Что скрывает Адель Ван Дер Хольт?

Жар импульса распределяется по мышцам с высокой скоростью: Адель кажется, будто она сгорает.  Кулак заносится в воздух и бьёт по груше с такой силой, что плечо начинает ныть, когда рука отводится назад.  Адель тяжело дышит, и её ассистентка подрывается с маской прежде, чем Адель успевает вскинуть руку, останавливая её.  Ей не плохо.  Ей хорошо. И она продолжает бить грушу последовательными ровными ударами.  В конце концов, настолько сильно, что из-под стиснутых зубов вырываются непроизвольные вскрики.  Она останавливается только тогда, когда чувствует, что выжала все силы до последней капли.  Когда приятная, томлёная усталость приходит на место огня, оставляя за собой тлеющие следы на коже боксёрской груши.  В воздухе пахнет горелым.  Адель медленно выпрямляется, заводя лопатки назад, закрывает глаза и глубоко вдыхает этот запах, как напоминание о своих возможностях.  О том, что она чего-то стоит.  Спокойствие приходит к ней спустя пару минут.  Она берёт в руки бутылку воды, подаваемую другим ассистентом, откручивает крышку и делает пару длинных глотков.  Снова никаких мыслей в голове.  Никакого шума и жужжания под ухом.  Адель рывком снимает перчатки, бросает их на пол, а потом уходит принять ледяной душ.  Сегодня после тренировки не шла кровь носом, это большой прогресс.  В последнее время перенапряжения случаются всё чаще и чаще...  И настолько, что лампы гудят от концентрации электричества в помещении.  ...  Адель тянет переключатель душа на себя, и на неё тут же гурьбой падают тяжёлые капли холодной воды.  Она съёживается, опираясь ладонью о кафельную белую плитку стены.  Вода стекает по спине, по груди, капает на затылок быстрым перебором, пока тело не привыкает к температуре.  Тогда Адель может спокойно подставить лицо под душ и замереть.  Никаких проблем, никаких аналитиков, никакой прессы, никаких сделок, никаких документов.  Душ — это место, где Адель может остаться наедине с собой, не заглушая привычной жизнью... эмоции.  Эмоциями трудно назвать смутные, когда-то давно знакомые чувства, которые изредка посещают её голову... Теперь почувствовать что-то становится квинтэссенцией всего, к чему она стремилась или будет стремиться, и она давно привыкла к этому.  После того, как в неё стреляли, личность Адель претерпела масштабные изменения.  С тех пор её психика тщательно пыталась вернуться к той стабильности, что была до травмы.  Иногда это беспокоит, но она научилась справляться.  В конце концов, удовольствие всё равно есть в её жизни.  И в больших объёмах.  То, что произошло сегодня...  Адель наклоняется вперёд корпусом, уводя голову от душа и прислоняясь лбом к плитке.  Она открывает глаза.  Капель воды, стекающих по спине, достаточно, чтобы держаться на плаву реальности.  Сегодня было...  Не совершенно ново, но она будто вернулась в свою юность.  Когда лазила по крышам, сидела там подолгу, надеясь сосредоточиться или разобраться в чём-то.  В новой теме на учёбе, в политике, в менеджменте, в ведении бизнеса. В личной жизни. Когда сама её суть была дикой, яркой и необузданной, вечно жаждущей к знаниям и миру.  Это сейчас Адель может похвастаться хладнокровным равновесием или вершинами, которых она достигла.  Но тогда всё, что ей оставалось, это жить и познавать жизнь. Без обязанностей.  Обязанности начались, когда папа... Вы поняли.  Сегодня Адель удалось вернуться во времена, где на её плечах не лежала ответственность за сестру, активы, компанию и собственное выживание.  *** 14.04.2025 Пробуждение в 6:30 без будильника, душ, кофе, в 9:00 видеоконференция насчёт концессионного соглашения с Пакистаном, в 11:00 завтрак, в 12:00 решение вопросов срывов поставок, в 12:30 консультация с юристами по поводу легальности нового образца, в 13:30 поездка в научно-технический блок, временно воссозданный на территории Санкт-Петербурга, чтобы Адель не приходилось каждый раз быть в движении из страны в страну, в...  В 15:23, когда Адель едет в машине и просматривает политические новости в РФ и Евросоюзе, на её личный телефон поступает звонок.  Адель быстро реагирует, потому что там может быть кто-то важный.  Дина или...  Мико! Она поднимает трубку с улыбкой на лице, которую она даже не контролирует.  Внутри растекается нежность, как белый мёд стекает с ложки. Сестра поёт поздравления по японски, и её звонкий голос звучит очень мило.  Это напоминает Адель времена, когда Мико была ещё совсем ребёнком... —...С днёём рожденияяя тебяя!!! — Мико делает паузу, в трубке слышится её разливистый смех. — Как ты, моя любимая старшая сестрёнка? Вся в делах, наверное, а? Даже в свой День рождения? Не-не-не, не говори, не говори, я попробую прочитать твои мысли и понять, что ты мне ответишь...  — На той стороне слышится шорох и сосредоточенное пыхтение. Адель молчит, как приказала Мико. — Тааак... Так..... Ага.... О, поняла. Ты хочешь мне сказать..— Голос Мико приобретает гнусавость и становится ниже на пол тона. Наверное, она поджимает губы, чтобы пародия получилась забавнее. — ”Мико, ты что, не помнишь, что мне не нравится праздновать свои Дни рождения. Ты ещё скажи, что заказала мне подарок, несносная девчонка!!”. А я заказала, между прочим!!  — Эй!! — Тут же отзывается Адель. — Я никогда не называла тебя несносной девчонкой!! И ты.. Ты мне подарок заказала? Ты хоть адрес-то знаешь?  Мико снова смеётся, а Адель опирается затылком о сиденье, прикрывает глаза и смеётся в ответ от абсурдности ситуации. Серьёзно, неужели Адель действительно каждый год повторяет одну и ту же фразу, что Мико научилась слово-в-слово воспроизводить её?  Просто не верится...  Ладно, может быть, немного верится.  — Конечно знаю! Марта мне сообщила, хи! И ты обязательно должна отпраздновать хотя бы этот день рождения! Ну ради своей сестрёнки, нууууу? Адель может почти видеть, как Мико надувает щёки и смотрит своими милыми щенячьими глазками. Тем самым особенным взглядом избалованного ребёнка, который хочет белку в подарок. И почему Мико не позвонила по видеосвязи?  Адель была бы рада не только слышать, но и видеть её.  Что ж, под гнётом скуления своей сестры, она протяжно выдыхает в трубку, опускает взгляд на свои колени, и тихо произносит сквозь улыбку: — Ладно. Я постараюсь. На фоне слышится «Уииии!!», совершенно счастливое, какой-то писк, будто наступили на игрушку-пищалку, а ещё странные глухие звуки, как будто кто-то прыгает по полу в носках.  — Молодец, горжусь тобой, моя любимая старшая сестрёнка! — Звучит запыхавшийся голос Мико. — Оооо, тебе очень понравится этот подарок! Я жду отзыв! Позвонить тебе вечером? Ради тебя я даже соблюду нюансы твоего часового пояса и не буду звонить тебе в три ночи, как раньше!! Ты должна быть благодарна моей щедрости!!! — Возбуждённый голос Мико срывается на громкий шёпот. — И запомни, это только в твой день рождения.... В твоой... день рождееения..... Бууу.....  Адель закусывает нижнюю губу, стараясь не засмеяться во весь голос.  Как у Мико всегда это получается?  Адель, вообще, тяжела на юмор, но, Боже, эта девочка...  — Д-да. — Адель прокашливается, потому что её голос дрожит, а уголки губ подняты настолько до упора, что начинают болеть щёки. — Можешь позвонить. — Ну вот и отличненько! Хорошая сестрёнка, лучшая сестрёнка! До следующего созвонааа!! Целую, バイ-バイ-バイ-バイ!! Мико сбрасывает звонок до того, как Адель успевает с ней попрощаться.  Расстроенные высокие гудки врезаются в голову таким протяжным эхом, что уже через минуту паузы вызывают головную боль в висках.  Адель отклоняет голову на сиденье и прикрывает глаза.  От улыбки остался лишь намёк в виде криво изогнутых губ.  Она вообще не планировала сегодня что-либо праздновать.  Она хотела поехать домой, войти в свой офис, сесть за чертежи и провести так время до позднего вечера, как она делает обычно.  Или сделать что угодно, кроме празднования собственного.. Даже в мыслях Адель не может произнести словосочетание без скрежета и внутреннего сопротивления.  У неё будто выработалась личная непереносимость этого дня.  Не то, чтобы она жалеет, что она появилась в этот день, но было много сопутствующих событий, которые просто вынудили забыть о долгожданности праздника.  Она уже не ребёнок.  И, скорее всего, этот день пройдёт также, как и все остальные дни до этого.  Рутинно, довольно серо и часто скучно.  Адель открывает глаза, навострив своё внимание.   Адель поднимает запястье, скользя взглядом по часам.  15:30.  Адель полностью замирает, подняв голову.  Она даже не опускает запястье.  В зеркале заднего вида со стороны водительского сиденья видно её глубоко сведённые брови.  Адель тут же расслабляет лоб.  ...Она забыла... Это понимание пронзает её тело так резко, что ей приходится выпрямить напряжённую спину и ровнее сесть в кресле.  Она забыла, что сегодня Дина позвала её на ужин. Вечером.  Отпраздновать День рождения!  Адель-то думала, почему её целый день преследует ощущение чего-то незавершённого или непонятого....  Плохо-плохо-плохо.  Она довольно быстро открывает чат с Диной на телефоне, где уже висит пару непрочитанных сообщений.  ”Приветики” ”Сегодня в 17:00 подъезжай к моему дому ;3” ”Теплее одевайся)))) (ᵔᴥᵔ)” Адель задерживает дыхание, выключает телефон, кладёт его в сумку, и только тогда выдыхает.  Нервно. В тонированном окне справа от себя она видит темноту собственного расплывчатого отражения. <...> ...Адель берёт с полки флакон с маслянистым парфюмом и наносит его себе на запястья.  Сначала размазывает его между ними, потом ведёт ими по шее.  В пазухах носа остаётся знакомый сладковатый аромат.  Адель любит эти духи.  Они заставляют её задуматься о Риме, о постановке в маленьком театре, на которую она однажды ходила, о свежести скошенной травы...  О всех солнечных днях.  На её губы наползает скромная ухмылка.  Несмотря на внутреннее сопротивление, у неё весьма приподнятое настроение.  Может, Адель сегодня побывает в квартире Дины?  Это было бы... интересно. Но не совсем для такого дня. На самом деле, Адель даже понятия не имеет, чем Дина может удивить её сегодня.  Подарком? Вряд ли.  Может, времяпрепровождением? Нет.  Адель праздновала своё День рождения на крыше Эйфелевой башни, и это был самый скучный, хотя и красивый досуг.  Да и вообще... много где праздновала.  Раньше.  <...> Личный водитель отвозит её и Отто прямиком к дому Дины.  Когда Отто открывает дверь автомобиля и подаёт руку, Адель уже замечает Дину, стоящую рядом с подъездной дверью.  Сегодня довольно холодно, поэтому Адель покрепче кутается в шубу.  Это не помогает от ледяного ветра, пробирающегося по ногам даже сквозь брюки.  Несмотря на собственное раздражение, Адель уверена, что внешне она выглядит совершенно уравновешенно.  Поэтому подходит к Дине с лёгкой улыбкой на лице.  — Привет, милая. Дина лучезарно улыбается в ответ, и цвет её глаз, когда она поднимает голову, под лучами солнца становится моховым, лесистым.  Спокойный зелёный оттенок. Сочетается с кепкой на голове Дины, кстати.  Адель нравится этот цвет.  Она опускает взгляд ниже, замечая непрозрачный полиэтиленовый пакет в руках у Дины.  — Прежде чем ты спросишь, что это, мы зайдём в подъезд. — Каким-то образом Дина успевает опередить вопросы или вопросительные жесты Адель, поэтому ей приходится молчать и идти следом.  Дина открывает подъездную дверь синим брелком на ключах, пропускает Адель вперёд, а потом позволяет Отто придержать дверь и для себя.  Адель впервые находится в этом подъезде.  Здесь пахнет сыростью, но, на удивление, весьма чисто и цивильно.  Конечно же тут нет ни консьержа, ни отдельного просторного холла, ни будки в этом холле, где помещался бы консьерж.  Да и подъездом, какие знает Адель, это не назвать...  Это небольшой квадратик, ведущий или к лестничной клетке, или к спуску в... Видимо, это подвал там внизу, подсвеченный красной лампой сверху.  Неужели Дина может жить в таком захолустье?  К слову о захолустье...  Адель старается не прикасаться рукой к перилам лестницы с ободранной зелёной краской, поэтому поднимается довольно медленно — каблуки мешают.  В отличии от шустрой Дины, которая перескакивает ступеньки две за раз, Адель двигается весьма неспеша.  Отто идёт следом, как послушный пёс, так что да... Никаких поторапливаний. Никаких нервов.  Даже если подъезд грязный, и на подоконниках пылится штукатурка, это не испортит её впечатление от...  Дня рождения.  Было бы неправильно так выразиться.  На самом деле, в голову Адель приходит достаточно много мысленных конструкций, как стоит выражаться, а как нет, пока они поднимаются выше, и выше, и выше....  Их путь заканчивается последним этажом. Как раз тогда Адель начинает понимать, что к чему.  В её голове появляется чёткая схема развития двух событий: так как она намеренно скрывает от себя номер квартиры Дины, хотя у неё есть все средства, чтобы это выяснить, они либо идут в квартиру Дины (что маловероятно, Дина девочка... весьма скрытная), либо....  Либо это свидание на крыше.  И Адель будет права.  Потому что чем дальше они идут по этажу, чем больше квартир пропускают мимо, чем глубже уходят по коридору...  Тем виднее становится торец этажа, где в самом глухом уголке красуется неприметная, узкая, неокрашенная дверь.  Туда они и идут.  Адель перестаёт задавать себе вопросы в момент, когда Дина отворяет эту дверь, а за ней начинается деревянная лестница наверх.  Адель приходится вытянуть голову вперёд, чтобы взглянуть в это тёмное помещение, откуда веет прохладным ветерком.  Под лестницей стоит ведро... с песком и красный продолговатый огнетушитель.  ...Адель помнит, насколько увесистым он может быть... Дина просит подождать за входом в каморку, поэтому Адель остаётся только молчаливо наблюдать.  Она даже забыла про присутствие Отто сзади себя, как её верного защитника.  Она даже не чувствует никакой опасности ни от этой каморки, ни от сложившейся ситуации.  Лишь смутный интерес.  Как и эта пыльная лестница, интерес повис незримым ощущением где-то в груди.  Адель продолжает наблюдать, как Дина поднимается по лестнице к тяжёлой, металлической двери. Дверь закрыта на, на вид, громоздкий, увесистый замок с ржавчиной на петлях.  Адель видит, как Дина умудряется поднять его в каком-то таком месте, что замок поддаётся её рукам и поднимается наверх.  С визгливым скрежетом дверь отворяется.  Первое, что видит Адель, это полоску света, прежде чем Дина поднимается сама, а затем приглашает её войти на крышу следом, протянув руку.  Адель ступает по скрипучим ступеням наверх и принимает руку с польщённой ухмылкой, вкладывает свою ладонь в её.  Очертания парапета сменяются небом, внезапно огромным и громоздким, а потуги свистящего сквозняка — звуками города, которые сразу становятся другими: более объемными и далёкими.  ... Они оставляют Отто снаружи, вернее внутри подъезда, охранять вход на крышу.  Если Адель сначала немного опасается этого решения, то потом, когда она проходит чуть дальше, и видит стол, два раскладных стула и бутылку с алкоголем...  В ней что-то крепнет. Что-то приятное, что-то из прошлой жизни.  Нет, она бывала на крышах.  На изящных крышах, в основном, предназначенных для пребывания на них. Эта крыша отличается только тем, что является обычной крышей многоэтажки.  Прямо как в её юности... И даже так...  Глазурь светло-голубого неба скрывается под резкими очертаниями розовых облаков, которые краснеют к горизонту.  Закат в самом разгаре, и оранжевое солнце только-только начинает опускаться вниз, когда Дина приглашает Адель присесть, накрыться пледом (как предусмотрительно) и насладиться... атмосферой.  Наслаждаться и вправду есть чем — перед ними как на ладони крыши домов Санкт-Петербурга. Вдалеке виднеются улочки, светлые окна, здания поменьше... Город живёт своей жизнью, как большой слаженно функционирующий организм: со своими гудками от клаксонов и шумом шин по асфальту.  Иногда Адель даже слышит редкие громкие вскрики с русским матом да смех где-то внизу.  Дина щёлкает пробкой от белого вина, разливает его по пластиковым бокалам.  Всё это время они молчат, держат паузу для чего-то особенного, и если Адель наслаждается этой умиротворённой тишиной, то по Дине видно, как она смущается и как ей... неловко. Она очень красивая, когда такая скромная.  Пейзаж вокруг них очень подходит образу Дины.  И как же тут всё-таки... красиво.  Только они, город и небо.  И плед, накинутый на ноги.  Что удивительно, в этой стороне совсем нет ветра.  Адель быстро согревается, когда делает глоток алкоголя.  М-да... Она и лучше пила, но здесь и сейчас как-будто не подошёл бы изящный брют от Moët 'n Chandon, вроде Esprit du Siècle Brut, или грузинские вина, или прочая дорогая хрень.  — Закусь подан!  Адель оборачивается на голос Дины, отвлекаясь от удивительного великолепия Санкт-Петербурга. Дина радостно улыбается во все зубы и указывает на вытянутые свёртки на пластиковых тарелках. Из упаковки виднеется... О, ну да, что-то, завёрнутое в лаваш. Хольт старается изобразить интерес в тоне голоса: — Ммм, а что это? Адель разглядывает севшую на стул Дину, а вскоре та тоже оборачивается к ней.  — Shaurma. — Гордо заявляет она. Адель сводит брови к переносице. Как-как? — О, ты, наверное, ещё такое не пробовала. В общем, это будет твоя самая лучшая еда за всю твою жизнь, я тебе обещаю.  Адель старается верить, честно.  Поэтому берёт в руки продолговатое нечто в лаваше с явным скептицизмом на лице, который она даже не скрывает.  Адель приоткрывает рот, кусает...  Хруст лаваша разбавляется свежим сладковатым соком помидора. Сладость разбавляется солёностью маринованного огурца, многогранностью соуса, картошки фри и в завершение... поджаренной курицей.  Это, казалось бы, обычное сочетание продуктов, но всё это закручивается так вкусно, что Адель едва успевает прожевать, как тут же мычит и на мгновение прикрывает глаза от удовольствия. Похоже на что-то из мексиканской кухни. — Вооот, — Добавляет Дина. — Это фирменное блюдо Питера.  Адель кивает. Да, кажется она понимает всю суть Петербургских вещей.  В этой shaurma скрывается одновременно и свобода его жителей и неординарный подход, и одновременно обыденность, и много чего другого...  Это не изысканность французской кухни, не извороченность молекулярной... Для Адель эта shaurma кажется чем-то повседневным. Обычным.  И это вкусно.  Это всё ещё не самое вкусное, что Адель пробовала за свою жизнь, но это вкусно.  ...  За ужином время пролетает незаметнее, и когда Адель снова берёт в руки бокал с вином, алое солнце почти скрылось за горизонтом, оставив за собой только потемневшие фиолетовые облака, закрывшие почти весь небосвод.  На губах Адель уже долго повисла ухмылка, и такая непринуждённая, что Адель даже не контролировала её — она просто появилась.  Как от блаженства или удовольствия от простых вещей.  Целый день остался позади как данность, а сейчас наступила... жизнь. И такая жизнь нравится Адель.  Пусть она немного замерзла, пусть вино имеет не самый приятный спиртовой привкус...  Это её день, и она хотела бы прожить его именно так.  Как что-то давно забытое.  Господи, как же всё ярко...  Вокруг всё такое яркое.  Оглядываясь на первый промежуток этого дня, или на полные другие... Они все были чёрно-белыми, как немое кино.  В них не было ни эмоций, ни чувства.  Такого чувства, что аж дух бы захватывало.  Так странно, что сейчас Адель чувствует в груди это щекотливое, протяжное переживание. Такое, едва различимое... Будто вместе с разноцветными оттенками этого вечера в неё вдохнули не только давно забытый старый взгляд на мир.  В неё вдохнули жизнь, и эта жизнь раздувается в ней с маленькой искры.  Адель прикрывает глаза. Слушает звуки вокруг.  Шорох карандаша по бумаге откуда-то справа. Видимо, Дина рисует.  Адель открывает глаза, поворачивается в ту сторону.  Они сталкиваются взглядами довольно стремительно, и это почему-то немного смущает.  Дина сняла кепку, и её светлые, как рожь, волосы слабо развеваются ветром.  Закатные лучи солнца падают прямо на неё, обрамляя её лицо мягкой оранжевой подсветкой. — Т-ты очень красивая. — Произносит Дина. Уголки губ Адель поднимаются выше.  Она улыбается. Довольно искренне.  От этого растерянного комплимента.  — Ооо, правда? Что ж, а ты очень милая. Адель видит, как Дина краснеет и прячет лицо.  Ну какая же милашка.  Верхняя губа Адель приподнимается, обнажая ровный ряд зубов и розоватые дёсна. Из неё вырываются тихие смешки.  — Чтоо? — Спрашивает Дина.  Адель откидывается на спинку раскладушки, продолжая посмеиваться.  — Эй, ну чтоо?  Адель смыкает губы, поворачиваясь на Дину и упираясь щекой о своё плечо. Мех на шубе щекочет крыло носа.  — Ничего, — Отвечает Адель на русском. — Ты правда очень милая. Особенно когда краснеешь.  У Дины тут же удивлённо вытягивается лицо. Она щупает свои щёки, Адель смотрит на её губы, которые как в замедленной съемке вытягиваются, формируя буквы, а затем слова: — Блин, а это реально видно??  Адель закрывает глаза, хихикает и ведёт тыльной стороной ладони по своему лбу.  Конечно Дина не знает.  Или притворяется, что не знает.  — Так, давай мне тут не хи-хи. — Адель замолкает, снова устремляя взгляд на Дину.  Она не может успокоить свою улыбку: та всё лезет и лезет на её лицо. Ну что ж это такое. — Я вообще-то тебе подарок приготовила.  Ууу, вот это уже что-то интересное!  Дина наклоняется правее от себя, закрываясь от Адель спиной.  Довольно долго копается в сумке.  Хотя Адель достаточно спокойная, она настораживается.  Дина не такая глупая, чтобы убивать её на крыше.  Но вместо пистолета, Дина достаёт... маленькую продолговатую коробочку синего цвета. Такую, в каких дарят украшения.  Адель отрывает спину от стула и садится прямее, даже немного склоняясь в сторону Дины.  Дина робко, пряча глаза протягивает коробочку в сложенных лодочкой ладонях.  Адель с глубоким уважением принимает подарок, наконец перестав улыбаться.  Коробочка лёгкая.  Адель оглаживает кончиками пальцев кожу материала, невесомо скользит ногтями по краям.  Задерживает дыхание.  И открывает...  Там, на белой подушке, лежит золотое ожерелье с тонкой цепочкой.  Адель придвигает коробку ближе к лицу, разглядывая самый главный элемент ожерелья.  Она даже осторожно берёт его в пальцы.  Если смотреть издалека, это похоже на простой полый круг.  Но если приглядеться...  Можно увидеть сияющие бронзовым покрытием чешуйки, глаз, пасть змейки, которая схватила себя за свой же хвост.  Уроборос.  Вот о чём были мысли Адель всё это время.  Адель склоняет голову вправо, поглядывая на украшение.  Какая красота.  Адель снова странно улыбается.  Довольно бесшумно.  Поднимает голову, смотрит на замершую в ожидании Дину.  Слова не вяжутся на языке.  Адель всё хочет что-то сказать, но не может. Её порывает сказать что-то такое... Отблагодарить... Но она будто стала немой. Забыла как говорить.  Забыла все языки, которые учила.  Забыла фразы на голландском, английском, русском... Как будет «Спасибо» на французском? Она не помнит.  Она смотрит на Дину, разглядывает её тревожный силуэт, бродит взглядом по сложенным подрагивающим пальцам.  По подёргивающемуся уголку губы.  По обездвиженным ресницам, обрамляющим её мягкий взгляд.  — Н... — Адель даже видит, как Дина сглатывает, как дёргается гортань после её попытки сказать что-то. — Надеть тебе?  Адель отмирает, как оттаивают борозды снега на крышах домов.  Прямо сейчас она так себя и ощущает: мягким, белым снегом.  Она промаргивается.  Кивает.  Дина подрывается с места, Адель передаёт ей коробку...  Расстегивает недвигающимися пальцами ворот шубы, подснимает её с себя до плеч, заводит волосы на одну сторону..  Пока Дина кладёт коробку на стол, Адель видит перед собой только свои колени.  Она вся внутренне сжимается, под рёбрами стискивает свежестью и новостью страха.  Дина заходит назад, за спину...  Адель закрывает глаза, чувствует лёгкое прикосновение рук к своей шее.  Её мысли мечутся от одной до другой: Дина задушит её этой цепочкой, и на шее останется след, или что у Дины невероятно плавные, заботливые движения.  Такие нежные...  Дина заводит другой конец ожерелья за её шею, Адель чувствует, как ловко Дина возится с застёжкой цепочки...  И тихое защёлкивание.  Дина отходит, и в уши Адель снова врываются все звуки в этом мире.  Улицы, дуновений ветра, машин, людей внизу, скрипнувшего стула, когда Дина села обратно.  Адель делает глубокий вдох носом, широко раскрыв глаза.  Адель поджимает подбородок, смотрит на золото цепочки, красущуюся на тканевых складках бордовой рубашки... Ей приходится поднять голову и отодвинуть её влево так, чтобы Дина ничего не увидела.  Возможно, волнение Адель выдаёт её дрожащий выдох ртом.  Божебожебожебожебоже Этогоейневидно,онанесможетэтогоувидеть,онаневидитмоёлицо.  Сердце быстро бьётся о грудную клетку внутри.  Адель кладёт ладонь на украшение. Делает ещё пару тихих вдохов.  А потом поворачивается к Дине с очаровательной улыбкой на губах.  — Мне очень понравилось. — Её голос, её тон на русском тих, откровенен и интимен. Адель даже не нужно ничего придумывать. Ей более чем понравился подарок. — Спасибо, Дина.  Дина расслабляется на глазах. Волнение сходит не столько с выражения её лица, сколько в виде опустившихся плеч, облегчённой ухмылки, выровненной осанки...  Адель лепит свои губы в такую дугообразную фигуру, что со стороны это может выглядеть как заботливая снисходительность.  Стоит ей подозвать Дину к себе воздушным движением ладони, как Дина тут же придвигается на стуле ближе и ближе...  И это выглядит несуразно и смешно, но в стольких же количествах прелестно и умилительно.  Дина наклоняется вперёд быстрее, чем Адель.  Они целуются, и этот поцелуй как патока — Адель чувствует от него прилив энергии и удовольствия растекающийся по её телу.  С Диной всегда только медовые, пластичные поцелуи.  От странного приступа не остаётся и следа...  Адель просто наслаждается поцелуем, гладит пальцами золотую ребристую цепочку, придерживает Динино лицо за подбородок...  Они отодвигаются, и весь мир снова обрушивается на Адель после влажного расставания губ.  В пазухах носа повисает ненавязчивый парфюм Дины.  Его сладость, как и всегда, оседает на корне языка, и Адель чувствует, как пахнет Дина, даже когда та отодвигается.  Дина радостная. Совершенно.  Счастье искрится в её глазах так правдиво, так искренне.  Боже упаси, так правильно.  На самом деле, Адель долго сомневалась в ней.  Долго думала, что это всё одержимость, что именно одержимость могла затуманить и очернить личность Дины совсем не так, как есть на самом деле.  Но сколько Адель не смотри на Дину, сколько не анализируя её поведение...  Она довольно настоящая.  Почти всегда.  ... Они обе синхронно откидываются спинами о стулья.  Время передышки, так Адель окрестила это у себя в голове.  Она снова берёт в руки бокал с вином, делает пару широких глотков, и оно заканчивается.  Адель с трудом заставляет себя не касаться пальцами ожерелья, хотя оно очень манит одним только ощущением на шее.  Адель старается расслабиться.... Закрытые глаза и откинутая назад голова никак не помогают.  ...  ... Они сидят в тишине довольно долгое время.  Эта тишина комфортная, они будто осторожно разделяют невысказанные мысли друг друга.  Понимают друг друга и общаются друг с другом как единая цепь грибных спор или корневых связей у деревьев.  Это молчание, эти беззвучные языки тел...  Адель не поверит, что только она придаёт им значение.  Дина заканчивает переглядки первой: надевает кепку на голову и встаёт со стула.  В Адель дёргается что-то. Всего на долю секунды.  Будто она боится, что Дина уйдёт, и всё закончится.  Но Дина не уходит.  И Адель заземляется.  Дина подходит к краю крыши, упирается локтями об ограждение.  Адель встаёт следом почти тут же, оставляя плед на стуле и пластиковый бокал с испаринами вина на стенках на краю стола. Адель подходит к Дине чисто из соображений безопасности.  Убедиться насколько крепкий каркас у этого ограждения.  ... Довольно крепкий. — Как дела? — Бросает Адель. Дина мелькает еле заметной тенью ухмылки из-под кепки, а потом её взгляд снова устремляется куда-то вдаль.  Что ж.  И Адель этим займётся.  Внизу ходят маленькие-маленькие люди.  Она любит наблюдать за всем сверху вниз.  Может, дело в том, что она высокая и такая позиция у неё с рождения, как бы это ни звучало, а может, в пошлом «люди такие мелкие сошки и их так легко раздавить».  — Посмотри, какие они маленькие. И беззащитные. — Надо же, Дина будто читает её мысли. Только в другом ключе.  Адель плавает между английским и голландским в своей голове, и не сразу находит и формирует нужные слова на русском.  Всё же, с Диной ей намного приятнее общаться на языке Дины.  Хотя и легче на английском.  — Почему же беззащитные? — Спрашивает Адель, без особого интереса поглядывая вниз. — Они могут за себя постоять.  Дина хмыкает.  — Конечно могут. Но не в каждой ситуации. Не у каждого есть деньги, ресурсы или моральная устойчивость, чтобы противостоять чему-то... тому, что сильнее них и давит сильнее прочего. Неужели ты никогда не сталкивалась с такой ситуацией?  Адель отвлекается от людей внизу и отводит своё внимание на темнеющее небо.  Она задумчиво мычит.  Да, было такое.  Когда она была подростком или совсем-совсем юной и зелёной. Когда к ней приставали в клубе? Нет, она выбила ему зубы чуть позже, так что это немного не то... Когда её первый бизнес-план по улучшению экономической системы одной компании отвергли?... Но и это не то...  О, хм, когда она видела, что делал её дядя с компанией отца?  Когда она это видела и была несовершеннолетней.  Вот тогда она ощущала несправедливость и безысходность одновременно.  С твоим дорогим тебе человеком или, по крайней мере, тем, что осталось от него, с единственной памятью, единственным живым, функционирующим ресурсом, поступают так расточительски....  Как же она тогда злилась, как же выла от отчаяния, как же пыталась переубедить дядю сделать так, а не так.  Да, наверное это то, что имеет ввиду Дина.  — Сталкивалась. — На выдохе отвечает Адель.  — Ну вот. И в таких ситуациях даже деньги не помогают. — Адель вздёргивает уголок губы на заявление Дины. Да, в той ситуации деньги, действительно, не помогли бы ничем. — А большинство людей, у которых нет денег, чтоб решить все свои вопросы, сталкиваются с несправедливостью постоянно. И это пренебрежение.. Со стороны человека власти.. Оо, блин, я случайно подвела к одной истории из моей юности... Рассказать, может?  Дина неловко улыбается и смотрит на Адель. Адель поворачивается на неё в ответ.  Повторяет её улыбку.  — Расскажи.  Дина улыбается, прячется за кепкой.  — Ладно, в общем... Это история о том, почему я вообще решила служить в полиции, почему, типа, это стало моей мечтой... Мне немного неловко это рассказывать, но так как мы здесь... — Дина делает короткую паузу. —  В общем, я-то с детства была довольно боевой девчонкой, чё-то там стремилась всех защитить во дворе физически, и мне даже как вроде нравилось это... Умела выслушивать чужие проблемы, и так далее... Потом, по мере взросления, я, конечно, немного утратила веру в справедливость, ну и у меня пыл чуть поубавился... — Адель снова поворачивается к Дине, и теперь уже не отворачивается. Даже немного придвигается ближе, хотя отлично её слышит... Адель невольно..  заслушивается Диной, её голосом, её речью... Дина тихо прокашливается и продолжает. — У меня ж, короче, отец, ну, уголовник. И примерно до 6 лет я росла и с мамой и с папой, а потом его.. посадили.. в тюрьму, в общем. Но дело не в этом. Мне было 17 на момент той истории, и я уже тогда давно смирилась с тем, что я вообще не могу бороться за какую-то там справедливость, потому что думала, что её в нашем мире находится в очень малом количестве.  И, между прочим, мне было совершенно спокойно тогда жить там, где моралистической симметрии добра и зла не существует. Я думала, что зло всегда перевешивает. Всегда. Что оно ненаказуемо. Я смирилась.  А потом у моей мамы на её работе произошла одна ситуация...  Её обманули жёстко её же работодатели, хотели уволить несправедливо под видом какой-то мутной схемы.. Я с самого начала тогда подумала, что дело плохо, и что всё звучало слишком подозрительно. Под «звучало» я имею ввиду предлог для её увольнения.  И я начала искать информацию в конституции, в Интернете, где только можно. Мы с ней тогда и пришли к выводу о том, что по статье 81 Трудового Кодекса Российс... Короче, не важно. Дело в том, что её хотели обмануть.  И я нашла, что нужно сделать, чтобы предотвратить обман, что можно написать досудебку, ну, досудебную претензию, понимаешь?  Моя мама тогда не захотела копаться в этом всём дерьме...  Она пошла и захотела уволиться по собственному желанию, но прежде чем написать заявление, работодатель предъявил ей...  В общем, её оставили без выплат отпускных и остатка зарплаты, так ещё и заставили штраф платить.  Мама не захотела дальше разбираться – идти в суд, а потом и судиться, – она тогда очень устала, искала новую работу...  Дина делает паузу, глубоко вдыхая ртом.  Адель слушает всю эту увлекательную историю, подперев щёку ладонью и заинтересованно выдвинув нижнюю губу.  Ей интересно, как живут другие люди.  Соответственно и как живёт Дина.  Ей правда интересно.  Кроме того, Адель не чувствует удручающей скуки.  И про отца-уголовника.. Она читала в досье на Дину что-то такое, но не придала этому особое значение. — А я... знаешь что я тогда ощутила, когда узнала обо всём этом? О том, что маму обвинили, выгнали и ничего толком не выплатили? Я.. — Дина жестикулирует. Адель скользит взглядом вслед за её рукой. Ладонь Дины делает круговое движение в воздухе, скользит к груди, пальцы напрягаются, крепко сжимают ткань куртки. — Внутри меня было такое чувство... несправедливости... я так хотела... как-то наказать владельца этой фирмы... Что-то сделать, что-то сказать.. Куда-то заявить. Но мне даже не было 18-и. Я жаждала достичь хоть какой-то правды в этом мире. И я изнутри вся будто... как объяснить... Не знаю, я одновременно была в отчаянии, одновременно разочарована и одновременно... переполнена какой-то внутренней силой. Прям такой... Громоздкой... Не знаю, в тот день я как-будто вернулась к самой себе... В детстве. Когда защищала всех слабых, когда боролась за справедливость...  И тогда я поняла... Окончательно поняла, что ну... Не знаю, что я тогда больше хотела:  Сделать что-то подлое той компании втихую или Стать в будущем тем квалифицированным специалистом, кто действительно бы что-то им сделал.  Кстати, они обанкротились в 2020 году. — Дина тихо усмехается. — А я так и осталась квалифицированным специалистом.  Тем, у кого есть все полномочия помогать беззащитным или обездоленным людям... Такие пироги...  Заканчивает Дина.  Адель видит, как приоткрывается её рот, как она захватывает ртом воздух.  Адель, правда, не понимает, причём тут пироги...  И не понимает, зачем Дина ей это рассказывает. Она выглядит очень честной.  Но единственная проблема её честности... Зачем она раскрыла свои мотивы?  Показать, что доверяет?  Но они близко знакомы крайне мало... Зачем так быстро раскрывать такие тонкие грани своей предыстории?  Адель совершенно не против, без сомнений, конечно.  Но не думает ли Дина, что это может быть слишком опрометчиво?  Доверять Адель так быстро?...  А если отложить в сторону все предрассудки...  Адель понимает Дину.  Понимает, почему она пошла на это.  Поступила на эту специальность.  Понимает, что власть тут не причём.  Власть — это просто сопутствующий её работе бонус.  Неужели Дина действительно хочет помогать? А не... пользоваться, зарабатывать деньги, использовать..?  Сколько... Сколько таких людей Адель встречала в своей жизни?  Если по пальцам можно пересчитать оппонентов, то честность и бескорыстность...  Адель не такая.  Но то, какой является Дина...  Это новое.  Те качества, которые Адель не наблюдала у себя всю свою сознательную жизнь. В силу того, как именно сложился её путь, и в каком месте она родилась. Нет, конечно, Адель встречала бесчисленное количество честных людей. Бескорыстных людей. Добрых людей.  Да мало того, у неё такой образ на публике.  Неважно, что она продаёт оружия, она всегда может сгладить карму перед общественностью в виде помощи сироткам и собачкам с кошечками.  Она столько раз пользовалась, ломала, искореняла бесчисленное количество честных, добрых и бескорыстных людей, что вся её жизнь, весь её социум состоял только из ей подобных. «Злых», как бы могла выразиться Дина.  Так легче справляться, ведь рядом с тобой находятся люди, которых ты можешь предугадать, «злые» планы которых ты можешь раскусить.  В отличии от другого слоя населения этого мира... Дину она... не хочет ломать.  Просто потому что Дина сильная.  Дина ей подобная, только параллельно, антонимично и гиперболизированно.  Дина... не мягкотелая, как те, которых Адель ломала.  В ней есть внутренний стержень.  Такая сила, что, как выразилась сама Дина, довольно громоздка.  Весома.  У Адель под рёбрами схватывает спазмом возбуждения от пронзительного и одновременно спокойного осознания положения вещей. Вот она, настоящая сторона Дины.  Но есть ведь и другая... И эту другую она тоже вытянет из Дины, как вытягивают нейлоновые нити из зажившей рану. Адель еле заметно, так, чтобы Дина не увидела, сжимает и разжимает руку. Потом сжимает снова, так, чтобы маникюр больно впился в ладонь.  Крепче, крепче.  Крепче.  Пока рука не затрясется, Адель не отпускает. — Ммм. — Начинает она. — Ты же... — Адель пытается, чтобы голос звучал нормально, без подрагиваний. — Понимаешь, что не сможешь помочь всем людям на свете?  Дина посмеивается. Адель до последнего не видит её глаза. И не хочет видеть.  — Ну конечно я понимаю. Пока я могу, — Дина выделяет это слово каким-то особым подтекстом. — Помочь тем, кому я могу, я это буду делать. Неважно какие мои ресурсы уйдут на эту помощь. Я хочу этого. Мне приятно делать это.  — Тебе... — Осторожно бормочет Адель. Нет-нет-нет, ей нужно действительно постараться, чтобы сохранить свой обычный тон. Внутри она уже чувствует, как мышцы наливаются свинцом, а ток щиплет спину. — Тебе это приносит личностное удовлетворение... Что ты.. хорошая?  Дина оборачивается на Адель с весьма удивлённым выражением лица.  В её глазах прямо и написан вопрос «Что ты несёшь?» — Я не разделяю себя на хорошую или плохую. Я человек. Как и ты. Как и все люди в этом городе или мире. Мы очень противоречивые, что б ты знала. — Дина поворачивается к Адель в пол оборота и наконец-то смотрит в глаза. Адель ПЫТАЕТСЯСТАРАЕТСЯ не отводить собственные. — Так что отвечая на твой вопрос, я чувствую свою значимость, да, но мне нет нужды подтверждать свою, эмм, ”хорошесть-пригожесть”. Мне этого не нужно.  И она говорит правду.  Адель видит.  Даже с утратой некоторых функций, Адель умеет различать ложь и практикует это умение достаточно часто.  Дина не врёт.  Адель сглатывает скопившуюся слюну внутри рта.  Гортань издаёт звук, язык касается нёба, а губы компонуются в формы быстрее, чем её мозг успевает подумать, что именно нужно сказать: — Мне пора. — Адель наклоняется, рывком целует Дину, упираясь макушкой в козырёк её кепки и сдвигая её в сторону.  Адель соприкасает их губы довольно грубо и твёрдо, но не углубляет поцелуй, а тут же отводит голову назад.  Её глаза бегают по озадаченному лицу Дины.  — Я тебя не кидаю. Мне просто правда надо идти. Спасибо... Спасибо за этот день. Э-э.. — Адель всё ещё наклонена к Дине довольно близко, она сильно сжимает ржавые перила ограждения, и ей совершенно всё равно на частички грязи, зацепившиеся за кожу ладоней. Ей важна она, стоящая напротив, с потрёпанным видом. — Э-то был лучший день за мои последние три года. Пока.  Адель с нечитаемым выражением лица отлипает от перил, разворачивается и резко стучит каблуками до выхода из крыши.  Она рывком дёргает дверь на себя, а прежде чем выйти...  Воздух разрезает звонкий голос Дины издалека.  — Ты же напишешь, как доберёшься до дома?  Нет, не оборачивайся.  Нет-нет-нет, не смотри на неё.  Адель оборачивается, улыбается на прощание и кричит в ответ Дине: — Даа!  Машет рукой, разворачивается и уходит, оставляя дверь на крышу распахнутой.  *** Адель сжимает в пальцах золотое украшение на своей шее, прикусывает губами свернувшуюся в круг змею... Зажмуривает глаза.. Мокрые пряди чёрных волос облепили лоб, щёки, прилипли к шее. Рука скользит до лобка и ниже.  У Адель поджимаются бёдра.  Она сжимает свою руку меж них, водит пальцами внутри себя вниз и вверх...  Лоб скользит по мокрой плитке, теперь Адель крепко прижимается скулой к стене.  Тихий дрожащий стон тонет в душевой гурьбе воды.  Перед тем, как выловить чистейший, очищающий оргазм, представляя Дину, у Адель поджимается низ живота и дрожат колени.  Она кончает с закатанными глазами, белки которых видны из-под дрожащих ресниц.  Только тогда Адель размыкает губы, и цепочка падает обратно на шею. ....  ...... .........