так уже всем поперёк горла стоит. На состязании, где будут все крупные кланы, он наверняка попытается доказать своё превосходство. И не только в стрельбе. Они переглянулись, и одна и та же мысль, не требующая слов, мелькнула в их глазах. Цзян Чэн первый её озвучил, сжимая кулаки. —Юлай... — Произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала стальная твердость, смешанная с братской заботой. — Он будет рядом с ней. Пользуясь своим положением... Надоедать. Выставлять напоказ. — Именно, — кивнул Вэй Усянь, его взгляд стал острым, как наконечник стрелы. — Он уже считает её своей собственностью. А на такой многолюдной арене, где все будут следить за Молодыми Господами клана Вэнь... Его наглости не будет предела. Цзян Чэн резко выпрямился, его лицо исказила гримаса ярости при одной только мысли о таком сценарии. — Он не посмеет! Иначе я ему все кости переломаю! — Он посмеет, — покачал головой Вэй Усянь. — Поэтому мы не дадим ему ни шанса. Ни на секунду. Наступила короткая пауза, заполненная жужжанием насекомых. — Что ты предлагаешь? — Наконец спросил Цзян Чэн, уже зная ответ. — Всё время, с момента прибытия и до отъезда, мы будем рядом с ней, — заявил Вэй Усянь. Его голос не допускал возражений. — Мы будем её личной стражей, её тенью. На состязании, на пиру, во время прогулок. Мы будем вежливы, учтивы и неотступны. Ты — как её брат и будущий глава клана. Я — как твой первый помощник и её старший друг. У нас есть все права сопровождать её. Пусть Вэнь Сюй попробует приблизиться к ней, когда мы будем с обеих сторон. Мы будем улыбаться, поддерживать беседу и не оставим ему ни малейшей возможности остаться с ней наедине или сказать хоть слово лишнего. Цзян Чэн медленно кивнул, гнев в его глазах сменился решительным, почти свирепым удовлетворением. План был простым и безупречным. —Да, — твёрдо сказал он. — Так и сделаем. Всё время. Будем висеть у него на пятках, как призраки. Пусть знает, что с сестрой Цзян Чэна шутки плохи. Уголки губ Вэй Усяня дрогнули в едва уловимой улыбке, в которой читалось не столько веселье, сколько предвкушение маленькой, изящной мести. — Совершенно верно. Посмотрим, как долго его наглость продержится под нашим пристальным вниманием. --- Лань Сичэнь возвращался в Ханьши, уставший за день от множества забот и обязанностей. Его шаги были неспешными, мысли погружены в сумрачный водоворот дневных дел, когда к нему почтительно подошёл слуга и с низким поклоном протянул сложенный листок бумаги. — Молодой господин Лань, вам письмо. — Благодарю, — кивнул Лань Сичэнь. Его пальцы сомкнулись на плотной бумаге, и в тот же миг усталость будто рукой сняло. Он продолжил путь в свои покои, и уже в самой походке чувствовалась лёгкость, а на лице появилась едва заметная улыбка, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи. --- Переступив порог комнаты, он присел за письменный стол, зажёг светильник и с трепетным нетерпением развернул послание. Узнав изящный, утончённый почерк Цзян Юлай, его сердце отозвалось тихим, но настойчивым стуком. И первое же обращение заставило этот стук превратиться в оглушительную дробь, отозвавшуюся во всём его существе. «А-Чэнь». Всего два иероглифа, но в них заключался целый мир. Она назвала его А-Чэнь… Так близко, так по-домашнему, словно между ними не было ни расстояния, ни времени. Сжав губы, чтобы сдержать нахлынувшую волну радости, он продолжил читать. С каждой новой строчкой, с каждым словом на его душу нисходил тихий, ясный свет, разгоняя остатки дневной хмури. Тяжесть с плеч спадала, уступая место лёгкому, почти воздушному чувству, и улыбка уже не таилась в уголках губ, а озаряла всё его лицо без остатка. Дочитав письмо он с трепетом развернул лист с песней. «Ла-ра-лэй» «О тебе напишу все свои песни Я тебе их спою, только если Ты будешь всегда рядом со мной Будешь всегда рядом со мной Для тебя соберу с неба звёзды В бриллианты превращу свои слёзы Если будешь рядом со мной Если будешь рядом со мной. Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей. Я постоянно жду Припев во всех песнях Чтобы подумать о тебе В мыслях с тобой наедине Я постоянно смотрю все старые строки Чтобы подумать о тебе В мыслях с тобой наедине. Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей. Замолчи — Дай сказать мне о моих чувствах Замолчи — Дай сказать, как скучаю. Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ла-ра-лэй, ла-ра-лэй Ты ко мне прилетай поскорей Ты ко мне прилетай поскорей» Перечитывая строки песни снова и снова, Лань Сичэнь чувствовал, как в его сердце зреет острая, почти физическая потребность увидеть её — не на бумаге, а живую, чтобы говорить с ней, смотреть в её глаза. С глубоким, полным тоски и нежных чувств вздохом он взял кисть и принялся за ответ, стараясь вложить в каждую черту иероглифа всё, что переполняло его душу: и тихую грусть, и трепетную надежду, и безмолвное обожание.