Целуй громче || [Э+Н]

***

      Эндрю болен. Чем-то, что заразнее чумы или оспы. Что действует быстро и незаметно, пока не становится слишком поздно. Иначе как объяснить его одиночество? Никто не выгоняет из стаи здоровых и юных: это не имеет смысла. Каждый, кто может обеспечить своих защитой или едой, достаточно полезен и важен.              Какая-то зараза, которая поселилась слишком глубоко внутри, чтобы излечиться. Она залезла под кожу, срослась с костями и течёт по венам. Наверное, Эндрю был обречён давным-давно, правда, не знал об этом. Теперь знает.              Без стаи любому приходится тяжело, не то что ребёнку. Без неё ты становишься лёгкой добычей, ведь некому прикрыть твою уставшую спину. Другие относятся к одиночкам с презрением: думают, что ты бешеный или что-то похуже. Хотя в его случае, возможно, что это правда.              Эндрю выгнали после того, как он попытался загрызть Дрейка Спира до смерти. Каждый считал своим долгом сказать, мол, «как же так могло случиться?» Дрейк молод, никогда не влезает в перепалки, да и на охоте в луну приносит больше всех. Ходит молва, что Дрейк претендует на место вожака. Никто, конечно, не знает, что скрыто от чужих глаз. Никому не хочется разбираться, особенно когда выбор стоит между Дрейком и оборванцем-подкидышем Эндрю Миньярдом. Кэсс могла лишь плакать, когда его невежливо спровадили. Она не спросила, не удосужилась поговорить с ним. А Эндрю хотел, чтобы она спросила.              С тех недавних пор Эндрю скитается по густому и неприветливому лесу. Чёрт бы их всех побрал. Охотиться одному гораздо сложнее, чем ему представлялось. Жизнь в роли одиночки имеет некоторые положительные стороны, но пока ты голоден, они бессмысленны и никому не нужны.              Эндрю, очевидно, голодает. От этого и шерсть потихоньку редеет, становится менее лощёной, и его человеческое тело страдает гораздо сильнее. Ещё пару месяцев, и про него точно можно будет сказать «заразный» из-за внешнего вида. И он почти может признаться, что ему одиноко. Прошло чуть меньше года с тех пор, как Эндрю в последний раз общался с кем-то.              В детстве кровная мать выкинула его, как слепого котёнка, на произвол судьбы. Эндрю очень повезло, что стая не побрезговала и взяла его. Это было так давно, да и он был слишком мал, чтобы помнить это. Но никто не скрывал, что Эндрю — не их, и лишь случайно к ним попал. Наверное, это должно было стать первым звоночком. Стоило вести себя аккуратнее. Терпеть.              Так что Эндрю полагает, что свойство быть брошенным зашито прямо под его сердцем. Теперь это видно невооружённым глазом, но так хотелось верить… Верить, что он на этой земле не один. Верить, что он может быть частичкой чего-то крупного и сильного.              Жалкий вой вырывается из горла, а потом переходит в скулёж, ещё более жалкий. Аж тошно становится.       Как бы Эндрю хотел, чтобы луна помогла ему. Неужели он заслуживает быть брошенным? Никому не нужным? Наверное, так и есть, раз он не смог пожертвовать своим телом ради возможности быть частью стаи.              И даже с такими тяжёлыми мыслями в лесу стоит оставаться начеку. Даже если Эндрю пока слишком мал, чтобы поймать кого-то крупнее зайца, он достаточно крупен, чтобы его мог поймать кто-то другой.              Прохладная и влажная трава неприятно щекочет босые лапы, создавая ненужный шум. Эндрю бы не стал так беспокойно передвигаться, если бы не такой сильный голод в таком слабом тельце. Возможно, его маленький размер туловища можно использовать как преимущество, но пока он видит в этом только проблему.              Может быть, волки и стаи вообще не для него? Его шерсть причудливо-белого цвета всегда намекала на то, что он другой. Может, ему место среди людей? Людей, которые боятся волков как огня, истребляют их, используют их шерсть ради собственного удовлетворения и делают из неё одежду. Обычные волки не понимают этого в полной мере, но оборотни — более чем.              Есть ли вообще место на этой планете для Эндрю? Жить как волк, которого не принимают и везде считают чужим, или как человек, как часть этой гнилой конструкции, машины, плюющей на всё живое, кроме людей?              Наверное, нет такого места, где он окажется полностью своим. Только будет делать вид, что является таковым, ради собственного выживания. Чем быстрее он осознает, что для него нет полностью подходящего места, тем легче будет.              «Люди не такой уж плохой выбор», — каждый раз перед сном успокаивает себя Эндрю. — «Сразу понятно, чего от них ожидать. Верно?»              Но вовремя осекается. Лес — его родина, место, которое издаёт непрекращающийся зов. Эндрю не может ему сопротивляться, да и не хочет. Земля и воздух здесь особенные, изученные вдоль и поперёк, родные. Если и осталось что-то, что он боится потерять, то это связь. Особенная связь с этим местом, такая, что кажется, будто Эндрю может слышать каждого обитателя и чувствовать каждое растение.              Поэтому он будет бороться за то, чтобы остаться здесь как можно дольше, а потом бегать под луной и слышать, как этот лес живёт. Даже если придётся бороться с самим собой, с голодом и ночной прохладой, когда ему негде укрыться.              Тихий, еле заметный шелест травы, слышимый совсем рядом, заставляет Эндрю свирепо накинуться. Пушистый хорёк явно чувствует свою скорую смерть и брыкается, но волчонок уж точно не упустит такую добычу. Заострённые клыки впиваются в плоть, нежную и милую, которая с таким усердием брыкается.              Эндрю, на самом деле, никогда не любил убивать. Каждый раз, когда стая возвращалась с охоты, его тошнило. Слипшиеся комки шерсти, испачканные в крови, а её запах повсюду. Немного повзрослев, видеть такое стало привычкой, особенно после того, как Эндрю остался один. Ягоды, сладкие и сочные, хоть и приходятся ему по вкусу, но никогда не насыщают достаточно.              Мясо, ещё тёплое, из которого даже не успела вытечь вся кровь, — вот что действительно питательно, что удовлетворяет его потребности хищника.              Когда Эндрю начинает разрывать тушу, уже не он, а голод контролирует тело. Случайно оно превращается в человеческое, даже не до конца, что иногда происходит случайно. Слюна буквально капает с оставшихся после превращения клыков, перемешанная с кровью хорька.              «Приятного аппетита», — шепчет лес.              «Спасибо».              Однако даже во время еды нельзя расслабляться. Точнее, можно, но точно не одиночкам. В стае всегда найдётся тот, кто прикроет твою спину, пока ты занят. Это не случай Эндрю. В прошлый раз его увидел какой-то странный рыжеватый мальчик. Повезло, что у него не было хорошего оружия — только поломанная палка, — да и нападать, похоже, не умел.              Было в нём что-то… Эндрю не понимал, что именно привлекло его внимание. Этот кролик достался ему действительно тяжело, а когда его прервали, чувство ярости просто перевалило через край. Однако Эндрю не собирался нападать первым. Мальчик выглядел как его ровесник, да ещё и без злых намерений. Это не стоило того.       В тот момент хотелось прогнать его, сказать, мол, с какого перепуга ты просто пялишься своими слишком голубыми глазами. Однако Эндрю не мог и слова вымолвить, словно проглотил язык, будто испугался маленького мальчишку, своего ровесника… Страх ужасен и губителен для него, поэтому Эндрю не мог задумываться об этом больше, признавая, что так и не смог избавиться от него.       Страх ли это?       Уже неважно.              Даже несмотря на то, что этой маленькой порции не хватит надолго, запах свежего мяса затуманивает голову. Он гораздо приятнее, чем та запоминающаяся вонь туши, только начинающей разложение, что иногда можно найти в лесу просто брошенную: обычно никто не решается есть падаль. Кроме таких отчаявшихся.              Эндрю обращает внимание на звук чьего-то движения слишком поздно, чтобы хотя бы попробовать избежать нападения. Почти полностью обглоданное тело вылетает из рук, которые в секунду становятся короткими лапами, но это не помогает избавиться от крупного — слишком крупного для своего вида — шакала.              Острые зубы впиваются на этот раз в плоть Эндрю. Неприятное чувство — быть охотником и вдруг стать добычей. Только что умерший хорёк, наверное, жалеет, что не продержался ещё немного, и смеётся со слабого белого волчонка. Шакал, кажется, мечтает разорвать его на куски, так и плещет агрессией. Это не просто жажда добычи, это — ненависть. Эндрю легко распознать её, особенно лёжа под злыми клыками и беспомощно вырываясь.              Лютер.              Трудно не узнать такую фанатичность в простом бою. Раньше Эндрю редко удавалось увидеть его животную форму, потому что тот был идейным и религиозным до чёртиков. «То человеческое, что в нас осталось, гораздо важнее нечисти, зашитой в нас за наши грехи».              «Дядя Лютер, что изменилось?» — так и хочется с ехидством спросить. Эндрю бы так и сделал, но, если честно, он не в том положении.              Однако эта секундная смелость проходит, как только боль прошибает всё тело. Белая шерсть на спине, вероятно, дочерна пачкается в грязи из-за силы, с которой Лютер прижимает его. Шакал не скупится, нанося раны, кровь Эндрю смешивается с кровью хорька, оставшейся на шерсти.              — Теперь я точно убью тебя, нечисть, — Лютер рычит грозно, чувствуя свои силу и превосходство над волчонком.              — Дядя Лютер, — Эндрю обессиленно шипит, — пожалуйста.              И Эндрю действительно молит о спасении. Холодная трава, плотно прижатая к спине, заставляет всё туловище дрожать не только от страха, ужасного и панически выбивающего из лёгких весь воздух, но и от пробирающего холода вместе с влажностью росы. Эндрю брыкается как в последний раз, почти сбивая с себя тяжёлую тушу шакала, но он всё ещё слишком слаб для такого.              Где-то вдали слышится голос кукушки.              «Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?»              На удивление Эндрю, он сбивается со счёта. Его разум отделяется от тела и начинает бродить по мыслям. Он знает, что смерть близка, слишком близка, но кукушка не смеет затихать. Или она только в его голове? Маленькой и глупой головке, ещё слишком юной и неопытной, чтобы сражаться со взрослым.              Была ли его судьба изначально такой? Неужели у него не было шанса повзрослеть, когда-нибудь стать желанным, быть любимым? Должен ли он умирать в одиночку, не прожив даже двенадцати лет и лёжа на грязной земле? От рук Лютера?       Не то чтобы Эндрю на самом деле удивлён из-за этого факта. Нет, ни капли. Такие люди, как он, несут всем только несчастие. Находится с ним в одной стае было увлекательным делом, таким же, как, скажем, сидеть на пороховой бочке, при этом не являясь самоубийцей. Лютер — вожак. За ним идут, и он пока что не окончательно достал всех своим существованием. Хотя, может быть, за это время так и произошло.              Была же какая-то причина.              — Ты постоянно подрывал мой авторитет, дьявольское отродье! — Лютер перестаёт двигаться и теперь просто нависает над ним. — Представляешь, меня сдвинули с места! И это после того, как я избавил всю стаю от такого монстра, как ты. Знаешь, я даже жалею, что ты не убил Дрейка тогда. Возможно, тогда все бы подумали лучше, прежде чем… Делать его новым вожаком!              Лютера действительно… скинули?              — Но если т-ты убьёшь меня, то тебя даже назад не пустят, — Эндрю надеется, что стая где-то неподалёку, и уж тогда они точно услышат запах трупа. Вряд ли кто-то будет раздумывать и вспоминать, кому принадлежит этот запах, верно? А вот сообразить, что от Лютера тоже несёт, — это запросто. У носа оборотней гораздо большая чувствительность, особенно если сравнивать с человеческими.              Эндрю тяжело сглатывает обильно выделяющуюся слюну. Запах его крови уже разнёсся по всей поляне, ой как нехорошо. Эндрю подташнивает не только от травм и боли, но ещё и от самого запаха, который тревожил его с самого рождения. Голова постепенно становится ватной, зрение мутнеет, хотя пока что он ещё может хорошо видеть оскалившуюся морду Лютера.              — Если бы… — шакал держит прямой зрительный контакт. — Если бы они не были рядом… Я бы похоронил тебя здесь заживо. Но знаешь, так даже интереснее. Ты никчёмен. Через месяцок-другой тебя уже всё равно не будет в этом лесу. Не я, так кто-нибудь другой это сделает.              Эндрю резко вдыхает. Он ещё слишком неопытен и глуп для блефа, тем более на грани жизни и смерти… И это всё равно сработало! Облегчение врывается в грудь с неожиданной силой. Даже его попытки выживания без стаи не бесполезны, какими бы они непременно оказались, если бы Эндрю умер прямо сейчас.              Взгляд случайно падает на небо, чистое и безоблачное. Уже выглянула луна, отнюдь не кровавая, а белёсо-молочная, в форме полумесяца. И Эндрю действительно благодарит её за спасение. За то, что он может продолжать радоваться тому немногому, что у него осталось. За то, что у него всё ещё есть возможность порезвиться со всей стаей, когда луна позовёт.              Шакал со злостью спрыгивает с его маленького тельца, полностью грязного и взъерошенного. Эндрю понимает, что его дела плохи, но после такого спасения не может сложить лапы в ожидании смерти. Он сделает всё, что от него зависит. Хотя стоит признать: очень хотелось умереть прямо здесь только назло Лютеру.              Он пытается подняться на лапы, но тело подводит его: Эндрю позорно падает на землю. Под звук смеха, разносившегося по всей округе, он пытается встать снова и снова. В глазах начинает темнеть, а передние лапы вовсе не двигаются.              «Я не заслужил этого», — крутится в голове, резко отяжелевшей и не от мыслей. — «Не заслужил».              Это его последняя мысль, прежде чем полностью истерзанное тело окончательно отключается и перестаёт поддаваться.       

      ***

             Первое, что Эндрю чувствует после тьмы: мягкий матрас вместо обычной травы. На удивление, лежать приятно: как будто он снова оказался дома, каким бы паршивым тот ни был. Чуткий нюх слышит едва различимые запахи, перемешанные между собой так плотно, что уже и не разберёшь. Лёгкий ветерок ерошит белую шёрстку, будто гладит, медленно и нежно.              И только после осознания всех этих фактов к Эндрю приходит понимание: его кто-то забрал. С трудом тяжёлые веки поддаются, и глаза наконец открываются со страхом. В груди, конечно, зарождается надежда. Может быть, какая-то добрая семья забрала его и теперь приручит.              Но потом Эндрю принюхивается сильнее, чуть помотав вытянутым носом. Где-то в доме явно есть другие оборотни, к бабке не ходи. Это делает ситуацию ещё более сложной, но Эндрю заметно расслабляется, когда понимает, что не помнит ни один из запахов. Это точно не его прошлая стая, да и запаха Лютера точно нет.              Он позволяет себе до абсурдного дурную мысль. Остаться. Будто каждый в этом чёртовом лесу не попытался убить Эндрю. Будто с ним может случиться что-то хорошее. На секунду Эндрю позволяет себе задуматься об этом серьёзно.              Хотя в первую очередь стоит встретиться с обитателями этого милого, явно давно обжитого пристанища. Он полностью осматривает комнату, которая оказывается такой же, как и на первый взгляд: похожей на дом. Эндрю же лежит на настоящей кровати! Такого не происходило с ним уже давно, ровно с тех пор, как его выгнали.              Эндрю пытается встать, но острая боль пронзает всё его небольшое тельце, заставляя тут же плюхнуться обратно. Видимо, поход к остальным жильцам откладывается, хотя он сомневается, что надолго. Если нюх всё-таки не подводит, остальные здесь тоже оборотни, а значит, скоро заметят его изменившийся запах, даже в человеческом теле.              Пока у него есть ещё какое-то количество времени для того, чтобы полностью прийти в себя. Однако на этой кровати сон так сладко манит, а Эндрю слишком слаб, чтобы сопротивляться.              Эндрю уже так сильно хочет остаться здесь, даже если его мучает голод, даже если страшно. Хотя вряд ли это желание волнует кого-либо.