Что скрывает Адель Ван Дер Хольт?

<...> Дина выходит из ванной подавленная, за то в мягком халатике и с промокшими волосами.  От влажности они и вправду начали виться, но Дина не будет тратить время на их выпрямление.  Мысли рассеиваются как исчезают грозовые облака, обнажая ясное небо в виде блаженного "мне всё равно".  Дина наконец-то не босая, а в тапках, которые, оказывается, всё это время лежали в одном из ящиков в тумбочке.  Она смотрит в телефоне время, осознавая, что не только успевает, но у неё ещё и остаётся время на завтрак и разговор с Хольт.  Дина выходит на, предположительно, кухню и замечает Адель, откинувшуюся на спинке кресла и сидящую за столом с занесённой ко рту вилкой.  Адель кладёт вилку обратно, заинтересованно наклоняя голову к плечу.  — Ты задержалась. — Проникновенно произносит она.  — Ага, — Кивает Дина. — Думала, чем мазать ожоги, которые ты мне оставила.  Дина садится за стол там, где стоит её чашка едва успевшего остыть кофе.  Адель ведёт бровью, нежная ухмылка разбавляет её потемневший взгляд и строгий вид.  Она сидит в тёмном шёлковом халате, едва запахнутом так, что вырез обнажает немного её белоснежной груди.  Дина бросает туда взгляд.  Дина могла бы оседлать её на этом кресле, спустить халат с плеч Адель, обнажив и её соски тоже, погладить её грудь, получить довольный и добродушный взгляд в свою сторону, и поцеловать каждую из её родинок, ожогов и неровностей кожи, только бы Хольт смотрела на неё так почаще.  Есть разница между Диной в ванной и Диной прямо сейчас, сидящей рядом с Адель и желающей только одного.  Она не сразу слышит, что говорит ей Хольт.  Включается в диалог только после того, как Адель щёлкает пальцами прямо перед её носом так громко, что Дина вздрагивает.  — Sunshine, my eyes are above. Дина кивает. И вправду. — I said, — По Адель видно, что она не любит повторяться. — Они быстро заживают. Я же обещала, что буду аккуратна с тобой. Дай мне посмотреть.  Дина думает, что если ЭТО крайняя степень аккуратности Адель, то что тогда она называет... "неаккуратностью"?  Дина послушно спускает воротник халата ниже правого плеча, придерживая его лацканы, чтобы не обнажиться, и хмурится, отводя глаза в сторону.  Она сутулится, но как только Адель тянет руку, чтобы прикоснуться к ней, то её спина автоматически вытягивается, как штык.  Несмотря на это, Дина придвигается ближе, скорее касаясь своим плечом руки Адель, чем Адель касается её.  — Не делай такое лицо. Я говорила, что тебе не идёт... shit, how it sounds in Russian? — Прежде чем коснуться плеча Дины, Адель разглаживает большим пальцем складку над переносицей Дýбиной. — This. Дина расслабляет брови, скашивает глаза к запястью Адель, а потом обратно к её лицу.  — Это называется "хмуриться".  — Right! Хмурйит'сйя. God, ваш язык такой трудный. Труднее, чем японский или китайский... ммХотя нет, они равны.  Дина зачарованно наблюдает за Адель, пока та бормочет себе это под нос, пока та оглаживает её плечо заботливой шершавой ладонью, пока та следит за ней самой, за её глазами, за Диниными приоткрытыми губами.  Дина хочет придвинуться к Адель и поцеловать её, пока та обводит пальцами "клеймо".  — С этим ожогом ты ещё привлекательнее. Тебе идут разного рода... увечья. — Адель выражается тихо, когда её тон снижается, то голос начинает хрипеть на гласных, и это звучит как настоящий секс. Как она может оставаться такой пугающей и такой горячей одновременно? Как она может смотреть таким прищуром, как может так сладко надавливать на плечо Дины по краям ожога? Как она может причинять боль, не причиняя её?  Как она может заставлять Дину  нервничать одним только блеском в своих глазах и кривой улыбкой?  Сердце Дины ёкает и она одёргивает плечо, стаскивая его с ладони Хольт.  Чёрт. Чёрт. Чёрт!  Хольт напрягает челюсть, наверное, скрипит зубами, но это возникает и исчезает настолько быстро, что Дина успевает засомневаться, видела ли она это.  Хольт возвращает свою руку ей на плечо, но теперь её хватка становится крепче, пальцы вжимаются в ожог, оставляя лунки от ногтей в коже Дины.  Дина морщится, но Адель не успевает оставить ей мгновения на обдумывание или сопротивление, вместо этого она рывком придвигает её к себе и соприкасается с ней губами.  Дина не может отодвинуться и не отодвинется, если захочет, но вместо этого она не даёт Адель углубить поцелуй, не открывая рта и сжав губы.  Она зажмуривает глаза, как только чувствует цепкие пальцы Адель ещё и на подбородке. Адель жмёт на её челюсть, больно обхватывает её щёки. Настолько, что кожа Дины начинает болеть даже до того, как Адель уберёт свои руки.  — М, — Произносит Адель между звучными поцелуями, выдыхая эти слова из-под стиснутых зубов. — Kiss me, kiss me, Dina. Kiss,  И звучит она совершенно как кобра. Нет, как сирена.  Поцелуй меня, поцелуй меня.  Целуй меня.  Целуй.  Дина открывает рот не столько под натиском пальцев Адель, сколько под собственным желанием. Она прикрывает глаза, находясь не столько под чарами Адель, сколько будучи зависимой от самой себя, от своих аддикций, своих мыслей.  Дине больно, и это сумасшествие. Она сумасшедшая.  Есть ОГРОМНАЯ разница между Диной в ванной и Диной, прямо сейчас целующейся с Хольт.  Впрочем, та сбавляет обороты своей жестокости и разгибает пальцы как только Дина сама расслабляется под её руками.  Их челюсти двигаются в унисон темпам друг друга, Дýбина кладёт ладони на щеки Адель и чувствует, как очерчиваются её скулы вместе с тем, насколько широко она открывает рот.  Боже, Адель её съест, она сожрёт её с потрохами и ни разу не пожалеет об этом...  Дина всхлипывает в поцелуй, пытаясь захватить воздух носом и ртом одновременно. Это так мучительно, это так сладко...  Нет, она ни за что не расскажет Юле.  Дина не сможет оторваться от Хольт.  Дина хочет слиться с ней в одно месиво, стать с ней единым целым, понять её.  Дина хочет понять Адель.  Это защемляет ей сердце, Дина хнычет в поцелуй, напирая сама, сама сильнее прижимаясь к Адель, сама подставляя язык под язык.  Чёрт, чёрт, чёрт... Она умрёт здесь и сейчас.  Это чувство вскруживает ей голову.  Они отодвигаются друг от друга синхронно, глядя в лица друг друга внимательно и серьёзно.  Дина втянула ноздри и поджала брови. Её нижняя губа дрожит, — наверняка из-за нервов — но она снова хочет дотронуться до Хольт своими губами. До любой части её тела.  Под пальцами Дины лицо Адель кажется таким... таким хрупким.  Как будто она вся состоит из фарфора. И этот позвоночник тоже... Дина не хочет её разрушать, тогда почему Адель думает, что Дина состоит из стали?  — Я тоже фарфоровая. — Шепчет Дина.  Адель прикрывает губы, протяжно выдыхая. Она не хмурится, но её брови напряжены, вот-вот готовы подскочить и подвестись к переносице.  Адель бегает от глаза к глазу Дины, и её пальцы на подбородке или на плече уже не сжимаются: просто остаются там, как знак.  Знак, что Дина всё равно сломается под руками Адель.  — I know, honey.— Отвечает та, спустя долгое время молчания.  Это не звучит грустно или тоскливо, это звучит убеждённо. Адель нравится рушить что-то хрупкое? Дина не позволит ей этого, потому что Дина уважает себя.  Дина моргает, отводит глаза и придвигается, чтобы оставить мягкий поцелуй в уголке губы Адель.  Она убирает от неё руки, и Адель делает то же самое.  Они обе возвращаются к своим завтракам.