Когда расцвёл лотос

Через четыре дня за завтраком, когда трапеза подходила к концу, Цзян Фэнмянь отложил палочки и обратился к семье. Воздух в зале, напоенный ароматом чая и свежеприготовленных лепёшек, будто застыл, став чуть более торжественным. - Через неделю мы отправляемся в Цишань на состязание лучников, — объявил он спокойным, ровным голосом, не терпящим возражений. — Нам предстоит долгий путь, так что готовьтесь все как следует. - Хорошо, отец, — кивнул Цзян Чэн, его поза выпрямилась, в глазах вспыхнул боевой огонёк. Для него это был не просто турнир, а первое крупное событие, где он должен был представить свой клан в качестве наследника. - Так точно, дядя Цзян! — С энтузиазмом, граничащим с ликованием, воскликнул Вэй Усянь, на секунду вскочил и отдав честь, как забавно переодетый солдат. — Мы покажем этим всем хвастунам, как стреляют настоящие мастера! Мадам Юй бросила на него уничтожающий взгляд, но Вэй Усянь лишь беззаботно ухмыльнулся, снова усаживаясь на циновку. - Отец, мне же не придётся всю дорогу трястись в карете? — Тихо, но настойчиво спросила Цзян Юлай. В её глазах читалась немая мольба. - По правилам этикета ты, как помолвленная Молодая Госпожа, должна прибыть с подобающей честью и в сопровождении кареты, — немедленно нахмурилась Юй Цзыюань, её тон не допускал дискуссий, а брови грозно сдвинулись. — Твоё положение обязывает. Цзян Фэнмянь мягко поднял руку, чтобы предотвратить возможную вспышку. Его взгляд на дочь был понимающим. - Твоя мать права. Однако я учёл твои пожелания. Поэтому ты полетишь с нами на мече до самых границ владений Цишань. Я уже распорядился по поводу кареты. Ты пересядешь в неё лишь на последний отрезок пути, чтобы въехать в город с должным достоинством. Это займёт не более пары часов. Понимая, что это максимальная уступка и что она избежит ненавистного замкнутого пространства почти на всём пути, Цзян Юлай с благодарностью склонила голову. Лёгкое напряжение немного спало с её плеч. - Благодарю вас, отец. Юй Цзыюань скривила губы, явно недовольная таким компромиссом, но, к всеобщему удивлению, решила не спорить. Она лишь бросила на мужа многозначительный взгляд, полный немого упрёка, что было довольно редким событием. Когда трапеза окончательно завершилась и семейство стало расходиться, Вэй Усянь и Цзян Чэн, словно сговорившись, ловко улизнули из зала. Пользуясь выпавшим часом свободы, они, как двое мальчишек, помчались прочь от парадных павильонов, к их заветному месту. Солнце уже припекало вовсю, и прохлада воды манила как магнит. Смеясь и толкая друг друга, они на бегу скидывали с себя верхние одежды и бросали их на сухой песок берега. - Последний, кто нырнёт, останется без супа Шицзе! — Крикнул Вэй Усянь и кубарем полетел в воду, подняв тучу брызг. Цзян Чэн, не желая отставать, ринулся следом. Прохладная влага обжигающе приятно смыла дневной жар и остатки формальностей. Они резвились как дети: ныряли, пытаясь утянуть друг друга ко дну, брызгались, устраивали гонки до противоположного берега. Их смех и шумные возгласы оглашали тихий уголок, пугая окрестных цикад. После особенно яростной возни, Вэй Усянь, задыхаясь от смеха, выкатился на мелководье и растянулся на песке, позволяя тёплым волнам омывать его ноги. - Сдаюсь, сдаюсь! Ты сегодня просто неукротим, Цзян Чэн! Цзян Чэн, тоже запыхавшийся, подошёл к нему, вода струилась с на широких плеч. В его глазах, только что сиявших от дурачества, вдруг появилась другая, более тёмная и сосредоточенная искра. Он не сказал ни слова. Внезапно, с стремительностью ястреба, он наклонился, схватил Вэй Усяня за запястья и с лёгкостью, отточенной годами тренировок, перекатился с ним, прижимая его спину к влажному, прохладному песку. - Эй! — Начал было Вэй Усянь, но его протест захлебнулся. Цзян Чэн не стал ничего объяснять. Его губы грубо и властно нашли губы Вэй Усяня, заглушив любой возможный возражение. Это был не нежный поцелуй, а поцелуй-захват, поцелуй-заявление, полный накопившегося за последнее время, невысказанной тревоги за сестру и того сложного клубка чувств, что всегда витал между ними. Вэй Усянь на мгновение замер от неожиданности, но затем его тело расслабилось под грузом другого. Он ответил на давление, его собственные губы приоткрылись в немом согласии. Шум воды, пение птиц — всё растворилось в гуле крови в висках. Мир сузился до влажного песка под спиной, до тяжести тела на своём, до жгучего, солоноватого вкуса пота и кожи, смешавшегося со свежестью озёрной воды. Они существовали лишь в этом мгновении, в этом скрытом от всех уголке, где не было ни кланов, ни обязанностей, — только они двое и этот яростный, безмолвный разговор на языке прикосновений. Когда их губы разомкнулись с тихим влажным звуком, который тут же утонул в шепоте озера. Вэй Усянь усмехнулся — его улыбка в солнечном свете казалась такой же яркой и необузданной, как и он сам. Этой усмешке Цзян Чэн всегда не мог противостоять. Ещё до того, как тот успел опомниться, Вэй Усянь плавным, почти кошачьим движением перекатился, с лёгкостью меняя их местами, и теперь его силуэт заслонил от Цзян Чэна солнечный диск на безоблачном небе Песок, прохладный и сыпучий, мгновенно облепил спину Цзян Чэна, а Вэй Усянь всей тяжестью своего тела пригвоздил его бёдра к земле, не оставляя шанса на сопротивление. Прежде чем в Цзян Чэне вспыхнул знакомый гнев и он попытался оттолкнуть его — а попытка была неминуема, — Вэй Усянь уже уверенно опустился на него, его голые ноги коснулись прохладного песка по бокам от бёдер Цзян Чэна. Он склонился, и его чёрные пряди, пропахшие озерным бризом и свободой, смешались с песчинками на вспотевшей коже живота Цзян Чэна. Он не стал заставлять себя ждать. Одной рукой он крепко обхватил основание его напряжённого члена, а губы, обжигающе прохладные на горячем воздухе воздухе, без промедления сомкнулись вокруг раскалённой головки. Язык, проворный и настойчивый, ловко скользнул по чувствительной щели, собирая солоноватую каплю, и описал тугой, влажный круг прямо у самого края. Цзян Чэн вздрогнул. Из его груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон, который был тут же подхвачен и унесён ветром, гуляющим по поверхности воды. Его пальцы судорожно впились в песок, сжимая холодные сыпучие горсти. Спина выгнулась, голова запрокинулась, и в горле забился бешеный пульс. Веки сомкнулись, но под ними плясали золотые искры — от наслаждения, ярости и полной потери контроля. Вэй Усянь почувствовал под своими губами эту дикую дрожь, это предательское напряжение в мышцах, и это лишь заставило его двигаться с новой силой. Он глубже взял его в рот, движимый желанием услышать ещё больше этих грубых, сломленных звуков — звуков, которые гордый и несгибаемый Цзян Чэн издавал только для него одного, под аккомпанемент плеска волн у их ног. --- Спустя неделю Цзян Фэнмянь вместе с Цзян Чэном, Вэй Усянем, Цзян Юлай и отобранными для участия в состязаниях учениками, как и было намечено, отправился в Цишань. Путь их пролегал по бескрайнему небу, где Цзян Чэн и Вэй Усянь, будто две неразлучные ласточки, то и дело вырывались вперед. Под снисходительным взглядом Цзян Фэнмяня они летели наперегонки, выписывая в воздухе немыслимые виражи и оставляя за собой струящиеся следы. Младшие ученики, не скрывая восхищения и трепета, то и дело восклицали: — Шисюн! — Главный ученик! — Глава Цзян, они ведь не упадут? — Не упадут, — спокойно успокоил их Цзян Фэнмянь, но тут же, повысив голос, крикнул проносившимся мимо молодым людям, которые безудержно смеялись, едва не падая с мечей: — Вернитесь в строй! Вам не стоит столь бездумно растрачивать силы на забавы. Приберегите энергию для сегодняшнего приёма и завтрашних соревнований. — Хорошо, отец, простите, — кивнул Цзян Чэн, в последний раз подтолкнув летящего рядом Вэй Усяня. — Так точно, дядя Цзян! — Крикнул в ответ Вэй Усянь, картинно отдавая честь. — Не за что извиняться, А-Чэн. А-Сянь, ты же не солдат, — покачал головой Цзян Фэнмянь. — Зато это весело! — Парировал Вэй Усянь. Цзян Фэнмянь лишь усмехнулся в ответ и устремил свой взгляд вперёд, на расстилающиеся под ними облака и далёкие очертания гор. --- За день они преодолели больше половины пути и к вечеру остановились в гостинице, уже неподалёку от границ Цишань Вэнь. Пока Цзян Фэнмянь решал у стойки вопросы с комнатами и ужином, ученики, забыв о усталости, тут же обступили Вэй Усяня и Цзина Чэна плотным кольцом. Наперебой сыпались их вопросы и восторженные возгласы. Все хотели услышать ещё раз, как им удались такие головокружительные виражи в воздухе, и как они достигли столь умопомрачительной скорости полёта. — Все разбейтесь по парам и заберите ключи от комнат, — распорядился Цзян Фэнмянь. Его спокойный голос легко перекрыл общий гул. Затем он обернулся к младшей дочери, и его тон стал noticeably мягче: — Юань, тебе отдельная комната. — Благодарю вас, отец, — почтительно склонила голову Юань. Среди адептов тут же поднялся оживлённый гомон: кто-то сразу находил напарника, кто-то торговался, а кто-то смущённо переглядывался, решая, кому с кем доведётся делить кров. В этой суматохе лишь двое действовали мгновенно и без лишних слов — Вэй Усянь и Цзян Чэн. Не сговариваясь, они синхронно шагнули к стойке хозяина, взяли один ключ и двинулись к лестнице, всем своим видом показывая, что вопрос их совместного проживания даже не обсуждается. --- — Цзян Чэн! — Просиял Вэй Усянь и, едва переступив порог комнаты, бросился обнимать брата. — Чего опять? — Сделал вид, что раздражён, Цзян Чэн, но тут же поймал его в объятия и крепко прижал к себе. — Ты сегодня так ловко летал на мече, что я готов запечатлеть это на тысячах картин! Давай попросим Не-сюна нарисовать? Или наймём самого искусного художника? Я б готов был вечно любоваться твоим мастерством! — Выпалил он без передышки. С каждым словом брови Цзян Чэна медленно поползли вверх. По привычке он искал в этих восторженных словах скрытый подвох, но на этот раз не находил его. — И на кой чёрт тебе картина, если я вот он, живой? Неужели будешь спать, обняв холст? — Фыркнул он, стараясь скрыть смущение. — Что?! Конечно нет! Я буду спать с тобой! — Немедленно возразил Вэй Усянь. — И позволь поинтересоваться, что именно ты подразумеваешь под «спать» на этот раз? — С наигранным безразличием спросил Цзян Чэн, закатывая глаза. — Ну, конечно же, я имею в виду, что сразу после ужина ты царственно меня возьмёшь, а потом я, довольный, усну, — счастливо улыбаясь, пояснил Вэй Усянь. — Как скажешь, — усмехнулся Цзян Чэн и нежно поцеловал его в кончик носа. — Ахахахаха, Цзян Чэн, ты чего это? — Рассмеялся Вэй Усянь, слегка ёжась. — Ничего. Давай разберём вещи и пойдём ужинать. — Так точно, мой Господин! — Сквозь смех воскликнул Вэй Усянь. --- Они спустились в общую трапезную, где уже собрались другие адепты. Шумные разговоры, звон посуды и ароматы пищи наполняли просторный зал. Вэй Усянь, обычно душа любой компании, на этот раз лишь украдкой бросал весёлые взгляды на Цзян Чэна, который делал вид, что полностью поглощён своей трапезой. Они обменялись парой незначительных реплик с соседями по столу, вежливо ответили на вопрос Цзян Фэнмяня, но оба чувствовали лёгкое напряжение и нетерпение, витавшее между ними. Словно сговорившись, они почти одновременно отодвинули от себя почти полные тарелки. — Что-то я устал с дороги, — громко, с намёком, зевнул Вэй Усянь. —Пойдём, — без лишних слов кивнул Цзян Чэн. Под прикрытием общего гама и веселья они поднялись по лестнице обратно в свою комнату, оставив шумный ужин далеко позади. Дверь захлопнулась, надежно отделив их ото всего мира. --- Едва дверь закрылась, Вэй Усянь мгновенно прикрепил к косяку заранее приготовленный талисман тишины. Слабый золотистый свет на мгновение озарил комнату, поглощая все звуки, и он, довольно улыбнувшись, повернулся к Цзян Чэну. — Этот никчёмный слуга в твоей полной власти, — с преувеличенным подобострастием провозгласил он, склоняясь в игривом поклоне. — Ну, раз в моей полной власти... — Задумчиво прищурился Цзян Чэн, и в его глазах мелькнула опасная искорка. — Тогда сними обувь и ляг на кровать. — Этот никчёмный не смеет ослушаться своего господина, — едва сдерживая смех, снова буффонадно поклонился Вэй Усянь, нарочито неловко стянул с себя обувь и повалился на постель, смотря на брата сияющими глазами. Цзян Чэн не спеша последовал его примеру. Он подошёл к кровати, навис над Вэй Усянем, мягко, но неуклонно скрестил его запястья над головой, зафиксировав их одной своей ладонью. Наклонившись так, что их губы почти соприкасались, он пристально, почти пронзительно, посмотрел в его глаза. — Что ты пытаешься там увидеть? — Шёпотом спросил Вэй Усянь, заворожённый этим близким, напряжённым взглядом. — Не называй себя так, — тихо, но твёрдо произнёс Цзян Чэн. — Что? — Не понял Вэй Усянь, на мгновение сбитый с толку. — Ты не слуга. Никогда им не был и не будешь. А если кто-то посмеет сказать обратное — я начищу ему рыло, — его голос был низким, спокойным и не оставлял никаких сомнений в полной серьёзности этих слов. Вэй Усянь несколько секунд молча смотрел в его родные, тёмно-фиалковые глаза, в которых читалась непоколебимая уверенность. Внезапная серьёзность момента заставила его игривое настроение смениться на более тёплое и глубокое. — Хорошо... — Тихо, почти с облегчением, выдохнул он и неуверенно, почти робко попросил: — А-Чэн... поцелуй меня. И Цзян Чэн поцеловал. Но не так неудержимо и страстно, как обычно, а медленно, бережно, нежно, словно запечатлевая в этом поцелуе всё то, что только что сказал. Он целовал осторожно, словно боясь спугнуть ту хрупкую искренность, что мелькнула между ними. Это была не яростная буря, а скорее тихий, теплый рассвет после долгой ночи. Его губы мягко, но настойчиво двигались в такт дыханию Вэй Усяня, а рука, все еще сжимавшая его запястья, постепенно ослабила хватку, лишь нежно поглаживая кожу большими пальцами. Вэй Усянь откликнулся на его ласку, его тело расслабилось, растворившись в этом непривычно бережном внимании. Он ответил на поцелуй с той же нежностью, чувствуя, как каждый мускул напряженного Цзян Чэна постепенно смягчается. Через мгновение Цзян Чэн оторвался, его дыхание было ровным, а фиалковые глаза, все так же пристально смотрящие на Вэй Усяня, светились каким-то особым, сокровенным светом. — Ты мой, — прошептал он, и в его голосе не было ни притязания, ни команды, лишь простая, неоспоримая констатация факта, звучавшая как самая глубокая истина. — Не слуга. Не собственность. Ты — Вэй Ин. И ты — мой. Он снова опустил голову, на этот раз чтобы прильнуть губами к шее Вэй Усяня, оставляя по пути целый ряд легких, почти воздушных поцелуев. Каждое прикосновение его гул словно обжигало и охлаждало одновременно, заставляя Вэй Усяня вздрагивать и глубже утопать в постели. — А-Чэн... — Его имя сорвалось с губ Вэй Усяня как стон, как молитва, в которой смешались и полная отдача, и легкая, почти забытая уязвимость. Цзян Чэн в ответ лишь издал низкий, одобрительный гул, и его руки наконец отпустили запястья Вэй Усяня, чтобы обнять его за талию, прижать еще ближе, стереть и без того несуществующую дистанцию между ними. Касания его пальцев были твердыми и уверенными, но в них не было и тени былой резкости — лишь бесконечное терпение и осознанное желание прочувствовать каждый момент, каждый вздох. В этой тихой комнате, запечатанной магией от всего мира, время словно замедлило свой бег. Здесь не было места маскам, ролям или былым обидам — только они, тепло друг друга и тихий шепот кожи, говорящий громче любых слов. --- Ранним утром в комнату Цзян Чэна и Вэй Усяня постучали. Цзян Чэн уже полностью пришёл в себя, в то время как Вэй Усянь, подобно спруту, обвил его всеми конечностями, безмятежно погружённый в сон. — Кто там? — Спросил Цзян Чэн, стараясь не шевелитьcя. — Это я, — раздался за дверью знакомый голос сестры. — Мы отправляемся меньше чем через час. Я принесла вам завтрак. — Спасибо, сейчас открою, — отозвался он и попытался приподняться, но Вэй Усянь инстинктивно вцепился в него с новой силой, издав недовольное мычание. — Вэй Ин! Отцепись! — Прошипел Цзян Чэн, пытаясь высвободить руку. — Не-а… — Сонно промямлил Вэй Усянь, лишь крепче прижимаясь к нему. — Господи, я же сейчас вернусь! Мне нужно просто открыть дверь для Юлай. — Ммм, ладно… — Неохотно пробормотал Вэй Усянь и, наконец, разжал объятия, позволив тому выбраться из постели. Цзян Чэн встал, поправил смятую нижнюю одежду и подошёл к двери. На пороге стояла Цзян Юлай, держа в руках аккуратный поднос с едой. — Спасибо, — с тёплой улыбкой сказал он, принимая поднос. — Не за что. Не задерживайтесь, — напомнила она и, кивнув, удалилась. Закрыв дверь, Цзян Чэн отнёс поднос на стол и тут же принялся безжалостно расталкивать Вэй Усяня, который уже начал снова погружаться в объятия Морфея. — Цзян Чэн… — Жалобно протянул Вэй Усянь, сладко зевая. — Почему ты всегда такой… бессердечный? — Затем, чтобы твоя жизнь не казалась тебе мёдом, — фыркнул Цзян Чэн, ставя перед ним миску. — А теперь быстрее ешь. Мы скоро отправляемся. --- Спустя полчаса они спустились на первый этаж, где уже собирались остальные адепты их Ордена. Цзян Юлай стояла рядом с Цзян Фэнмянем, погруженная в свои мысли, ее взгляд был отрешенным и задумчивым. — Доброе утро, — приветливо обратился к ним Цзян Фэнмянь. — Доброе утро, отец, — почтительно кивнул Цзян Чэн. — Доброе утро, дядя Цзян, — едва сдерживая зевок, поклонился Вэй Усянь. — Все здесь? — Осведомился Глава клана. Тут же последовал собранный и дружный ответ собравшихся: — Да, Глава. — Отлично, тогда отправляемся. Нам предстоит около часа полета до границ, а дальше мы продолжим путь верхом. При этих словах отца Цзян Юлай едва слышно вздохнула, но не произнесла ни слова. --- Долетев до границ Цишаня, они пересели на коней, заранее отправленных вперед, а Цзян Юлай разместилась в карете. «Ехать не так долго», — мелькнуло у неё в голове, и она тихо вздохнула. Снаружи раздался ровный, уверенный голос отца, за которым последовало чёткое и почтительное ответствие адептов: — Тронулись. — Так точно, Глава! Закрыв глаза, Цзян Юлай погрузилась в медитацию — или, по крайней мере, сделала вид. Внутреннее беспокойство не давало ей надолго сосредоточиться. Уже через час она открыла глаза, достала из рукава аккуратно сложенный лист бумаги и заточенный карандаш. Ощущая лёгкую дрожь в пальцах, она задумалась, всматриваясь в пустое пространство перед собой, и затем твёрдо решила: напишет песню. Ту самую, что уже давно звучала в её сердце отрывистыми, не собранными в мелодию фрагментами. «Девочка влюбилась в море, Оно звало её за собой, Солнце освещало тропою Путь, овеянный мглой. Море волнуется — раз, Море волнуется — два, Море волнуется — три, Море волнуется — раз, Море волнуется — два, Море волнуется — три. «Ты не успеешь проснуться», — Кричали ей птицы вдали, «Дайте хоть раз в любви захлебнуться», — Вздохнула и ринулась вниз. Море волнуется — раз, Море волнуется — два, Море волнуется — три, Море волнуется — раз, Море волнуется — два, Море волнуется — три.» Погрузившись в творчество, Цзян Юлай принялась напевать и отбивать ритм, стараясь подобрать мелодию к сочинённым стихам. Без инструмента под рукой это было непростой задачей, однако у неё уже рождалось смутное представление о том, какой должна быть музыка. В итоге ей удалось записать основу — конечно, эту черновую версию ещё предстояло отшлифовать и проверить, насколько хорошо мелодия ложится на слова. Сочиняя музыку, Цзян Юлай почти полностью отвлеклась от тревожных мыслей и настолько увлеклась, что не заметила, как они приблизились к Безночному Городу. Размышления о том, что лучше подойдёт для этой песни — нежный перелив арфы или сдержанная мощь рояля — внезапно прервал голос отца. Он подъехал верхом к окну кареты. — А-Лай, мы уже скоро приедем. — Хорошо, отец, — тут же откликнулась она, торопливо убирая исписанные листы в рукав одежды. --- У массивных, неприступных ворот Безночного Города кавалькада остановилась. Все путешественники поспешили спешиться, передав взмыленных коней подопечным слугам, и лишь затем двинулись вперёд пешим шествием. Цзян Юлай вышла из кареты и, не медля ни секунды, уверенными шагами направилась к братьям, вставая с ними плечом к плечу. Их маленькая группа — два брата и сестра — следовала за величавой фигурой Цзян Фэнмяня, замыкавшие же шествие адепты ордена образовали живую, почтительную стену. — Прибыл Орден Юньмэн Цзян! — Прогремел голос глашатая, заставляя воздух вибрировать от власти и значимости этого объявления. И тут же из-под сенья ворот навстречу им направилась высокая, уверенная фигура. Её осанку, её стремительную походку Цзян Юлай узнала бы из тысячи, с закрытыми глазами, средь толпы в тысячу человек. Девушка ощутила, как ледяная волна пробежала по её спине. Глубокий, почти незаметный со стороны вдох наполнил её лёгкие, дав опору. За доли секунды все эмоции были спрятаны за непроницаемой, бесстрастной маской благородной госпожи. Когда он приблизился на расстояние учтивого приветствия, Цзян Юлай совершила безукоризненный, сдержанный поклон, её голос прозвучал ровно и ясно, без единой дрожи: — Молодой господин Вэнь.