Когда расцвёл лотос

Была уже глубокая ночь, когда Цзян Юлай и Не Хуайсан в сопровождении двух заклинателей Не наконец достигли Нечистой Юдоли. Едва Цзян Юлай спустилась с меча на землю, как её с головой накрыло внезапное, почти осязаемое спокойствие. Здесь, за неприступными каменными стенами цитадели, в самом сердце Ордена Не, она почувствовала себя в безопасности. То мерзкое, вытягивающее все силы ощущение, что преследовало её в Цишане, — будто за ней по пятам крадется хищник, неотступно следящий за своей добычей, — наконец-то рассеялось, уступив место тишине и умиротворению. — Я провожу тебя в покои, что приготовили для тебя, — предложил Не Хуайсан, едва переведя дух после долгого полета. — Спасибо, — улыбнулась ему Юлай. — Не стоит благодарностей, — отмахнулся он и обернулся к их спутникам. — Не Жун, Лю Вэй, вы свободны. — Как прикажете, молодой господин, — почтительно склонили головы заклинатели и удалились. — Пойдем, — Не Хуайсан дружелюбно поманил ее за собой. — Надеюсь, комната тебе понравится. — Я не из тех, кто привередничает в таких вопросах, как обустройство жилья, — пожала плечами Цзян Юлай. Не Хуайсан тяжело вздохнул, будто она произнесла нечто невероятно печальное, и в ответ не сказал ни слова. Они молча дошли до дверей отведённых для неё покоев, но, прежде чем отворить их, Не Хуайсан неожиданно обернулся. В его глазах вспыхнул знакомый хитрый блеск, и на губах заплясала лукавая улыбка. — Кстати, — начал он, понизив голос, словно делясь великой тайной. — Мои и брата покои находятся совсем недалеко, буквально рукой подать. А соседние с твоимм апартаменты брат всегда с особым удовольствием выделяет Сичэнь-гэ. Так что тебе скучать точно не придется. Цзян Юлай тут же всё поняла. На её губах дрогнула понимающая усмешка. — Вот теперь мне ясно, отчего ты с самого прибытия выглядел таким довольным. Переступив порог комнаты она позволила себе на мгновение задержать взгляд на её убранстве. Покои и впрямь были более чем удобными — просторными, светлыми и обустроенными со вкусом. — Комнаты прекрасны, спасибо. — Искренне поблагодариоа она. Не Хуайсан, всё так же улыбаясь, кивнул: — Отлично. Обживайся, раскладывай вещи как тебе удобно. Я скоро вернусь. С этими словами он развернулся и зашагал прочь, оставив Цзян Юлай на пороге её комнаты. Разложив некоторые вещи, из тех что взяла с собой, Цзян Юлай с облегчением вздохнула и подошла к резному деревянному столику, где стояла медная чаша с водой. В тишине комнаты, нарушаемой лишь потрескиванием огня в большом камине, она принялась распускать сложную дневную прическу. Одна за другой, она вынимала шпильки и нефритовые заколки, чувствуя, как напряжение долгого дня постепенно отпускает. Наконец, последний завиток поддался, и густая каштановая волна, еще хранившая память о плетении, тяжело и мягко рассыпалась у нее по плечам и спине, достигая бёдер. Волосы, слегка волнистые от целого дня, проведенного в укладке, отдалились от идеальной гладкости, приобретя живой, естественный объем, и легкий аромат цветов, которым она пропитала заколки. Именно в этот момент, когда она, запрокинув голову, провела по коже головы, с наслаждением пррпуская пряди сквозь пальцы, в дверь постучали. — Войдите, — отозвалась Цзян Юлай, даже не оборачиваясь. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге снова возник Не Хуайсан, но на этот раз в сопровождении двух служанок, несших в руках огромные медные кувшины, от которых поднимался легкий пар. Легким взмахом веера он указал им в сторону приоткрытой двери в смежное помещение, откуда доносился плеск воды — очевидно, там располагалась ванная комната. Он обернулся к подруге, уже открыв рот, чтобы огласить причину своего визита, но слова застряли у него в горле. Его взгляд, до этого скользнувший мимо нее, остановился, зацепился и… застыл. Он смотрел, будто видел ее впервые. Привыкшая к его всегдашней болтливости, Цзян Юлай наконец повернулась к нему и увидела его лицо, застывшее в немом, почти комическом изумлении. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, были широко раскрыты, а губы слегка приоткрыты. Это длилось всего мгновение, но показалось вечностью. Затем лед шока растаял, уступив место бурному восторгу. Не Хуайсан всплеснул руками, и его глаза загорелись тем самым огнем, который вспыхивал в них лишь при виде идеального сюжета для будущего шедевра. — Юлай! — Воскликнул он, и в его голосе звенел неподдельный востор. — Это… это же невероятно! Я был слеп! Я был абсолютно слеп! Моя кисть обязана запечатлеть не один, а два твоих образа! Тот, на балу — гордая, ослепительная небожительница, неприступная и совершенная. А этот… — Он сделал широкий жест в ее сторону, — ты сейчас, с распущенными волосами… это сама небрежная, естественная грация! Такую картину мир еще не видел! Решено — завтра, с первыми лучами солнца, ты будешь моей моделью! Никаких отговорок! Цзян Юлай не могла сдержать улыбки. Его заразительный энтузиазм был подобен свежему ветру, сметающему усталость. Она покачала головой, но в её глазах читалось согласие. — Хорошо, хорошо, Господин художник, — кивнула она с легкой насмешкой. — Я не смею перечить вашему творческому порыву. — Ее взгляд скользнул мимо него к служанкам, которые, не поднимая глаз, занимались своими делами в соседней комнате, и она вопросительно приподняла бровь. Не Хуайсан, поймав её взгляд, тут же вернулся к реальности. — А, это! Я подумал, что после долгой дороги тебе не помешает привести себя в порядок, — объяснил он, снова обретая свой привычный непринужденный тон. — Горячая ванна с травами — лучшее лекарство от усталости и дурных мыслей. Цзян Юлай оценивающе посмотрела на него, скрестив руки на груди. — Спасибо, Не-сюн — Когда ты планируешь отойти ко сну? — Кивнув спросил он, меняя тему. И, понизив голос почти до шепота, добавил: — Смогу ли я ненадолго зайти после? Поболтаем, как в старые времена? Без церемоний. Мысль о сне казалась Цзян Юлай сейчас такой же далекой, как и её родной дом. Тело устало, но ум, перевозбужденный переменами, жаждал деятельности. — Спать я пока не собираюсь, — ответила она. — И компания будет как нельзя кстати. Тень беспокойства покинула лицо Не Хуайсана, и он снова расцвел, оживленно обмахиваясь веером. — Прекрасно! Это просто прекрасно! Ну, тогда я не буду тебе мешать. Когда закончишь, просто пошли служанку — я буду в своих покоях. И, Юлай… — Он сделал шаг назад, на порог, и его выражение лица стало несколько странным. — Если тебе что-то понадобится — что угодно, даже самая малость, — не стесняйся и прикажи слугам. Здесь ты… как дома. С этими словами он легко кивнул, развернулся и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Цзян Юлай осталась стоять посреди комнаты, слушая, как затихают его шаги в коридоре, и приглушенные голоса служанок, готовящих для неё ванну. Воздух был наполнен ароматом трав и древесной свежести покоев, а в ушах ещё звенел его восторженный голос. Впервые за этот долгий день она позволила себе расслабиться, чувствуя, что стены Нечистой Юдоли надежно укрывают её не только от внешних опасностей, но и от внутренних демонов. Не прошло и десяти минут, как тишину покоев нарушил мягкий звук отворяющейся двери. Из ванной комнаты вышли служанки и, почтительно склонив головы, обратились к Цзян Юлай: — Госпожа, ванна для вас готова, — произнесла старшая из них. — По указанию Молодого Господина целебные травы и благовония добавлены. — Благодарю вас, — кивнула Юлай, и на её лице мелькнула слабая, благодарная улыбка. — Если вам что-либо потребуется, мы будем неподалёку, — добавила служанка, и с лёгким шелестом одежд они бесшумно удалились, оставив её в полном одиночестве. Оставшись одна, Цзян Юлай, вопреки своей привычке всегда и во всём сохранять безупречную аккуратность, позволила себе небольшую вольность. Она скинула с себя одежды, которые тяжёлыми шелковыми волнами упали прямо на пол, и, нагая, направилась в ванную комнату. Оказавшись на пороге, она замерла на мгновение перед огромной купелью, от которой вверх поднимались густые клубы пара. Воздух был густым и влажным, наполненным терпким ароматом целебных трав и сладковатым, обволакивающим шлейфом цветочных благовоний. Сделав шаг вперёд, она с наслаждением начала медленно погружаться в горячую воду, чувствуя, как тепло окутывает её уставшее тело. Затем она совсем ушла под воду с головой, позволив тишине и теплу изолировать её от всего мира, а вынырнув, откинулась на край ванны. Она позволила воде стекать с прядей волос по лицу, на шею и дальше, по плечам и округлым изгибам груди, оставляя на коже ощущение свежести и чистоты. Окутанная одиноким травяным паром, её мысли неотвратимо унеслись в Безночный Город. Если быть точнее — к тем, кто остался там. Как прошёл совет? Удалось ли её отцу расторгнуть ненавистную помолвку без серьёзных последствий? Удалось ли это в принципе, или Орден Вэнь воздвиг новые преграды? Смогли ли они с Лань Цижэнем открыто объявить о новой, желанной помолвке — её и А-Чэня? Как пройдут поединки? Хорошо ли покажут себя её шиди и братья? Как будет сражаться сам А-Чэнь? И кто займёт первое место? Ответов было куда меньше, чем вопросов, терзавших её душу. Но в одном она была уверена абсолютно: её отец сделает всё от него зависящее, чтобы разорвать те оковы в которые она закована последние три года. Что касается поединков… она не сомневалась, что пьедестал будет принадлежать её близким. Пусть она пока и не знала точного порядка, но в её сердце не было места для сомнений: на вершине могли быть только А-Чэнь, А-Сянь, А-Чэн, Ванцзи или Цзысюань. А-Чэнь… Ей до боли хотелось увидеть его, услышать его спокойный голос, почувствовать его крепкие объятия. Однако он был там, в Безночном Городе, и самое раннее, когда он мог приехать, — завтра вечером. Пустота под рёбрами ноющей тоской напоминала о разлуке. Собрав волю в кулак, она с силой выдохнула, отодвигая все мысли на задний план, и полностью отдалась процессу омовения, позволяя горячей воде и ароматным травам смыть с себя не только дорожную пыль, но и груз тревог. Омовение было своего рода ритуалом очищения, смывшим с кожи не пыть, но и часть тяготивших её эмоций внутри. С неохотой покидая тёплую, ароматную воду, Цзян Юлай вытерлась насухо мягким полотенцем, и её кожа, распаренная, задышала лёгкой прохладой. Она не стала облачаться в церемониальные или дорожные одежды. Вместо этого её руки потянулись к спальным, просторным одеждам глубокого, словно ночное небо, тёмно-фиолетового цвета. Шёлк был мягким и тяжёлым, идеально скрывающим очертания тела, не просвечивая и не стесняя движений. Эта свобода, это отсутствие давления ткани на плечах и талию были ей сейчас как никогда кстати. Облачившись, она почувствовала себя не Второй Молодой Госпожой Великого Ордена, а просто собой — немного уставшей девушкой, перед беседой с другом. Затем она подошла к зеркалу. Её каштановые волосы, высохшие с помощью ци, стали мягкими и послушными. Быстрыми, привычными движениями она разделила густую массу волос и заплела их в одну толстую, длинную косу. Она лежала тяжёлой гирляндой на её спине, простой и практичной, без излишних украшений. Ничто не должно было отвлекать или напоминать о церемониях. Бросив последний оценивающий взгляд на своё отражение, она кивнула самой себе. Да, вполне прилично. В её облике не было ни намёка на легкомыслие, лишь сдержанное, тёплое достоинство, вполне подходящее для приватной беседы в поздний час. Она бесшумно вышла в коридор. За пределами её покоев царила тишина. В нескольких шагах, прислонившись к стене, стояла та самая старшая служанка, исполнявшая свою ночную вахту. — Добрый вечер, — тихо, но чётко произнесла Цзян Юлай, привлекая её внимание. — Передай пожалуйста Молодому Господину Не, что, если он всё ещё не спит и его намерения остаются прежними, он может зайти ко мне. Служанка почтительно склонила голову. — Сию же секунду, Госпожа. И, скользя по каменным плитам бесшумной тенью, она удалилась вглубь коридора, чтобы передать приглашение. --- Уже черпз десять минут они сидели друг напротив друга за низким столиком из красного дерева, попивая ароматный чай «Би Ло Чунь» в покоях Не Хуайсана, куда он предложил переместиться. Воздух был спокоен, нарушаемый лишь тихим позвякиванием фарфора. Постепенно от обсуждения чая и воспоминаний об Облачных Глубинах Не Хуайсан перешёл к более личным темам. — Юлай, — начал он, и на его губах заиграла знакомая лукавая полуулыбка. — Скажи честно... Брат Сичэнь писал тебе любовные письма? Цзян Юлай прикрыла на мгновение веки, а уголки ее губ дрогнули в сдержанной усмешке. — Смотря что считать таковым, Не-сюн. — Но что-то же он писал! — Не отступал он, его глаза блестели от любопытства. — Он же Лань! Уверен, его послания — это образец каллиграфии и сокровенных мыслей. Он романтик, да? — Не-сюн, — покачала головой Цзян Юлай, — я не стану пересказывать тебе наши личные переписки. Но... да, романтиком его назвать можно. Не Хуайсан вздохнул с преувеличенной обидой. — Ладно, ладно, прости моё любопытство. Но вы так идеально дополняете друг друга! Как два штриха в совершенной картине. Цзян Юлай прикрыла лицо ладонью, сдерживая улыбку. — Не-сюн, пожалуйста, успокойся. Ты говоришь так, будто мы — персонажи из одного из твоих любимых романов. — А разве нет? — Воскликнул он. — Это же настоящая история! Он умолк, а затем его выражение сменилось на более задумчивое. — Кстати, о свитках... Как ты думаешь, для портрета лучше подойдет техника «гунби» с её тончайшей проработкой деталей, чтобы передать каждый узор на твоей одежде? Или же «сеи», более свободная манера, чтобы уловить саму суть твоего характера? Цзян Юлай с интересом отставила чашку. — Ты всегда подходил к искусству так основательно. «Сеи», пожалуй, была бы смелее, но «гунби»... она бы идеально передала игру света на тех серебряных нитях платья. — Вот видишь! Ты понимаешь! — обрадовался Не Хуайсан. — Мне придется долго экспериментировать с тушью, чтобы найти нужный оттенок для передачи этого фиолетового... Но это будет завтра. Сегодняшний свет уже меняется, а для такого портрета нужно идеальное, ровное освещение, идеальный фон и много времени. Так что наш первый сеанс — завтра утром. Я ни за что не отступлю. — Я и не сомневалась, — с легкой усмешкой ответила Цзян Юлай. — Значит, завтра. Я готова стать твоей терпеливой моделью. — Ты не представляешь, как я рад, что ты не только готова быть ей, но и действительно разбираешься в этом! — Воскликнул Не Хуайсан, и его лицо озарилось искренним, сияющим восторгом. Он даже отставил свою чашку, чтобы жестикулировать более выразительно. — Большинство моих моделей терпеливо позируют, но их глаза пусты, когда я начинаю говорить о технике. А ты... ты видишь саму суть! Понимаешь разницу между точностью «гунби» и экспрессией «сеи»! Цзян Юлай слегка смутилась от такого напора, но лёгкая полуулыбка не сходила с ее губ. — В Юньмэн Цзян тоже ценят искусство, Не-сюн. Просто у нас оно... иное. Более свободное, как воды нашей реки. Но основы — те же. — Именно! И это восхитительно! — Он с энтузиазмом хлопнул в ладоши. — Значит, ты понимаешь, насколько выбор кисти влияет на характер мазка? Вот, смотри. — Он порывисто встал и подошел к своему письменному столу, где в изящной фарфоровой вазе стоял целый лес кистей. — Для прорисовки твоих ресниц или узоров на парче мне понадобится кисть из шерсти ласки — тонкая, как игла. А чтобы передать поток твоих волос или складки одежды... возможно, мягкая козья шерсть. Цзян Юлай с интересом наблюдала за ним, поднявшись с подушек и приблизившись к столу. —А для фона? — Спросила она, склонив голову набок. — Если ты задумал что-то вроде пейзажа за моей спиной, чтобы связать образ с окружающим миром? — Браво! — Не Хуайсан посмотрел на неё с ещё большим восхищением. — Именно! Тогда в ход пойдут большие кисти из волка или даже барсука. Они держат много туши и воды, позволяют делать широкие, смелые мазки. — Он провел пальцем по пушистому кончику одной из кистей. — Но это ещё не всё. Решающую роль играет тушь. Можно брать готовую, но для по-настоящему глубокого, насыщенного чёрного цвета я всегда растираю брусок туши сам. Это медитативный процесс. И вода... её качество влияет на оттенок. — Как чай, — заметила Цзян Юлай, и в ее глазах вспыхнула озорная искорка. — Да! Точно! — Он засмеялся. — Ты все схватываешь на лету. А бумага? Шёлк? Грунтованный шёлк дает идеально гладкую поверхность, но он не прощает ошибок. Бумага «сюань» — более податлива, она впитывает тушь, создавая легкие, воздушные разводы, «фе́ньюнь». Для твоего портрета... я, пожалуй, выберу шёлк. Его белизна и гладкость подчеркнут и благородство линий, и богатство твоих одежд. Он замолчал, смотря на неё с нескрываемым профессиональным азартом, словно уже видел готовое произведение. — Так много нюансов, — задумчиво произнесла Цзян Юлай, глядя на разложенные инструменты. — Я и не предполагала, что подготовка к самому процессу — уже такое искусство. — В этом-то и вся магия! — С жаром подтвердил Не Хуайсан. — Каждый этап — от растирания туши до выбора бумаги — это диалог между художником и будущей картиной. И завтра... завтра мы с тобой начнем этот диалог. Я уже не могу дождаться! Не Хуайсан смотрел на нее с нескрываемым воодушевлением, его пальцы все еще перебирали кисти в вазе. — Твоя проницательность каждый раз меня поражает, Юлай. Уверен, если бы ты занялась живописью серьёзно, то достигла бы невероятных высот. — Задумчиво сказал он. Цзян Юлай слегка отвела взгляд, на её щеках выступил легкий румянец. — Ты слишком любезен, Не-сюн. Я... не могу назвать себя художником. Иногда, в моменты тишины, я позволяла себе брать в руки кисть. А-Чэн с А-Сянем, и некоторые из наших учеников, видели мои незамысловатые работы — в основном, зарисовки лотосов на озере или ветви сливы у моего окна. Они говорили, что получается неплохо... но, — она покачала головой, — я никогда не погружалась в столь глубокое изучение материалов. Для меня это было скорее... отдохновением. Медитацией. — Медитацией? — Переспросил Не Хуайсан, и его глаза загорелись новым интересом. — Но это же прекрасный подход! Именно так и следует творить — когда кисть становится продолжением души, а не просто инструментом. Ты обязана показать мне свои работы! И, быть может, как-нибудь... мы могли бы порисовать вместе? Я бы счёл за честь. Мысль о таком совместном, спокойном времяпрепровождении, вдали от интриг и тревог, показалась Цзян Юлай невероятно привлекательной. — Я бы не отказалась, — согласилась она с теплой улыбкой. — Мне было бы интересно понаблюдать за работой мастера. И, возможно, почерпнуть что-то новое. Обрадованный её согласием, Не Хуайсан снова уселся на свои подушки, и их разговор плавно перетек к обсуждению великих мастеров кисти. — Вот, к примеру, возьмем старого мастера Ли Бо, — начал Не Хуайсан, наливая себе и ей свежего чая. — Его техника «сухой кисти» и лаконичность... он мог изобразить целую гору всего парой размывов туши. Говорят, он был отшельником и считал, что излишняя детализация лишь умаляет истинную суть природы. — Мастер Ли Бо... — Задумчиво протянула Цзян Юлай, и её брови слегка сдвинулись. — Да, его работы полны мощи и аскетизма. Но, знаешь, я всегда находила его подход... чересчур суровым. Лишенным тепла. Его горы величественны, но безжизненны. В них нет ни единой травинки, ни одинокого путника на тропе. Это природа, лишённая человека, а значит, лишённая и части своей души. Разве истинная суть мира лишь в его грандиозности, а не в малых, трогательных деталях? Не Хуайсан ахнул, одновременно шокированный и восхищенный ее смелой критикой. — Ты бросаешь вызов самому Ли Бо! Это же ересь в некоторых кругах! Но... твоя мысль имеет право на существование. Возможно, его одиночество и отразилось на холстах таким холодным величием. — Именно, — кивнула Цзян Юлай, увлекаясь. — А вот возьми мастера Чжан Гэ, его полная противоположность. Он писал шумные городские площади, пестрые рынки, лица простых людей. Каждая его работа — это история. — О, Чжан Гэ! — Воскликнул Не Хуайсан. — Его палитра ярка, композиции полны движения! Он ловил саму жизнь! — Да, но какой ценой? — Возразила Цзян Юлай, и в её глазах вспыхнул огонек полемического задора. — Его техника стремительна, порой небрежна. Он гнался за сиюминутным впечатлением, за эмоцией, но пренебрегал фундаментальной школой. Присмотрись к его ранним и поздним работам — прогресса в мастерстве почти нет, только повторение одного и того же приёма. Более того, — она понизила голос, словно делясь секретом, — ходят слухи, что многие свои «шедевры» он создавал в состоянии подпития, а потом продавал их за бесценок, чтобы промотать деньги в игорных домах. Разве может искусство, рожденное в таком хаосе, нести в себе истинную гармонию и благородство? Не Хуайсан замер с открытым ртом, затем разразился смехом. — Боги, Юлай! Ты не просто смотришь на картины, ты судишь самих художников! Ты разрываешь их на части — технику, биографию, моральный облик! — А разве искусство не есть отражение души творца? — Невозмутимо ответила она. — Неустойчивая кисть мастера Чжан Гэ — это ведь прямое следствие его неустойчивой жизни. Я восхищаюсь его энергией, но не могу уважать его как мастера в полной мере. Искусство требует дисциплины. Внешней и, что важнее, внутренней. Их дискуссия затянулась далеко за пределы чайной церемонии. Они спорили о достоинствах и недостатках десятков художников, реальных и тех, кого никто когда не видел. Цзян Юлай, к восхищению Не Хуайсана, была не только проницательным ценителем, но и жёстким, бескомпромиссным критиком, чьи суждения были остры как отточенный клинок. Он же, в свою очередь, пытался защищать «свободу творчества» и «божественное вдохновение», но каждый раз наталкивался на её железную логику и глубокое, пусть и интуитивное, понимание связи между характером мастера и его творениями. --- Их оживлённая беседа, перебравшаяся от философии искусства к обсуждению приёмов каллиграфии, а затем и к безобидным сплетням об общих знакомых, длилась ещё добрых два часа. За это время чайник сменили на свежий, а за окном ночная тьма стала совершенно непроглядной. Наконец, Цзян Юлай, почувствовав, как веки начинают тяжелеть, с лёгким сожалением поднялась с циновки. — Не-сюн, думаю, я уже удалюсь, — сказала она, скрывая зевок за изящно поднятой ладонью. — Если я сейчас же не отправлюсь в покои, то засну прямо здесь, посреди твоих кистей и свитков, и завтра ты будешь писать не портрет, а изображение спящей цапли. Не Хуайсан, чьё лицо тоже сияло усталой, но довольной улыбкой, поспешно встал. —Конечно, конечно! Я уже и забыл, как поздно. Прости, что задержал тебя своими бесконечными рассуждениями. Отдыхай, завтрашний день будет долгим. Он проводил её до двери, и они тепло попрощались. Цзян Юлай прошла по тихим, погружённым в сон коридорам цитадели Не, и лишь редкие сторожа почтительно склоняли головы при её появлении. Наконец, оказавшись в своих скромных, но уютных покоях, она с облегчением закрыла за собой тяжёлую дверь. Комната тонула в полумраке, освещённая лишь одной оставленной служанкой масляной лампой. Сбросив с себя усталость дня, она подошла к простому письменному столу у окна. Механическими движениями она достала из изящного мешочка Цянькунь всё необходимое для письма: тушницу, кисти, несколько листов бумаги. И тут её пальцы наткнулись на небольшую, слегка помятую пачку листов, исписанных размашистым, неряшливым и до боли знакомым почерком. Лёгкая улыбка тронула её губы. Вэй Усянь. За день до их рокового отъезда в Цишань он всучил ей эти листы, сжав её руку в своей с обычно серьёзным, для него, выражением лица. «Шимэй,— сказал он тогда, понизив голос, — глянь на это, когда будет время. Там кое-какие мысли. Скажешь, что думаешь? Может, твой упорядоченный ум что-нибудь дельное подскажет». В суматохе подготовки, тревоге и последующих потрясениях она совершенно забыла об этой просьбе. И сейчас, обнаружив записи здесь, в Цинхэ, она почувствовала неожиданный прилив радости и тепла. Это была связь с домом, с её безумным, гениальным братом, чьё отсутствие она сейчас остро ощущала. Присев за стол и подвинув лампу поближе, она развернула первый лист. Расшифровка его каракулей требовала почти детективных усилий. Он перескакивал с одной мысли на другую, в середине предложения вдруг появлялись чертежи странных символов или схемы духовных каналов, на полях были набросаны какие-то вычисления, больше похожие на заклинания. «...если предположить, что энергия Цин не просто гасит, а перенаправляет, — гласила одна из строчек, — то стандартный барьер "Нефритовой стены" можно не усилить, а сделать обратимым... посмотри на схему 3... нет, это не то... ладно, позже...» Схема 3 представляла собой хаотичный клубок линий, напоминавший то ли паутину, то ли взъерошенного кота. Цзян Юлай с упорством, достойным лучшего применения, погрузилась в чтение. Время от времени она откладывала лист с записями и брала чистый, чтобы сделать собственную, аккуратную и структурированную пометку. «Гипотеза:использование резонанса, а не подавления. Опасно. Но если добавить стабилизирующий контур здесь...» — её кисть с тонким кончиком выводила на бумаге ясные, геометрически точные линии, пытаясь облечь бредовый гений Вэй Усяня в стройную теоретическую форму. Свеча на столе догорала, но Цзян Юлай, увлечённая разгадыванием головоломки, оставленной братом, почти не замечала этого.