Когда расцвёл лотос

Цзян Юлай проснулась от далёкого, но чёткого эха утреннего горна, доносившегося со стен цитадели. Свет раннего утра, холодный и серый, пробивался сквозь окна её покоев. Она лежала несколько мгновений, прислушиваясь к звукам: мерный шаг патруля, звук скрещивающихся мечей с тренировочных площадок, сдержанные голоса слуг где-то в коридоре. Сбросив с себя остатки сна, она поднялась с кровати. Прохладный воздух заставил ее слегка повести плечом. Несколько плавных движений — наклоны, растяжка, знакомые разминочные упражнения — помогли разогнать ночную одеревенелость в мышцах и окончательно прийти в себя. Умывшись ледяной водой из медного таза и приведя в порядок волосы, она надела одно из своих любимых практичных, хорошо сшитых платьев без лишних вычурнустей и вышла в коридор. Стены из темного камня, факелы в железных подсвечниках — все дышало суровой, воинственной мощью ордена Цинхэ Не. В коридоре ей почти сразу же встретилась служанка в серо-зелёном одеянии, что вчера готовила её ванну. — Доброе утро, — кивнула ей Цзян Юлай. — Доброе утро, госпожа, — девушка тут же остановилась и отдала почтительный поклон, четкий и вышколенный. — Молодой господин Не распорядился, чтобы вас проводили в восточную трапезную, как только вы проснётесь, прошу, следуйте за мной. — Благодарю, — с легкой улыбкой ответила Цзян Юлай, следуя за служанкой по лабиринту каменных переходов. Восточная трапезная оказалась просторным залом с высокими сводами. На дубовом столе, способном вместить два десятка человек, уже стояла еда. В воздухе витали запахи чая и фруктов. Не успела она как следует осмотреться, как дверь вновь отворилась и на пороге появился Не Хуайсан. Он был явно в хорошем расположении духа. — Юлай! Доброе утро, как спалось?— Поздоровался он, непринужденно развалившись на стуле напротив. — Ну как, впечатляет наше орлиное гнездо? — Впечатляет, — честно ответила она, наливая себе крепкого чаю. — Спала прекрасно. — Отлично. Готова к бессмертию в красках? Я в мастерской все уже подготовил. — Готова, как никогда, — кивнула она. — Отлично! Я уже в предвкушении! Цзян Юлай лишь снисходительно улыбнулась на его энтузиазм. Завтрак проходил в спокойной атмосфере. Не Хуайсан, отпив чаю, с характерной лукавой улыбкой посмотрел на Цзян Юлай. — Знаешь, мне не дает покоя одна мысль, — начал он, явно наслаждаясь моментом. — Интересно, заметит ли брат Сичэнь, сколько труда я вложу в проработку картины. У него ведь безупречный глаз для деталей. Цзян Юлай покачала головой, но в уголках её губ играла улыбка. — Ты преувеличиваешь его въедливость, Не-сюн. А-Чэнь — человек глубокий, он вряд ли станет придавать значение таким мелочам. Для него важна суть, а не количество штрихов. — О, ещё как станет! — Парировал Не Хуайсан, и его глаза хитро блеснули. — Уверен, для него это будет иметь значение. Особенно если речь идёт о твоём изображении. Цзян Юлай взглянула на него с притворным возмущением, подпирая подбородок рукой. — Если ему что-то и не понравится в твоей картине, что само по себе маловероятно, учитывая твоё мастерство... — она сделала театральную паузу, — ...то у него всегда есть возможность просто смотреть на оригинал, а не на бумажную пародию. Не находишь? Не Хуайсан фыркнул, явно довольный её ответом, но всё равно изображая возмущение. — Жестоко! Значит, мои труды — всего лишь бледная тень? Ну что ж, тогда мне остаётся лишь надеяться, что моя «бумажная пародия» будет достаточно хороша, чтобы хотя бы на мгновение привлечь его внимание. — У тебя прекрасно получается привлекать внимание своими работами, и ты это прекрасно знаешь, — с лёгкой усмешкой ответила Цзян Юлай, отодвигая пустую чашку. — Так что хватит прикидываться скромным художником. Показывай, где мне стоять, чтобы твой гений окончательно воссиял. — Конечно, но позировать нужно в том самом платье, — заявил Не Хуайсан, отставив чашку и смотря на Цзян Юлай с деловым видом. — В том самом, фиолетовом, с серебряными лотосами. Том самом, в котором ты вчера сводила с ума половину зала. Цзян Юлай даже бровью не повела. Этот поворот был абсолютно предсказуем. Она лишь слегка вздохнула, смиряясь с неизбежным. Они направились в её покои. Не Хуайсан, войдя внутрь, непринужденно устроился в кресле, а Цзян Юлай, взяв наряд, скрылась за высокой расписной ширмой. — Только, умоляю, без помощи служанок! — Бросил Не Хуайсан ей, глядя на шевелящуюся за шелком тень. — Мне нужна естественность, а не вымученная идеальность. — Я уже догадалась о твоих требованиях, Не-сюн, — сухо отозвалась она, и послышался звук распускающихся шнуровок. — Не волнуйся, я справлюсь. К тому же я в принципе предпочитаю обходиться без слуг Пока она переодевалась, Не Хуайсан, чтобы скрадать время, принялся делиться последними сплетнями, дошедшими до Цинхэ. — ...и представляешь, глава клана Вань, тот, что всегда ходит с таким надменным видом, оказался, панически боится... мотыльков! Говорят, на прошлом банкете один залетел в его рукав, и он с таким воплем выбежал из зала... Из-за ширмы донесся короткий, скептический смешок. — Странно. Обычно те, кто громче всех трубит о своей храбрости, пасуют перед самыми ничтожными вещами. Хотя, — добавила она с легкой усмешкой, — учитывая, сколько он тратит на свои вышитые одежды, возможно, он просто испугался за свой рукав. — Юлай, ты неисправима! — Засмеялся Не Хуайсан. — Ты любое развлечение превращаешь в анализ недостатков характера. — А есть ли в таких историях что-то еще, кроме недостатков? — Парировала она, и шелест ткани возвестил о том, что платье на месте. Она вышла из-за ширмы. Многослойное фиолетовое платье действительно сидело на ней чуть менее идеально, чем вчера, но складки лишь подчеркивали ее естественные движения. — Прекрасно! — Удовлетворенно кивнул Не Хуайсан, осматривая её взглядом знатока. — Теперь — в мою мастерскую. Последние штрихи. В его покоях, пахнущих тушью и деревом, он усадил её перед большим зеркалом и принялся за лёгкий макияж. Движения его были быстрыми и точными: легкая подводка глаз, едва уловимый румянец на скулах. — А вот еще свежая история, — продолжал он, аккуратно растушевывая косметику. — Дочь купца из Ланьлина, слышно, сбежала из дома с бродячим музыкантом, прихватив с собой половину фамильных драгоценностей. Цзян Юлай, сидя с неподвижным лицом, позволила себе усмехнуться. — Если она променяла обеспеченную жизнь на бродягу с флейтой, то либо она глупа, либо действительно влюбилась. А возможно та жизнь, что она вела была ей не по душе. В любом случае, последствия её настигнут. Драгоценности кончатся, а романтика дорог требует постоянной подпитки. — Ты просто не романтик! — Вздохнул Не Хуайсан, откладывая кисточку. — Ты видишь во всем лишь цепь причин и следствий. — А разве это не так? — Она встретила его взгляд в зеркале, её глаза, слегка подчёркнутые косметикой, казались еще более проницательными. — Романтизировать глупость — значит поощрять её. Не Хуайсан покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Готово. Теперь ты ещё более совершенна. И как живая, и как будущее произведение искусства. Осталось лишь перенести этот образ на бумагу. --- — Здесь, — объявил Не Хуайсан, распахивая тяжелую дубовую дверь в конце коридора. — Моё секретное место. Цзян Юлай замерла на пороге. За дверью открывался сад, столь неожиданный в сердце суровой цитадели Не, что на мгновение ей показалось, будто она перенеслась в другую реальность. Воздух, прохладный и влажный, был наполнен ароматом цветущих османтусов и диких орхидей. Небольшой пруд с тёмными водами отражал причудливо изогнутые сосны, а каменный фонарь стоял в задумчивой позе, поросший бархатным мхом. Это был не сад для парадов, а частный, почти интимный уголок, созданный для созерцания, где каждый камень и каждое растение были частью тщательно продуманной композиции. Жизнь здесь была не буйной и свободной, как в Юньмэн, а изящной и таинственной, подчиненной своему собственному, строгому ритму. — Полагаю, это твоих рук дело? — Спросила она, делая шаг на вымощенную камнем тропинку. — Моя единственная область, где я не ленюсь, — с гордостью признался Не Хуайсан. — Кроме рисования, разумеется. Место идеально подходит. Свет падает под нужным углом. Следующие несколько минут он потратил на то, чтобы превратить её в живой элемент этого сада. Он был требовательным режиссёром. — Нет-нет-нет, голова чуть выше, — поправил он, мягко касаясь ее подбородка. — Чтобы свет скользнул по линии шеи. Идеально. Теперь рука... да, именно так, расслабленно, но с изяществом. Представь, что держишь невесомую жемчужину. Он отступил, окинул взглядом композицию, затем снова подошёл, чтобы поправить складку ее платья, чтобы ткань ложилась более живописными волнами. Она сидела на мягкой траве у пруда, и фиолетовый шёлк распустился вокруг неё огромным, сияющим облаком. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, зажигали золотые искры в её волосах и на серебряной вышивке, а её кожа под их ласковыми прикосновениями казалась фарфоровой. С ветви старой сосны спустился небольшой ястреб-перепелятник — ручной питомец Не Хуайсана. Птица, не испытывая ни малейшего страха, плавно спикировала и устроилась на ладони её приподнятой руки, сложив крылья. Её тёмные, блестящие глаза с любопытством уставились на неподвижное лицо Цзян Юлай. — Не двигайтесь, — прошептал Не Хуайсан, затаив дыхание. — Ни вы, ни судьба... это совершенство. В этот миг образ сложился: прекрасная дама в роскошных, но слегка помятых одеждах, сидящая в диком, но ухоженном саду, с хищной птицей, доверчиво устроившейся на её руке. Завораживающий, полный таинственности и скрытой силы портрет. Как по волшебству, появились слуги, беззвучно расставившие мольберт, разложившие кисти, тушь и шелк. Не Хуайсан, не сводя с неё восторженного взгляда, наконец уселся за работу. Цзян Юлай сидела неподвижно, лишь её губы чуть шевельнулись, едва размыкаясь, чтобы не спугнуть птицу. — Если бы А-Сянь видел меня сейчас, — тихо произнесла она, глядя на ястреба, — он бы решил, что я приручаю хищников с помощью запретных чар. — А разве нет? — Так же тихо парировал Не Хуайсан, быстрыми, уверенными движениями нанося на бумагу первые линии. — Есть чары красоты и спокойствия. Они куда могущественнее любых духовных заклинаний. Так, сохраняя неподвижность, они ещё некоторое время перебрасывались легкими, ироничными замечаниями о знакомых, но постепенно беседа, как ручей, сменила свое течение, уходя в более глубокие воды. — Ты говорила, что сплетни — это пустое, — напомнил Не Хуайсан, смешивая тушь для передачи тени на складках платья. — А что не является пустым? В чем, по-твоему, истинный смысл, достойный обсуждения? — Жизнь, — ответила она, не моргнув глазом. — Или её поиск. Красота, но не как украшение, а как отражение гармонии мира. Поступки, которые меняют что-то к лучшему, а не просто создают шум. — То есть поэзия? — Уточнил он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Поэзия... — она задумалась, и ястреб на её руке, почувствовав легкое движение, переступил с лапки на лапку. — Поэзия — это мост. Между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Между чувством одного человека и пониманием другого. — Некоторые говорят, что поэзия — это просто игра слов, утонченное развлечение для праздных аристократов. — Тогда они просто не умеют читать, — холодно парировала Цзян Юлай. — Можно видеть в мече только кусок заточенного металла, а можно — продолжение воли воина. Так и со стихом. Можно видеть набор иероглифов, а можно — крик души, доносящийся сквозь века. Они погрузились в долгий, глубокомысленный диалог о природе вдохновения, о том, рождается ли стих из чистого чувства или это все же плод упорного труда и оттачивания формы. Спорили о том, что важнее в поэзии — безупречное следование канонам или смелое новаторство, ломающее все правила. — Знаешь, — сказал наконец Не Хуайсан, откладывая кисть, чтобы сменить воду, — все это напоминает мне спор о живописи. Ты защищаешь строгость формы и дисциплину, я же настаиваю на порыве и свободе. Мы как два поэта, спорящих о сути стиха. — Тогда, возможно, нам стоит перейти от теории к практике, — предложила Цзян Юлай, и в её глазах блеснул вызов. — Что, если мы продекламируем друг другу по стиху? Не из классических свитков, а своего собственного сочинения. Чтобы понять душу оппонента, а не только его аргументы. Не Хуайсан замер, а затем лицо его озарила восторженная улыбка. — Гениально! Ты начинаешь. Только... — он сделал паузу, — ...что-то из последнего. Не отредактированное и не причесанное для чужих ушей. Цзян Юлай на мгновение заколебалась, затем её взгляд стал отрешенным, устремившись куда-то вглубь себя. Ястреб на её руке замер, словно чувствуя перемену в её настроении. Когда она заговорила, её голос, тихий и ровный, был полон скрытой горечи и странного, усталого принятия: «Я могу улыбаться, когда тяжело, И смеяться, когда текут слезы... Я умею казаться порою такой Легкомысленной и несерьёзной. Я умею шутить, я умею терпеть, Я умею не выдать обиды, Даже если душа будет сильно болеть, Ведь никто её, к счастью, не видит... И завидуют люди, порой говоря: "Вот счастливая, горя не знает!" Я в ответ улыбнусь и скажу не тая: "Разве счастье без горя бывает?» Последняя строфа повисла в воздухе, и сад на мгновение затих, будто прислушиваясь. Не Хуайсан не аплодировал, не восторгался. Он сидел, глядя на неё поверх мольберта, и его обычная насмешливость полностью исчезла, уступив место глубокой, безмолвной серьёзности. — Юлай... — Наконец произнес он, и его голос был непривычно тих. — Это... это не стихотворение. Это... исповедь. Броня. И приговор тем, кто смотрит, но не видит. Он отложил кисть и медленно встал, не нарушая композиции, но желая быть к ней ближе. — Ты говоришь о разрыве между внешним и внутренним. О боли, которую носят внутри, превращая её в улыбку для чужих глаз. Эта строчка... «Ведь никто её, к счастью, не видит»... — он покачал головой, — ...в ней столько одиночества. И гордости за это одиночество. Ты не жаждешь сочувствия. Ты просто констатируешь факт. Цзян Юлай не ответила, её взгляд был по-прежнему прикован к птице на её руке, но он уловил едва заметное напряжение в её пальцах. — А последние две строки... — Не Хуайсан сделал паузу, подбирая слова. — Это не вопрос. Это утверждение. Горькое и бесконечно мудрое. Ты не спрашиваешь, бывает ли счастье без горя. Ты заявляешь, что его не бывает. Что одно — цена другого. И что те, кто завидует, не понимают этой простой арифметики души. Он замолчал, дав ей время, но она лишь молча кивнула, давая понять, что слышит его. Тогда он выпрямился и, глядя уже не на неё, а в пространство сада, начал свое. Его голос, обычно такой легкий и насмешливый, стал глубже, обнажая ту часть его души, которую он обычно скрывал за маской беззаботного художника: «Забей на всё, не падай низко, Будь смелой, радуйся, мечтай. Не принимай всё слишком близко, Да и вообще... не принимай. Слова - всего лишь чьё-то мнение, Они не значат ничего. Будь сильной, и меняй решения По зову сердца своего. Не бойся чувств и слёз не бойся, Плачь, если хочешь, не терпи. Но на хорошее настройся, Оно, конечно, впереди. Почаще людям улыбайся, Улыбкой можно всё сказать. И обязательно влюбляйся, Чтоб были искорки в глазах! Проблемы были, есть и будут, Не стоит из-за них страдать, Вокруг есть фильмы, книги, люди - Найдётся, чем себя занять. Учись учиться на ошибках (конечно, лучше на чужих). И не стыдись набитых шишек, Жизнь такова, куда ж без них. Будь позитивным человеком, Люби людей, себя люби, Наполни жизнь весёлым смехом, Вдохни поглубже и... живи!» Когда он закончил, в саду наступила короткая, ошеломленная пауза. Затем Цзян Юлай медленно подняла на него взгляд, и на её лице появилось выражение, среднее между изумлением и улыбкой. — Не-сюн, — произнесла она, и в её голосе звучало легкое недоверие. — Это... неожиданно. После моего... уныния — такой внезапный, почти что солнечный удар оптимизма. Не Хуайсан смущенно потер затылок, его обычная уверенность куда-то испарилась. — Ну, знаешь... Иногда и мне хочется написать что-то... не о пойманных бумажных змеях. Что-то, что можно прошептать себе в особенно пасмурный день. Пусть это и звучит как наставление старой няньки. — Нет, это... мило, — сказала она, и её взгляд смягчился. — И, как ни странно, очень на тебя похоже. Внешне — легкомысленный художник, а внутри... философ, который советует «вдохнуть поглубже и жить». Эта строчка... «Слова — всего лишь чьё-то мнение, они не значат ничего»... После всего, что произошло в Цишане, это звучит как бальзам. И как вызов одновременно. — А тебе нравится часть про «искорки в глазах»? — Снова обретая уверенность, спросил он, лукаво подмигнув. — Думаю, Брат Сичэнь с этим пунктом уже успешно справился. Цзян Юлай фыркнула, но щёки её слегка порозовели. — Не меняй тему. Я серьёзно. В твоих словах есть простая, но важная правда. «Не принимай всё слишком близко... Да и вообще не принимай». Мы, воспитанные в строгих кланах, постоянно носим все на себе — долг, ожидания, чужие оценки. А ты предлагаешь просто... сбросить этот груз. Это по-своему революционно. — Революционно и практично, — согласился он. — Зачем таскать на спине камни, если можно собрать цветы? Конечно, — он сделал более серьёзное лицо, — я не призываю к полной безответственности. Но грань между долгом и саморазрушением очень тонка. Твое стихотворение — о том, что происходит, когда ты эту грань переступаешь. Моё... — он развёл руками, — ...напоминание, что по другую сторону от этой грани все еще есть солнце. — «Учись учиться на ошибках (конечно, лучше на чужих)», — процитировала она с усмешкой. — Жаль, в реальной жизни так не получается. Самые важные уроки мы почему-то всегда усваиваем только на своих собственных шишках. — Но ведь именно эти шишки и делают нас теми, кто мы есть, — парировал он. — Как сказано в заключительной строке. Не стоит из-за них страдать, но и стыдиться их не надо. Это наш жизненный багаж. Они замолчали, и тишина снова наполнила сад, но на этот раз она была светлой и задумчивой. — Спасибо, Не-сюн, — тихо сказала Цзян Юлай. — За этот... глоток свежего воздуха. Иногда нужно, чтобы кто-то напомнил тебе о простых вещах. О том, чтобы просто дышать. — Всегда пожалуйста, — с лёгким, искренним поклоном ответил он. — Теперь, думаю, мы восстановили баланс между меланхолией и надеждой. И моя кисть снова готова творить. Улыбайся, о, муза! Впереди у нас еще много света, который нужно запечатлеть. И с этими словами он с новым энтузиазмом взялся за кисть, а Цзян Юлай, послушная его просьбе, позволила на своем лице расцвести той самой мягкой, обнадеживающей улыбке, о которой он только что читал. — О чём предлагаешь поговорить теперь? — Спросил Не Хуайсан спустя пару минут прорисовывая складки платья в траве. — Продолжим разбирать нелепые выходки знати? Или, может, поговорим о погоде? Хотя, — он хитро прищурился, — учитывая твой острый ум, даже о погоде ты сумеешь сказать что-то уничтожающе критическое. Цзян Юлай позволила себе лёгкую улыбку. — Пожалуй, оставим погоду в покое. Она и так достаточно переменчива, чтобы мы её ещё и критиковали. А вот знаешь, о чем я задумалась? О бессмысленности иных брачных традиций. Некоторые из них настолько устарели и оторваны от реальности, что просто удивляешься, как они до сих пор живы. Не Хуайсан с оживлением отложил кисть. — О, это благодатная тема! Тем более, что тебе самой вскоре предстоит пройти через это сито. С чего начнем? С обязательного обмена двенадцатью подношениями, половина из которых потом годами пылится в кладовых, а другая уже пылилась не одно поколение? Или с того, что невеста должна провести ночь перед церемонией в доме специально нанятой счастливой замужней женщины, которая никогда не знала горя? Как будто одно её присутствие может отогнать всех демонов будущей семейной жизни. — Именно! — Цзян Юлай покачала головой, и птица на её руке встревожено переступила с лапки на лапку. — Или взять, к примеру, традицию, по которой жених должен символически «выкупить» невесту у её братьев или если таковые отсутствуют у семьи в целом, отстреливая яблоко с её головы. Это что, проверка его меткости? А если он промахнется? Свадьба отменяется? Или все довольны просто тем, что он в принципе способен держать лук? Это варварство, прикрытое ритуалом. — А я слышал о клане на севере, — подхватил Не Хуайсан, снова берясь за кисть, но теперь его мазки стали более живыми, словно подпитываемые энергией спора, — где невеста должна собственноручно выткать ковер для будущей свекрови. На это уходят месяцы! И весь этот труд лишь для того, чтобы свекровь в первый же день растоптала его ногами, демонстрируя свое превосходство. Я бы на месте невесты подмешал в нитки что-нибудь, отчего у нее потом ноги чесались бы до самого Нового Года. Цзян Юлай фыркнула. —Жестоко, Не-сюн, но по-своему справедливо. А вот традиция, которую я никогда не пойму — запрет жениху и невесте видеться за месяц до свадьбы. Чтобы... что? Чтобы усилить тоску? А на деле это лишь создает почву для недопонимания и глупых слухов. Как будто чувства, проверенные годами, могут испариться от одного взгляда друг на друга. — Или, наоборот, вспыхнуть с новой силой, и тогда прощай вся церемония, — с ухмылкой добавил Не Хуайсан. — Но ты права, это нелепо. Это пережиток времен, когда браки заключались между незнакомцами. Хотя... — он задумался, — ...есть и совершенно противоположные обычаи. В некоторых южных кланах жених и невеста должны неделю до свадьбы работать вместе в поле, чтобы проверить, могут ли они быть командой. Вот это я понимаю — практично и имеет смысл. — Вот видишь! — Воодушевилась Цзян Юлай. — Есть же разумные традиции. А у нас... о, этот бесконечный цикл визитов к гадалкам, чтобы те подбирали «идеальные» даты по звездам. Будто от того, в какой день Юпитер сошелся с Венерой, зависит, будет ли брак счастливым. Не проще ли просто быть хорошими людьми по отношению друг к другу? — Или традиция с «сопутствующими женами», — кивнул Не Хуайсан, его лицо на мгновение стало серьезным. — Когда невеста из знатного рода приезжает в дом жениха в сопровождении двух-трех служанок, которые по умолчанию считаются наложницами ее будущего мужа. Чтобы «укрепить её положение». Это же унизительно для всех участников! Как будто женщина — это хрупкий сосуд, который не может выстоять без подпорок. — Или как будто её основная функция — произвести на свет наследника, а все остальное — лишь приложение, — с горькой усмешкой добавила Цзян Юлай. — Самое забавное, что многие из этих традиций давно утратили свой первоначальный смысл. Их соблюдают просто потому, что «так принято». Никто не задумывается, зачем. — Страх показаться неуважающим предков, — заключил Не Хуайсан. — Сильнейший двигатель консерватизма. Но я уверен, что наши предки, будь они здесь, первыми бы посмеялись над тем, во что превратились их простые и практичные ритуалы. — Возможно, — согласилась Цзян Юлай. — Мне кажется, суть не в слепом следовании каждому правилу, а в том, чтобы сохранить дух традиции — уважение к семьям, серьезность намерений, обещание заботы. А все эти пляски с бубнами... они лишь отвлекают от главного. — Значит, когда придет время твоей собственной церемонии с Сичэнь-гэ, ты будешь настаивать на разумных поправках? — С любопытством спросил Не Хуайсан. Цзян Юлай на мгновение задумалась, и легкая, счастливая улыбка тронула ее губы. — Я буду настаивать на том, что имеет смысл для нас двоих. А все остальное... пусть остается в свитках историков. Главное, чтобы в конце дня мы были мужем и женой, а не измотанными исполнителями древнего, бессмысленного спектакля. — Браво! — Воскликнул Не Хуайсан. — Вот это по-настоящему современный взгляд. Думаю, Брат Сичэнь, при всей своей любви к правилам, оценит такую позицию. В конце концов, самые главные правила — это те, что пишутся не на бумаге, а в сердце. Они обменялись понимающими взглядами, и разговор плавно перетек к обсуждению более забавных и нелепых свадебных случаев, которые они слышали. Воздух в саду снова стал легким, а тяжесть поэтического откровения осталась позади, сменившись теплой, дружеской беседой о странностях человеческих обычаев. — Знаешь, — начала Цзян Юлай, всё ещё сохраняя позу, но позволяя голосу звучать естественно, — после всей этой лёгкости хочется вернуться к чему-то фундаментальному. К основам. Ты часто жаловался на сложности духовного совершенствования. Что именно тебе кажется самым непреодолимым? Не Хуайсан издал протяжный, драматический стон, откладывая кисть. — О, нет, только не это! Юлай, мы так хорошо проводили время! Зачем портить его этими... этими дурацкими терминами, которые придумали люди, явно ненавидящие простых смертных! «Циркуляция ци по малому небесному кругу», «нижний даньтянь», «очищение каналов»... Это все звучит как инструкция по сборке какого-то невероятно сложного механизма из Поднебесной! И все эти старейшины с учителями объясняют это так, словно я должен был родиться с этим знанием в голове! Он сгорбился над мольбертом с таким видом, будто ему только что предложили каждый день перепесывать все правила Ордена Лань по три раза. — Они говорят: «Почувствуй, как энергия течет». А как?! Как почувствовать то, чего не видишь? Это все равно что попросить меня почувствовать, как растет трава под ногами! Бесполезно! Цзян Юлай слушала, и на еёгубах играла понимающая улыбка. — А если попробовать представить это иначе? Не как механизм, а как... реку. — Реку? — Скептически хмыкнул Не Хуайсан. — Юлай, я знаю, что вы в Юньмэн Цзян с водой на «ты», но моё тело — не русло реки. — А почему бы и нет? — Спросила она. — Твои духовные каналы — это русла. У кого-то они широкие и полноводные, у кого-то — узкие и заиленные. А твоё сознание — это источник, из которого эта река берет начало. Не Хуайсан собирался снова возразить, но замер, его выражение лица стал чуть менее кислым и более задумчивым. — Продолжай. Хотя это, конечно, бесполезно. — Хорошо. Вот ты садишься в медитацию. Ты пытаешься «поймать ци». Не лови её. Просто представь, что ты сидишь у истока маленького родника. Ты не заставляешь воду течь, она течёт сама. Твоя задача — просто наблюдать за ней, почувствовать её прохладу, её движение. Не направлять, а следовать за ней. Он поморщился. — Звучит... просто. Слишком просто. Но как это «следовать»? Я же не могу увидеть эту воду внутри себя! — А ты пробовал дышать? — спросила она мягко. — Что? — Дышать. Представь, что с каждым вдохом ты подпитываешь этот родник свежей, чистой водой. А с каждым выдохом... не выпускаешь энергию, а позволяешь воде естественным образом течь по уже существующему руслу, омывая его берега. Ты не строишь новую реку. Ты просто расчищаешь то, что уже есть, позволяя воде течь свободнее. Не Хуайсан уставился на неё, и его лицо постепенно менялось. Скепсис медленно уступал место ошеломлённому пониманию. — Постой... то есть... все эти сложные упражнения по контролю дыхания... это просто способ... «дышать» для этой внутренней реки? — Именно, — кивнула Цзян Юлай. — А когда ты ведёшь духовную энергию по «малому небесному кругу»... ты просто помогаешь воде совершить полный круг, вернуться к истоку, обогащённой и очищенной. Чтобы она снова могла течь, становясь сильнее. Это не строительство дамбы. Это... уход за садом, где уже есть ручей. — Но... но «нижний даньтянь»! — воскликнул он, и в его голосе послышалась уже не жалоба, а горячее любопытство. — Все говорят о нем как о каком-то котле, центре, кузнице! Это что, исток этой реки? — Можно и так сказать. Или... представь его как глубокий, спокойный омут в самом начале реки. Место, где вода накапливается, набирается сил, прежде чем отправиться в путь. Твоя воля, твоё намерение — это то, что решает, когда и куда направить этот поток. Не Хуайсан замер, уставившись в пространство перед собой. Казалось, в его голове крутились невидимые шестеренки. —Так... а «очищение каналов»... это когда река разливается и.. смывает с берегов весь мусор, который мешал течению? Все эти внутренние блоки и зажимы? — Совершенно верно. Иногда для этого нужно просто терпение и время — позволить воде медленно точить камень. Иногда — более мощное, направленное усилие, как паводок. Но суть одна: не создавать что-то с нуля, а вернуть природе её изначальную, свободную форму. Он медленно покачал головой, и на его лице расцвела широкая, почти детская улыбка изумления. — Черт возьми, Юлай... Все эти годы мне вбивали в голову сложные диаграммы и таинственные термины... а оказывается, все это время у меня внутри текла самая обычная река! Просто никто не удосужился сказать мне об этом такими словами! Он схватил чистый лист бумаги и начал что-то быстро набрасывать, но уже не портрет, а схематичное изображение реки с родником и омутом. — Так, значит, когда я чувствую затор, когда энергия не идет... это просто завал из веток и камней в русле? И чтобы его убрать, мне не нужно ломать себе голову сложными мантрами, а просто... «направить туда больше воды»? Дышать глубже, сосредоточиться на этом участке? — В упрощенном виде — да, — подтвердила она, наблюдая за его просветлением с тёплым удовлетворением. — Ты начинаешь понимать. Это не магия. Это естественный закон твоего собственного тела и духа. Просто выраженный в иных терминах. Не Хуайсан откинулся назад и рассмеялся — громко, искренне, с облегчением. — Боги! Я чувствую, будто с моих глаз упала пелена! Все эти годы я бился головой о стену, пытаясь понять абстрактные понятия, а ответ был так прост! Спасибо, Юлай. Честно. Я... я, кажется, впервые действительно понял. Он снова взглянул на неё, но теперь его взгляд был полон не только художественной оценки, но и глубокого уважения. — Знаешь, а ведь ты могла бы быть блестящим учителем. Гораздо более лучшим, чем все наши наставники, вместе взятые. — Я просто предложила взглянуть на проблему под другим углом, — скромно ответила она, но была рада его реакции. — Иногда самое сложное становится простым, если найти правильную аналогию. — И ты нашла, — с энтузиазмом сказал он. — Теперь, прошу, продолжай сидеть с этим одухотворенным и просветленным выражением лица. Я просто обязан запечатлеть его на шелке. После такого открытия мой портрет должен будет передавать не только красоту, но и мудрость! Цзян Юлай снова замерла, и на её лице застыла легкая, довольная улыбка. Быть может, сегодняшний день принесет пользу не только её образу, запечатленному на бумаге, но и душе её друга, наконец-то нашедшей свой, уникальный путь к пониманию. --- Спустя ещё добрый час непринуждённой беседы, Не Хуайсан наконец-то отложил свою кисть. Улыбка тронула его губы, и он с торжествующим видом объявил: — Готово! Можешь наконец-то расслабиться и встать. Я должен сказать, что результат… он и впрямь превзошёл все мои ожидания! — С твоим-то недюжинным талантом я в этом ни на мгновение не усомнилась, — отозвалась Цзян Юлай, легко поднимаясь с места и с поводя слегка затекшими плечвами. Её движения были плавными, словно танец, полный естественной грации. — Позволишь взглянуть на плод твоих трудов? — Ещё бы! — С неподдельным энтузиазмом воскликнул Не Хуайсан, ловко развернув мольберт так, чтобы картина предстала перед ней во всей своей красе. Наступила торжественная тишина, наполненная вниманием. Несколько долгих секунд Цзян Юлай молча вглядывалась в своё застывшее на бумаге отражение. Её взгляд скользил по линиям, впитывал каждую деталь, каждый штрих, переданный искусной рукой мастера. — Хуайсан, — наконец выдохнула она, и в её голосе звучало неподдельное восхищение, смешанное с лёгким изумлением. — Ты и вправду мастер от Бога. Ты сумел написать не просто мой портрет… тебе удалось преобразить саму мою сущность в подлинное произведение искусства. — Ты слишком любезна, — наигранно смущаясь ответил он, хотя его глаза сияли от комплимента. — Но разве может кисть, даже самая искусная, соперничать с изначальным творением? Ты сама — словно ожившая картина, брат Сичэнь, я уверен, с этим согласился бы без колебаний. К слову! Предупреждаю, на сегодня мои планы ещё не исчерпаны! Я просто обязан запечатлеть тебя и в ином образе, пока это вдохновение не отпустило меня, а ты не уехала! — Сообщил он, и его голос звенел от воодушевления. — Что ж, — покладисто согласилась Цзян Юлай, вежливо оставив без комментариев его упоминание о Сичэне. Лёгкая, почти незаметная улыбка тронула уголки её губ. — Но не сию же минуту, — поспешно добавил он. — Я не изверг какой-нибудь и понимаю, что тебе нужно дать отдых телу. Ты заслужила передышку. — Благодарю за заботу, — улыбнулась она в ответ, и улыбка эта была тёплой и немного хитрой. — Что, если пока мы займёмся кое-чем другим? Я давала слово твоему брату, что приложу все усилия, чтобы наставить тебя, мой друг, на путь истинный, — с лёгкой усмешкой в конце фразы предложила она. — О, нет… За что мне всё это?.. — простонал Не Хуайсан, с преувеличенным отчаянием закатывая глаза к небу, будто взывая к высшим силам. — И к чему вся эта драма? Мы ведь ещё даже не начали, — фыркнула Цзян Юлай, с насмешливой искоркой в глазах приподнимая одну бровь. — Вдруг окажется, что я столь же искусна в практике, как и в теории? — Я верю в тебя безгранично, — пробурчал он, складывая лицо в подобие гримасы. — Но ничто в этом мире, ни одна сила не способна заставить меня изменить своё сокровенное мнение относительно изнурительных тренировок. — Что ж, это мы ещё посмотрим, — её тон оставался лёгким и спокойным как не потревоженная водная гладь. — К тому же, я не собираюсь заставлять тебя упражняться с саблей. Я сама не настолько хорошо знакома с этим оружием, чтобы браться за преподавание, и уж тем более мне не ведомы все тонкости и секреты боевого стиля Ордена Цинхэ Не. — Она выразительно пожала плечами. — Ладно, — Не Хуайсан заметно оживился. — Если дело не дойдёт до сабли, то, пожалуй, всё не так уж и мрачно. — Прекрасно, — её улыбка стала ещё шире и лукавее. — Но для начала мне потребуется переодеться. Ты просто не представляешь, как я измучилась в этом нелепом, хоть и красивом, платье. Оно сковывает каждое движение. — Согласен, пойдём же, — кивнул он, жестом указывая в сторону выхода из сада. --- Прошло ещё полтора часа, и солнце, достигнув зенита, щедро заливало сад тёплым золотистым светом. Самое время для обеда и заслуженного отдыха. Они расположились в прохладной тени ажурной беседки, где на низком столе дымился свежезаваренный чай, а лёгкий ветерок шелестел листьями. Не Хуайсан, с видом истинно страдальца, потер запястье и сделал глоток из своей фарфоровой чашки. — Нет, это определённо не для меня, — с драматическим вздохом заключил он, имея в виду только что завершившуюся тренировку с парными кинжалами. — Но, по крайней мере, это в любом случае лучше, чем истязание себя этой ужасной саблей. — Он ненадолго задумался, в его глазах мелькнула робкая надежда. — Может, стоит попросить у дагэ разрешения тренироваться только с ними, с кинжалами? Они хоть и не сабля, но тоде оружие, и в них есть своя грация… Хотя я, конечно, не питаю на этот счёт никаких надежд. Брат твёрд в своих принципах, как скала. Цзян Юлай поднесла к губам свою чашку. Её взгляд, скользнувший по его печальному лицу, был полон задумчивости. Затем её глаза упали на изящный складной веер, лежавший рядом с Не Хуайсаном. Со спокойной улыбкой она протянула руку и взяла его. — А ты не думал когда-нибудь попробовать себя в боевых веерах? — Спросила она, поворачивая в руках его же веер. — Это оружие требует не грубой силы, но ловкости, точности и тонкого контроля ци. Оно может быть столь же смертоносным, сколь и красивым. И, в отличие от кинжалов, оно уже у тебя в руках. Никто может и не знать, что ты хорошо вооружён. Не Хуайсан с интересом наблюдал, как его веер вертиться в её умелых пальцах. — Кстати, о веерах, — продолжала Цзян Юлай, лёгким движением запястья раскрывая его с тихим шелестом. — Мне эту идею подкинул А-Сянь. Он тот ещё выдумщик, весной предлагал мне подарить тебе на день рождения не обычный веер для красоты и стиля, как это сделала я, а сразу боевой, с заточенными стальными спицами. Говорил, что это «идеально сочетает твой артистизм с суровой необходимостью». Но я решила не следовать его совету, не узнав сначала мнение самого именинника. Вдруг тебе такое не по душе? — По душе? — Не Хуайсан оживился, его предыдущая усталость будто испарилась. Он смотрел на свой веер в её руке, как на нечто совершенно новое. — Это… это же гениально! Почти так же гениально, как мои картины! Представь: изящный жест, раскрытие веера — и противник уже повержен. Это ведь выглядело бы потрясающе! Его энтузиазм был заразителен. Цзян Юлай не могла не улыбнуться его горячности. Она встала и вышла на освещённую солнцем площадку перед беседкой. — Основы можно прочувствовать даже на таком, — сказала она, и её движения обрели другую природу — плавные, но собранные, наполненные скрытой силой. Она продемонстрировала несколько базовых блоков, где веер, словно щит, парировал воображаемые удары, затем — несколько коротких, отрывистых выпадов, где его кончик мог бы стать остриём. — Всё дело в запястье и в направлении ци. Сила не в размахе, а в скорости и точности. Смотри. Не Хуайсан, забыв о чае и усталости, смотрел, заворожённый. Его взгляд следил за каждым движением его же веера, впитывал каждый изгиб её руки. В его глазах горел не просто интерес, а настоящая одержимость, будто он увидел не просто новое боевое искусство, а новую форму искусства в целом. — Покажи ещё, — попросил он, привстав с подушек. — Этот поворот… как ты это сделала? Мне кажется, здесь кроется целая философия! Цзян Юлай с лёгкой улыбкой исполнила его просьбу. Она отступила на шаг, чтобы у неё было больше пространства, и её фигура вновь обрела ту собранную, готовую к движению форму. — Смотри внимательнее, — сказала она, и её голос приобрёл мягкий наставительный тон. — Вот базовое защитное движение. Веер не просто принимает удар, он отклоняет его, направляя силу противника в сторону. — Её запястье описало плавную дугу, и веер, словно крыло птицы, парировал невидимую атаку, уводя её впустую. — Всё дело в угле и своевременности. А вот атака. Помни, острота — в скорости, а не в силе. Укол должен быть коротким и точным, как укус змеи. Она продемонстрировала несколько быстрых, отрывистых выпадов, где кончик веера на мгновение замирал в воображаемой цели. Не Хуайсан внимательно наблюдал, его взгляд скользил за движениями её рук, пытаясь уловить механику каждого жеста. После нескольких минут демонстрации, в течение которых Цзян Юлай поясняла основы работы с ци для усиления даже таких лёгких ударов, она сложила веер и вернулась в тень беседки, возвращая предпет его владельцу. — Ну как? Всё ещё кажется, что в этом есть философия? — Спросила она, вновь присаживаясь за стол и делая глоток уже остывшего чая. — Ещё какая! — Воскликнул Не Хуайсан, с новым интересом разглядывая свой веер, будто видя его впервые. — Это же чистейшая форма искусства! Танец, несущий смерть! Брат никогда не понимал, что красота и практичность могут идти рука об руку. Обед продолжился в лёгкой, непринуждённой беседе. Они обсуждали технику боевых вееров, Цзян Юлай поделилась тем немногим, что знала, а Не Хуайсан, вдохновлённый, уже вовсю фантазировал, как могла бы выглядеть его собственная, уникальная манера боя. Однако постепенно разговор иссяк, и художник вновь вернулся к своей навязчивой идее. — Так вот о новом портрете, — начал он, его глаза загорелись знакомым Цзян Юлай творческим огнём. — Я уже всё придумал. Представь: ты сидишь на широком подоконнике, в лучах заходящего солнца. Твои волосы распущены и развеваются на ветру, мм… они должны быть волнистыми, как после долгого времени с косой, и на тебе должно быть что-то воздушное, струящееся, белое, возможно, с лёгкими голубыми вставками. Неброское, но изысканное! Совсем не то, что ты обычно носишь. Цзян Юлай слегка нахмурилась, но не в раздражении, а в лёгком сомнении. — Это звучит прекрасно, Хуайсан, но, боюсь, несколько непрактично. У меня с собой нет ничего подобного. Не Хуайсан лишь пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя столь ничтожную проблему. — Пустяки! Это не проблема. Мы же в городе. Закончим с едой — и прямиком отправимся на поиски нужного наряда. И как только последняя чашка чая была осушена, он, полный решимости, поднялся и повёл её по извилистым дорожкам сада по направлению к воротам, ведущим в шумные улочки города. Контраст города с цитаделью Ордена Цинхэ Не был разительным: если за стенами царила атмосфера сдержанной дисциплины и воинской доблести, то город у подножия дышал шумной, оживлённой жизнью. Воздух полнился ароматами жареных лепёшек, сладостей и гулом голосов торговцев. Не Хуайсан, чувствуя себя здесь как рыба в воде, с лёгкой улыбкой наблюдал за суетой. — Смотри, как всё меняется, стоит только сделать шаг за порог, — заметил он, размахивая своим веером. — И знаешь, о чём я подумал? Если мы найдём то самое, идеальное платье в бело-голубых тонах… Брат Сичэнь наверняка оценит. Ему точно понравится увидеть тебя в цветах, напоминающих об его родном Ордене. В них будет подчёркнута твоя… хм, утончённость. — Блестнув глазами он добавил, — тем более, что через некоторое время ты будешь носить эти цвета каждый день. Цзян Юлай слегка опустила взгляд, и на её щеках выступил лёгкий, едва заметный румянец. Она провела рукой по рукаву своего платья, словно пытаясь сгладить внезапно возникшую неловкость от его напоминания. — Хуайсан, не выдумывай, Сичэнь вряд-ли будет обращать внимание на такие мелочи, — мягко упрекнула она, но в её голосе не было настоящего недовольства. Он лишь загадочно улыбнулся в ответ и, уверенно лавируя в толпе, повёл её по извилистым улочкам, пока они не свернули в переулок, где было потише. Там, в приметном здании с резными ставнями, находилась лавка, над входом в которую висела резная вывеска с иероглифами, означающими «Шёлк и облака». Внутри пахло ягодами, засушенными травами и дорогой тканью. За прилавком сидела пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. Увидев входящего Не Хуайсана, её лицо озарилось тёплой, искренней улыбкой. — А, молодой господин Не! — Поприветствовала она его, и её голос звучал как шёпот старого пергамента. — Какая радость видеть вас снова. И не один, а в компании такой прекрасной юной госпожи! — Её проницательный, но доброжелательный взгляд переключился на Цзян Юлай. — Какая красота… Ваша спутница, молодой господин, очень изящна. Стройна, как тростинка, но в осанке чувствуется сила. Можете не волноваться, для такой фигуры в моей лавке обязательно найдётся что-то подходящее. Цзян Юлай вежливо поклонилась, поблагодарив за комплимент, но отказалась от помощи в примерке. — Благодарю вас, но я справлюсь сама, — вежливо, но твёрдо сказала она. Пожилая женщина, представившаяся тётушкой Лин, кивнула с пониманием и начала подбирать наряды, соответствующие описанию Не Хуайсана. Вскоре начался настоящий парад платьев. Первое платье было из чистого белого шёлка, лёгкого и струящегося, словно сотканного из утреннего тумана. Оно было простое по крою, без лишних украшений, и сидело на Цзян Юлай как влитое, подчёркивая чистоту линий её фигуры и делая её похожей на небожительницу, сошедшую с небес. Не Хуайсан, склонив голову набок, критически изучал её. — Прекрасно… но, пожалуй, чересчур аскетично. Не хватает… жизни, — вынес он вердикт. Второе платье было уже не просто белым. Его основой был цвет слоновой кости, а по подолу и на широких рукавах была вышита изящная ветка цветущей сливы в нежных голубых и серебристых тонах. Вышивка была искусной, и когда Цзян Юлай поворачивалась, нити серебра ловили свет, мерцая подобно инею. Художник одобрительно кивнул. — Гораздо лучше! Вышивка добавляет нужный акцент. Но… возможно, это всё ещё слишком формально. Третье платье оказалось тем самым, что искал его художественный взгляд. Оно было сшито из слоёв струящегося голубовато-белого газа, которые переливались, словно перламутр. Воротник и манжеты были оторочены узкой серебристой лентой, а сам крой был более романтичным и свободным, с мягкими складками, которые должны были красиво развеваться на ветру. В нём Цзян Юлай выглядела одновременно и неземной, и по-девичьи очаровательной. — Да! — Воскликнул Не Хуайсан, хлопнув в ладоши. — Именно это! Воздушность, лёгкость, игра света… Идеально. Тётушка Лин, вы, как всегда, волшебница! Цзян Юлай, глядя на своё отражение в зеркале, не могла сдержать лёгкую улыбку. В этом платье она и правда чувствовала себя иначе — не заклинательницей, а скорее… музой. — Что ж, — сказала она, поворачиваясь к Не Хуайсану. — Похоже, ты нашёл то, что искал. Теперь дело за твоей кистью. --- Вернувшись в цитадель, Не Хуайсан провёл Цзян Юлай в уютную комнату. — Переодевайся, — сказал он, отдав ей платье и направляясь к двери. — Я подожду снаружи. Позови, когда будешь готова. Дверь закрылась, и Цзян Юлай осталась наедине с шелестящим шёлком. Надевая платье, она ощущала лёгкость ткани и то, как она струится по линиям её тела. Закрепляя последнюю застёжку, она подошла к зеркалу и на мгновение замерла, глядя на своё отражение. В этом наряде она казалась себе немного чужой — хрупкой, воздушной, почти лишённой привычной строгости и собранности. Она глубоко вздохнула и позвала: — Хуайсан, готово. Не Хуайсан вошёл, и его глаза сразу же загорелись восторгом художника, узревшего шедевр. — Идеально! — Воскликнул он, с воодушевлением осматривая её. — Просто идеально! Пойдём, я покажу тебе место, где будет рождаться шедевр! Он привёл её в соседнюю комнату, которая оказалась на удивление ещё более уютным гнёздышком. В центре стоял низкий столик, а вокруг были разбросаны десятки мягких подушек. На одной из скамей лежал пушистый плед, но главным украшением комнаты был огромный, глубокий подоконник, застеленный мягкими подушками, в левом углу которого стоял глиняный горшок с нежными сиреневато-голубыми гортензиями. — Какая уютная комната, — искренне оценила Цзян Юлай, её взгляд скользнул по мягким подушкам и остановился на цветах. — Здесь так спокойно. — Я не сомневался, что тебе понравится, — с лёгкой гордостью в голосе ответил Не Хуайсан. Он усадил её на подоконник и произнёс: — Прошу прощения за бестактность заранее, но давай сделаем вид, что этого не было, и Брат Сичэнь об этом никогда не узнает, сейчас, прошу тебя, не двигайся. Мне нужно кое-что поправить. С этими словами он приступил к работе. Его движения были быстрыми и уверенными. Он слегка стянул один из струящихся рукавов вниз, обнажив гладкое плечо и изящную линию ключицы. Затем его пальцы перебрались к её волосам, которые она распустила. Несколько прядей он перебросил вперёд, а остальные, тщательно отделив несколько тонких прядок, рассыпал так, чтобы они полуприкрыли обнажённое плечо. В итоге Цзян Юлай сидела, полуповернувшись к свету из окна, скрестив лодыжки. — Ну вот, — с удовлетворением отступил на шаг Не Хуайсан. — Теперь ты — муза соблазна и воздушного очарования. Цзян Юлай, до этого покорно терпевшая его манипуляции, лишь фыркнула. — В следующий раз, если соберёшься так «поправлять» мою позу, делай это с помощью слов, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая укоризна. — Я не слишком тактильный человек, к тому же, даже наша дружба не делает подобные вольности совершенно приличными. Не Хуайсан коротко хихикнул. — Понимаю. Видимо, такая привилегия есть только у Брата Сичэня, — тут же поддел он, но, встретив её спокойный и твёрдый взгляд, поспешно кивнул. — Ладно, буду предупреждать. Обещаю. В этот момент в комнату бесшумно вошли слуги, установили мольберт и разложили краски. Не Хуайсан сразу же окунулся в работу, и под его кистью начали рождаться первые линии. Чтобы скоротать время, они заговорили о будущем. — Знаешь, — тихо начала Цзян Юлай, её взгляд был устремлён в сад за окном. — Даже сейчас, после разрыва прошлой помолвки и заключения новой с А-Чэнем… мысль о переходе в другой Орден всё ещё вызывает волнение. Я стараюсь не думать об этом, напоминаю себе, что провела в Облачных Глубинах почти год, что семья А-Чэня относится ко мне прекрасно… Но начать всё с чистого листа, в новом качестве… Это всё равно сложно. Не Хуайсан на мгновение оторвался от работы, его взгляд стал сочувствующим. — Понимаю, я чувствую нечто похожее когда не могу представить себя на месте брата, — вздохнул он, снова углубившись в рождающийся из под его кисти портрет. — Таким главой Ордена, каким он хочет меня видеть. Ответственным, непоколебимым… Иногда мне кажется, что я просто рушу всё, к чему прикоснусь. Развалю то, что наши предки и брат с таким трудом строили. Он — скала, а я — перо на ветру. Как можно доверить перу судьбу скалы? В его голосе звучала глубокая неуверенность в себе. Он сделал несколько точных мазков, подчеркивая линию плеча на портрете, прежде чем снова заговорить, на этот раз его тон стал более конкретным и слегка обеспокоенным. — А тебя… — он начал, тщательно подбирая слова. — Меня вот что всегда интересовало. Ты никогда не говорила, но… тебя не смущает? Это огромное количество правил в Ордене Гусу Лань? Ты же человек свободный и прямой, а там за каждый неверный шаг — нарушение. И потом… — он на мгновение замолчал, глядя на неё поверх мольберта. — Ты же понимаешь, что, вступив в этот брак, как и в любой другой союз между кланами, ты будешь связана. В определённой степени подчинена брату Сичэню как мужу и главе семьи. Твоя воля будет всегда оглядываться на его волю. Разве мысль об этих оковах не тяготит тебя? После всего, через что ты прошла, в прошлой помолвке, желание новой свободы было бы понятнее. Его вопросы витали в воздухе, затрагивая самые сущностные опасения, которые она, возможно, и сама в себе подавляла. Он спрашивал не как насмешник, а как друг, видевший её силу и боявшийся, что эта сила может угаснуть в чужих стенах. Цзян Юлай не ответила сразу. Её взгляд был по-прежнему устремлён в окно, но видел он теперь не сад, а что-то внутри себя. Лёгкий ветерок шевелил пряди её волос, лежащие на плече. — Правила… — наконец произнесла она тихо. — Да, их много. Порой они кажутся бессмысленными. Но А-Чэнь… он никогда не пытался сломать или ограничить меня ими. Я вижу, как эти правила, при всей их строгости, а иногда абсурдности всё же создают порядок, на котором держится их мир. Что касается подчинения… — она медленно, не меняя позы перевела на него взгляд, и в её глазах горела не покорность, а ясное понимание. — Это не то рабство, из которого я сбежала. Это договорённость. Доверие. Я буду следовать его решению как главы семьи, потому что уважаю его, и он, в свою очередь, уверена, будет прислушиваться к моему мнению как к равной. Он не будет требовать слепого повиновения. Он ищет совета. И в этом разница между ярмом и союзом. Она замолчала, дав ему время усвоить её слова. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом кисти по бумаге. Не Хуайсан внимательно смотрел то на неё, то на портрет, и в его глазах читалось новое понимание — возможно, он впервые по-настоящему задумался о том, что даже самые строгие рамки могут оставлять пространство для уважения и настоящего партнёрства. --- Поздний вечер мягко окутал цитадель Цинхэ Не, но обширная тренировочная площадка, залитая золотистым светом рядов бумажных фонарей, гудела, словно гигантский улей. Воздух вибрировал от смеха, дружеских выкриков, тяжёлого дыхания и звонких команд. В центре этого вихря энергии была Цзян Юлай, превратившая ровную каменную кладку в свою личную акробатическую арену. Она, уже переодетая в практичный тренировочный костюм глубокого фиолетового цвета с клановым узором Цзян, демонстрировала один сложный элемент за другим. Вокруг неё столпилось добрых два-три десятка адептов Ордена Не — от бородатых, испытанных в боях мужчин, чьи мускулы напоминали переплетённые канаты, до юношей, лишь недавно начавших носить серо-зелёнве одежды. Фамилии большинства были Не — Не Бо, Не Цян, Не Лу, Не Хэн, Не Фэн — и это создавало атмосферу шумного семейного сборища. — Смотрите, это называется «Взлёт парящего феникса», — объявила Цзян Юлай, отмерив шагами дистанцию. — Разбег, высокий прыжок с толчком от одной ноги, в воздухе — группировка, переворот вперёд с разворотом на 360 градусов и приземление на ноги прогиб назад в мостик и встать через стойку на руках. Она выполнила элемент безупречно. Её тело, оторвавшись от земли, словно потеряло вес, свернулось в тугой комок, совершило стремительный переворот с одновременным вращением вокруг своей оси и коснулось камней носками ботинок, колени мягко пружиня, мостик и стать через руки у неё получилось даже слишком стремительно, но при этом плавно. Аплодисменты и одобрительные выкрики были ей наградой. — Давайте, Не Бо, покажи, на что способен старший! — подначил кто-то. Не Бо, коренастый мужчина с седеющими висками, фыркнул и вышел вперёд. Его разбег был мощным, прыжок — высоким, но в воздухе он больше напоминал запущенную катапультой бочку, чем феникса. Переворот получился угловатым, а про разворот, мостик и встать через руки и речи не шло — он приземлился лицом почти в том же направлении, откуда прыгнул, с грохотом, от которого, казалось, задрожали фонари, и едва устоял, размахивая руками. — Феникс, говорите? — раздался звонкий комментарий с парапета. Там, удобно устроившись с чашкой чая и блюдцем со сладостями, восседал Не Хуайсан. — Бо-сюн, больше похоже на тяжёлого боевого голубя, который забыл, как летать. Очень пафосно, но аэродинамика хромает! Все захохотали, включая самого Не Бо, который лишь отряхивался и ругался вполголоса, но с улыбкой. Решив не останавливаться на этом, Цзян Юлай показала серию быстрых, скользящих движений в низкой стойке — перебежки с перекатами, кувырки вперёд и назад почти без помощи рук, резкие остановки в балансе на одной ноге. — Это для развития координации и чувства земли, — пояснила она. — Попробуйте просто сделать три кувырка вперёх подряд быстро и встать в стойку. Молодой Не Фэн, ловкий и амбициозный, рванулся вперёд. Первый кувырок был хорош, второй — уже менее уверенным, а на третьем он потерял импульс и, вместо того чтобы встать, просто перекатился на спину, растянувшись плашмя. — Браво! — крикнул Не Хуайсан, аплодируя. — Фэн-сяоди! Ты не стрекоза, ты — усталый червячок после дождя! Прекрасная попытка пасть жертвой искусства! — Молодой господин, а ты бы сам попробовал! — огрызнулся Не Фэн, красный от смеха и усилий. — О, нет-нет, — отмахнулся Не Хуайсан веером. — Моё призвание — созерцать и критиковать. Это тоже искусство. Продолжайте мучить свои конечности, я восхищаюсь вашим упорством. Затем Цзян Юлай продемонстрировала сложный баланс — стойку на одной руке, причём не прямую, а с вытянутым в сторону телом, напоминающую ястреба, замершего в полёте. Она держала позу недвижимо, демонстрируя феноменальную силу кора и плеча. — Не может быть, — пробормотал Не Цян, здоровенный детина, известный своей силой в спаррингах. — Это ж чистая магия. Он попытался. Стойка на одной руке у него кое-как получилась, но стоило ему попробовать вытянуть тело в сторону, как равновесие было безнадёжно потеряно. Он рухнул на бок с таким грохотом, что казалось, упала одна из крепостных башен. Все покатывались со смеху. — Цян-сюн! — Не Хуайсан едва не поперхнулся чаем. — Ты не ястреб, ты — сброшенная с неба гора! Величественно! Грандиозно! Землетрясение локального масштаба! Надеюсь, площадь застрахована? — Заткнись, Хуайсан! — рявкнул Не Цян, но в его голосе не было злобы, только подобие смущения и смех. Атмосфера была самой что ни на есть весёлой и раскрепощённой, когда на горизонте появились летящие фигуры. Шум поутих лишь когда группа во главе с Не Минцзюэ и Лань Цижэнем уже приземлялась на краю площади. Цзян Юлай в этот момент, увлечённо объясняя тонкость другого элемента, демонстрировала стойку на руках. Она стояла спиной к прибывшим, её ноги были вытянуты в идеальную вертикаль, а голос раздавался немного приглушённо: — ...и самое главное — дышать ровно, не задерживать. Равновесие живёт в животе, а не в голове... Лань Сичэнь сошёл с меча. Увидев её в такой позе, сосредоточенную и такую живую, его губы тронула тёплая, безмятежная улыбка. Он бесшумно подошёл сзади и, желая мягко обозначить своё присутствие, обхватил её ладонями за талию. Реакция была мгновенной и рефлекторной. Цзян Юлай, всё сознание которой было сосредоточено на контроле над телом, вздрогнула от неожиданности. Руки её рефлекторно согнулись в локтях, и чтобы не рухнуть лицом в камни, её тело само нашло выход. Она резко сгруппировалась, сделала быстрый кувырок вперёд прямо из положения на руках и встала на ноги в одном плавном движении, оказавшись теперь лицом к Лань Сичэню, с широко раскрытыми от изумления глазами. — А-Чэнь?! — вырвалось у неё, и она непроизвольно отшатнулась на шаг, всё ещё находясь во власти адреналина от неожиданности. Лань Сичэнь, слегка удивлённый такой резкой реакцией, но не особо смущённый, опустил руки. Его улыбка стала немного виноватой, но глаза по-прежнему светились нежностью и лёгкой забавой. — Прости. Я лишь хотел... поздороваться нестандартно, — сказал он мягко. И тут громкий, раскатистый смех прорезал вечерний воздух. Это смеялся Не Минцзюэ. Он стоял, откровенно веселясь, одна рука на поясе, другая — указывала на них. — Ха! Вот это встреча! — его громовой голос звучал беззлобно. — Сичэнь, думал, тихо подкрасться к своей невесте, а она тебе сальто навстречу выдаёт! Надо было крикнуть «берегись!»! Отличная боевая готовность, Цзян Юлай! В нашем ордене таких рефлексов многим не хватает! Его смех был заразителен. Сперва адепты Не сдерживались, но видя, как их откровенно Глава хохочет, и они рассмеялись открыто, хотя и с почтением. Лань Цижэнь лишь слегка качнул головой, но даже в его строгом взгляде мелькнула искорка чего-то, отдалённо похожего на веселье. Лань Ванцзи, как всегда, оставался безучастным, хотя его глаза мимолётно сверкнули. Цзян Юлай, видя весёлое лицо Не Минцзюэ и смущённо-нежную улыбку Лань Сичэня, почувствовала, как напряжение спадает. Её собственный лёгкий испуг растворился, сменившись лёгкой досадой и облегчением. Она выдохнула, провела рукой по взъерошенным волосам и, наконец, улыбнулась в ответ. —Рада тебя видеть, — сказала она, обращаясь к Лань Сичэню. — В следующий раз... пожалуйста, предупреждай голосом. Я тут с «ястребами» и «фениксами» борьбу вела, вся на взводе. Не Хуайсан, наблюдавший за всей сценой с самого начала, поднял свою чашку в тосте. — А я говорю — браво! Настоящее искусство должно заканчиваться эффектным финалом! И сегодняшнее представление завершилось просто блистательно! Фехтование рефлексов против тактики неожиданности — победила дружба и всеобщее веселье!