Целуй громче || [Э+Н]

***

      Нил плюхается на землю. Прикрывая глаза, он откидывается на широкий ствол и переводит дыхание. Ноги неприятно ноют, а оружие на плече давит так сильно, что кажется, что ещё немного, и его пригвоздит к земле. Он уже несколько часов бесцельно бродит по лесу и делает вид, что отстреливает живность. Благо, отец, как только Нилу исполнилось восемнадцать, стал часто разрешать отделяться и охотиться самостоятельно. Хотя потом ещё сутки выедает ему плешь за то, что тот, как обычно, возвращается без добычи.       Нил мог бы ради приличия, только для отвода глаз, поймать хотя бы одного зайца, как доказательство отцу, что он не такой уж и нерадивый охотник. Но время ещё есть, а желания направлять ружьё на беззащитного зайца всё не появляется.       Решая подумать, что делать и как вновь выносить крики отца, Нил выбирает самое приятное из всей охоты: он уходит к своему излюбленному месту, где может расслабиться и просто посидеть наедине с собой. К огромному дубу, к которому отец почему-то никогда не ходит. Потому именно это место всегда ассоциируется у Нила со спокойствием. Ведь даже если он будет бродить один где-нибудь в лесу, он не сможет до конца расслабиться. Потому что в любой момент его может нагнать отец.       Нил опускает плечи, расслабляясь под лучами пробивающегося сквозь густые ветви солнца, и нащупывает ножечек в кармане. Выдвигая лезвие, он оборачивается к стволу дерева и приветственно улыбается ему.       Легко проходясь подушечками пальцев по коре, Нил пару мгновений выискивает взглядом свои рисунки. С удовольствием отмечает, как красиво смотрятся новые отметины на излюбленном дереве. Его след в этом огромном лесу. Увековеченное напоминание о том, что какой-то такой Нил когда-то существовал здесь, рисовал вместо того, чтобы охотиться вместе со своим кровожадным отцом.       Он не виноват, что, оказывается, рисовать на дереве — это увлекательно. И пускай всякий раз, когда лезвие вонзается в кору, Нил почти наяву слышит, как отец орёт на него за то, что тот вредит природе. Но в ответ лишь ехидно ухмыляется и успокаивает своё мимолётное беспокойство тем, что, по крайней мере, он не проливает чью-то кровь.       Прикусывая краешек губы, Нил кончиками пальцев нащупывает свой начатый в прошлый раз рисунок — нелепо, нечётко выведенная рыба. На днях он пытался изобразить реку, в которой обычно рыбачит. Но вышло крайне плохо, так что решил, что нарисует хотя бы рыбу.       Нил почти касается ножом дерева, но осекается, замечая, что на его олене, что он рисовал пару недель назад, теперь красуется что-то очень похожее на гриб. Прямо между рогов. Нил хмурится, пытаясь вспомнить, вырезал ли он нечто такое, но не находит в воспоминаниях ничего похожего.       Он прикусывает щёку изнутри и чуть огибает ствол, чтобы рассмотреть другие свои художества. И, обнаруживая, что у его неровно нарисованного цветка теперь имеются глаза и кривая улыбочка, Нил замирает. Он несколько раз моргает, пытаясь избавиться от наваждения. Но изменения никуда не деваются, отчего Нил поражённо выдыхает. Растерянность смешивается с интересом.       Потому, крепче сжимая в руке нож, он быстро вырисовывает простое «ты кто?» рядом со своим испорченным оленем. Нил быстро оглядывается, словно вот-вот поймает того, кто позарился на его дерево, на его увлечение. Будто бы этот кто-то и вправду может сидеть где-то рядом и караулить, как Нил расстраивается, что его рисунки теперь с какими-то ненужными дополнениями.       Ответ на свой вопрос Нил получает спустя два дня. Два дня, наполненные размышлениями о том, кто мог облюбовать этот дуб так же, как и он. Два дня, полные неуверенности, что этот кто-то вообще соизволит ответить.       Но когда Нил обнаруживает словно издевающееся над ним «а ты?» рядом со своим вопросом, он не может сдержать возмущённого выдоха. Почерк неизвестного наглеца кривой, едва понятный. Его надпись кажется глубже, будто бы тот вовсе не жалеет дерево, когда вонзает лезвие.       Нил думает всего мгновение, а после заключает свой вопрос в круг, несколько раз проходясь ножом по контуру. Рядом Нил выцарапывает два восклицательных знака и, теряя всякое желание рисовать, просто остаётся у дерева. И если он тратит время на то, что оглядывается и ожидает чего-то, то это абсолютно неважно. Точно так же, как и то, что в итоге ему не удаётся расслабиться.       Две глубокие идиотские полоски, подчёркивающие вопрос его неизвестного собеседника, встречают Нила в следующий раз. А рядом красуется перевёрнутый вопросительный знак. Потому, чувствуя, как закипает, он быстро, чересчур раздражённо корябает рядом:       /Не трогай моё дерево/       И зачёркивает вопрос незнакомца, пытаясь переубедить себя, что ему это всё не так уж и интересно. Нил быстро вырезает зайца, которого должен будет поймать через пару часов, чтобы принести отцу. И уходит. И даже если в процессе охоты он возвращается пару раз к дереву, надеясь уже увидеть ответ, то это лишь потому, что это впервые, когда кто-то, помимо отца, разговаривает с ним. Даже если таким нелепым способом, даже если кто-то смеет трогать его дерево.       /Вкусный?/ — кривая и немного непонятная надпись встречает Нила в другой раз. Ровно через сутки. Слишком грубая, слишком похожая на издёвку, она теперь красуется рядом с недавно выцарапанным зайцем, из ушей которого теперь растут точно такие же грибы, как и у оленя.       /Хватит портить./ — в ответ пишет Нил, слегка усмехаясь, когда раздражённо поджатые губы вдруг изгибаются в лёгкой улыбке.       Он отсаживается от дерева, чтобы оценить, насколько сильно теперь кора пестрит разнообразием неровных надписей и рисунков. И это кажется Нилу очаровательным, чересчур милым, отчего в груди приятно щекочет. А от мысли, что где-то здесь, в лесу, есть кто-то, кто знает о его дереве, кто-то, кто ведёт с ним такую глупую переписку, даже не зная, что такое мимолётное событие будоражит Нила, в животе растекается что-то тёплое. Будто он залпом выпил слегка остывший чай с утреца.       «Наверное, это кто-то из дома Ваймака», — думает Нил, когда с трудом заставляет себя уйти оттуда.       Он несколько раз оборачивается, словно действительно верит, что этот некто выскочит из своего укрытия, как только Нил отойдёт чуть дальше. Честно, Нилу этого ужасно хотелось бы — увидеть того, кто чуточку разбавляет его скучную, каждый день одинаковую жизнь. Вероятно, ему всё же стоит наведаться в дом Дэвида Ваймака, хотя отец, пускай и стараясь этого не показывать, абсолютно против, чтобы Нил имел с тем домом какие-либо связи. Это столь лицемерно, что Нил несколько раз чуть ли не высказывает отцу, что тому тогда не стоит во всю облизывать бывшего друга, когда они встречаются. Потому что как только они оказываются вдвоём, то Нил уже не может заткнуть поток грязи, льющийся из гнилого рта отца.       Он не знает, по какой причине Дэвид и его отец перестали тесно общаться. И общались ли, если честно, они на самом деле или нет. Но, по словам отца, когда-то Дэвид Ваймак был его лучшим другом. В любом случае, Нил почти уверен, что причина, по которой отец старается в лишний раз не соваться к Дэвиду, целиком и полностью в нём. Будь воля Нила, и он сам прекратил бы всякое общение с Натаном.       /Ты портишь/ — новое послание обнаруживает Нил днём позже.       Он прикусывает губу и рядом выцарапывает крупное:       /Оставь!/       А следом вырисовывает что-то на подобии злобного выражения лица. Он несколько раз проходится лезвием по хмуро сведённым бровям на рожице, чувствуя, как на губах играет улыбка. Нил почти усмехается сам себе, когда ловит себя на мысли, что ему хочется поскорее уйти домой, чтобы вернуться сюда завтра. Ведь теперь, всего за несколько дней, это стало тем, что Нил с нетерпением ждёт, как только открывает глаза. Кажется, такая мелочь настолько скрашивает жизнь Нила, что он почти не обращает внимание на отца.       На следующий день Нил ловит себя на том, что хихикает сам себе, когда рядом со своей злобной рожицей он находит чётко выцарапанное лицо, что очень похоже, что смеётся над ним. Безо всякой былой злости и раздражения, Нил, трепетно проводя пальцами по новому рисунку, рядом оставляет простое «найду» и спешит покинуть своё любимое место.       Два вопросительных знака, что-то очень похожее на кривой глаз и уже более аккуратное «меня» — вот что встречает Нила на коре в другой день. Он прикусывает губы и оглядывается. Желание посмотреть на того, кто это всё делает, становится таким сильным, что почти обжигает Нила изнутри.       Нетерпеливость подначивает его оставлять надписи быстрее. Отчего те выходят всё более кривыми и нечёткими. Он не придумывает ничего лучше, чем просто написать «да». Нил ещё несколько минут глупо впирает взглядом в ствол дерева, чувствуя, что желает написать что-то такое, что заставит неизвестно посмеяться и дать ему ещё один ответ. Нил не должен позволить этому прекратиться.       И тем не менее, даже несмотря на то, что Нил так ничего больше и не выцарапывает, собеседник всё равно отвечает ему:       /Пробуй/              Два перевёрнутых восклицательных знака заставляют Нила улыбнуться, а когда цепляется взглядом за жалкую попытку повторить его рыбу, он, не сдерживаясь, смеётся. И подрисовывает ей на голове гриб, точно такой же, какой рисует его прекрасный незнакомец.       /Ты кто?/ — снова пытается Нил, закусывая губу. Он несколько мгновений просто смотрит на свою надпись и чувствует, как сердце бьётся в груди от предвкушения. Словно если он так просидит ещё немного, то имя собеседника само собой появится на коре.       Ответ уже по обыкновению ждёт Нила на следующий день:       /А ты?/       Он вновь оглядывается и, не сдерживая улыбки, царапает чёткое, яркое:       /Выходи/       Он несколько раз проходится лезвием по надписи, чтобы та не затерялась среди других каракулей. Трепетно проходясь пальцами по рисункам незнакомца, Нил вновь самопроизвольно хихикает, чувствуя себя чуточку странно. Словно эта переписка продолжается годами, а тот, кто заставляет Нила каждое утро почти подскакивать с кровати, до боли знаком ему.       Кажется, Нил даже может нарисовать его образ. И у себя в голове, и на коре. И если он похож на того волчонка, которого Нил видел много лет назад, то ему вовсе не стыдно. Не стыдно за своё желание, чтобы это оказался он. Живой.       Одно заставляет Нила отмести абсолютно невозможную догадку, что это мог бы быть старый знакомый. Это то, что волки не умеют писать и читать.       В ответ на своё смелое «выходи» Нил ничего не получает. Его знакомый лишь рисует какую-то кривую морду с клыками и ушами. Могло бы быть похоже на волка, и Нил решает, что это он и есть. Даже если это не так. Он подрисовывает тому шляпу и вновь косится на свою последнюю надпись.       Вероятно, это могло спугнуть его новоиспечённого друга, потому что больше посланий он не оставляет, и не отвечает на слова Нила. И, с лёгким ощущением разочарования в груди, что неприятно обжигает его изнутри, Нил смиренно продолжает рисовать всякие глупости.       Каждый день он замечает дополнения к своим рисункам. И пускай их диалог обрывается, Нил всё равно находит утешение в том, что незнакомец всё равно продолжает приходить к дереву и оставлять новые рисуночки рядом с его. Кажется, Нил согласен и на такой разговор. Даже если это трудно назвать разговором. Всяко лучше, чем болтать с отцом.

***

      — Всё готово? — спрашивает отец, хотя Нил прекрасно знает, что нет нужды отвечать ему. — Всё готово.       Тот довольно усмехается сам себе, пока Нил старается не смотреть на Натана. Нет желания видеть эти кровожадные глаза, что сегодня горят особенно ярко. Ведь сегодня, отец точно знает, от его рук погибнет множество волков. Неважно, будут ли это настоящие оборотни или самые обычные волки. В этот день Натану абсолютно плевать, в кого стрелять. Хотя, если честно, ему всё равно и в любой другой день.       Нил старается не участвовать во всем этом, но прекрасно понимает, что не имеет на это права. Отказаться нельзя, иначе следующим, кому прилетит пуля в лоб, окажется уже он. Ведь как такое возможно, чтобы сын охотника отсиживался в такой знаменательный день — полнолуние.       Из месяца в месяц Нилу приходится строить из себя идеального сына, что с удовольствием проводит всю ночь за охотой вместе с любимым отцом, который просто пылает от мысли, что сегодня лес утонет в крови оборотней.       Нил косится на то, как Натан начинает любовно натирать своё ружьё, не прекращая во всю жутко улыбаться. Где-то в животе неприятно тянет от мысли, что с таким же выражением лица отец наказывает Нила за любую оплошность. С таким же удовольствием рассекает ему спину пряжкой ремня. Этот мужчина никогда не был способен на нежность, но, кажется, с каждым годом Натан становится всё более жестоким и забывается, что Нил — его сын. Порою Нилу кажется, что тот с лёгкостью убил бы и его, если бы отец окончательно разочаровался в нём.       — Нужно сходить к нашим соседям, — вскользь вспоминает отец, на что Нил согласно мычит и находит себе занятие: делая вид, что проверяет ловушки, которые предстоит ему расставить, Нил аккуратно подрезает в нужных местах, раскручивает детальки, надеясь, что в капканы попадёт как можно меньше невинных животных. — Предупредить, что сегодня будет шумно, и чтобы не высовывались.       — Каждый месяц же так, — сухо бросает Нил, незаметно для отца доставая большую часть патронов, и прячет её в свой карман. — Знают уже, что сегодня за день.       — Да кто ж знает, что у них в головах? — фыркает Натан и смотрит на Нила, отчего тот осекается и принимается рассматривать своё ружьё. — Странные они. Хотя Дэвид неплохой мужчина. Просто семья у них огромная, так и ещё одного себе взяли. Не пойму всё никак таких людей — что им будет с их доброты? Что, в раю по головке погладят? За то, что при жизни жрать нечего, потому что в голову взбрело собирать сирот и растить их в доме размером метр на метр?       Нил неопределённо мычит, решая не соглашаться, но и не перечить отцу. Тот любит рассуждать вслух, порою чересчур брюзжит, но Нил научился пропускать мимо ушей всё ненужное. Как и сейчас. Ему нет нужды знать, что думает отец о людях, что живут себе спокойно на окраине леса. Живут в неплохом доме, большой семьёй и, скорее всего, счастливы. Немного таких, что, как и они с отцом, нашли себе пристанище в лесу. Но Дэвид Ваймак с его семьёй — вроде фермеров, что выращивают на своём небольшом поле овощи, а после продают в городе.       Нилу приходилось встречаться с Дэвидом всего раз. Мимолётно, когда отец прихватил его с собой к их дому, чтобы было легче вдвоём тащить тушку лося. Натан радушно поделился добычей с какими-никакими соседями, выставляя себя щедрым человеком, к которому в случае чего можно обратиться. Но Нил-то знал, что не в доброте отца было дело, а в том, что мясо начало потихоньку тухнуть, а выбрасывать такой улов Натану было чересчур жаль. Всё-таки всего, что он ловит, всей дичи оказывается для них двоих слишком много. Но Нил давно понял, что отец его чертовски жадный человек. Кровожадный.       Тогда Нил особо не обратил внимание ни на мужчину с добрыми глазами, что открыл им дверь, ни на ораву детей примерно его возраста. Всё, на чём он сфокусировался, — это то, как сильно пахло свежеиспечёнными блинчиками. Пока отец разговаривал с хозяином дома, Нил во всю пытался заглянуть за его спину. Рот наполнялся слюной, а живот предательски крутило от голода, хотя перед выходом он съел огромный шмат мяса.       Нил плохо помнит, но отчего-то ему показалось, что точно так же пахло на кухне мамы. Что её руки всегда были словно чуточку перепачканы маслом, а на столе, до куда Нилу невозможно было дотянуться, всегда стояла тарелка с блинами. Возможно, ему всего лишь хотелось тогда в это поверить. А уходить оказалось чересчур сложно. Хотелось всего-то попросить один.       Позже дома он попросил папу приготовить блинчики для него. Но в ответ получил лишь странный взгляд и грубое замечание, что у них есть мясо и нечего питаться всякой ерундой.       — Две женщины там у него, — чуть ли не с отвращением опять выплёвывает отец. — И ни одного родного ребёнка. Все подобранные замухрышки. А мог бы оприходовать хотя бы одну из них. А лучше уж сразу двоих. Хотя готов поспорить, что он каждую ночь меняет одну на другую.       Неприятное посмеивание отца вынуждает Нила поджать губы, чтобы не скривить лицо. Иначе, заметь это Натан, то точно стал бы задавать кучу ненужных вопросов, а после, как и всегда, взбесился бы за то, что Нил отчего-то куксится или неправильно выражает свои эмоции перед отцом.       Нил в ответ лишь тихо усмехается, зная, что временами стоит давать хоть какую-то реакцию. Полное игнорирование отец тоже не любит. Вероятно, даже сильнее, чем если Нил проявляет интерес и задаёт вопросы. Никогда не удавалось поймать ту грань, когда стоит замолчать, а когда продолжить с отцом разговор.       — Возьми с собой ножи, — меняет тему Натан и кладёт на стол перед Нилом перочинный ножичек. — Они третий день уже бешеные ходят. А сегодня точно стоит вооружиться до зубов.       — Зачем нам тогда каждый раз лезть, когда они себя не контролируют? — вопрос срывается с губ Нила быстрее, чем он успевает себя остановить. Замирая, он бросает взгляд на отца, а затем на выдохе продолжает, решая, что всё равно уже терять нечего. — Почему нам лучше не спрятаться дома и не переждать, когда они переживут эту ночь? В прошлый раз тебе прогрызли бок, а до этого они загнали нас в угол и едва ли не загрызли в том овраге. Нас двое, а их целая стая. И, может, не одна.       Нил понимает, что задерживает дыхание и так и не сдвигается с места, только тогда, когда лёгкие начинает неприятно саднить. Он не поднимает взгляд на отца, а тот отчего-то чересчур долго молчит, хотя обычно прерывает дальнейшие размышления Нила на подобные темы быстрее, чем тот успевает сказать «почему».       Нил сглатывает, когда тишина начинает давить на его плечи. Он несмело отрывает взгляд от своего ружья и косится на отца, тут же натыкаясь на его суровые глаза. Натан смотрит на Нила в упор, сильно сжимая челюсти, отчего его лицо выглядит ещё более устрашающим. Но тот не хватает его за шкирку, не начинает трепать за волосы и даже не кричит. И это, если честно, пугает Нила сильнее, отчего он отшатывается от отца подальше и открывает рот, чтобы извиниться за глупый вопрос. Но Натан неожиданно расплывается в хищной улыбке и, щёлкая складным ножом, выставляет лезвие перед Нилом. Он облизывает губы, а затем шипит, заставляя Нила покрываться мурашками от его тона:       — Потому что когда, если не сегодня, они все вылезают наружу и показывают своё истинное обличие? — Нил кивает, чувствуя, что это движение даётся ему с трудом, а отец вдруг подходит ближе, почти вжимая в рядом стоящий стол. — Если ты перестанешь вечно промазывать, Нил, то нас двоих вполне хватит, чтобы убить сегодня как можно больше тварей.       Нил вновь глупо кивает, а дыхание неприятно застревает в горле от подступающего страха. Взгляд, которым отец смотрит на него, всегда вызывает у него желание забиться под кровать, лишь бы не видеть его. Лишь бы не видеть, как лицо, что так похоже на его собственное, искажается ненавистью и жесткостью. Нил не хочет однажды увидеть точно такое же выражение лица где-нибудь в отражении. Большего всего на свете он боится оказаться таким же, как Натан. Даже плевать, если он не доживёт до его возраста, ведь, кажется, велика вероятность, что его однажды либо загрызут, либо отец собственноручно придушит непутёвого его.       В слова его Нил не верит. В то, что их вполне достаточно против целой стаи оборотней, — глупость, которую Нил никогда не понимал. Самоуверенность отца временами подкидывает ему образы, как их трупы обгладывают животные. Жестокость Натана идёт рука об руку с его наивной верой в собственную неубиваемость. Но, кажется, отец вовсе не понимает, что он никакой не великий охотник, а всего-навсего заигравшийся человек. Всегда казалось странным, что Нил, будучи совсем ребёнком, понял, что отец всего лишь поехавший фанатик. На самом деле за годы, что они живут вместе, Нил видел и слышал лишь примерно о десяти убитых оборотнях.       Натан резко толкает что-то в грудь Нила, выбивая из него задушенный хрип и вынуждая разорвать зрительный контакт. Как только он выбирается из плена кровожадных глаз отца, Нил понимает, что дышать становится заметно легче. Он придерживает то, что вручает ему отец, и, рассматривая, понимает, что это. Пули.       — Не бойся, сынок, — обманчиво нежно проговаривает Натан. Нил не верит ни на грамм в искренность его голоса. — Папа будет с тобой. И если что-то случится, то главное попасть в голову. Уж папа точно пристрелит парочку, даже если ты опять струсишь.       Натан сжимает плечо Нила, легко похлопывая пару раз, прежде чем отпустить. Нил вновь запоздало кивает и чувствует, как начинает неприятно тянуть в его животе, скручиваясь. Кажется, ещё немного, и его начнёт тошнить от тона отца. Нежность — последнее, во что поверит Нил. Уж лучше бы тот кричал на него.       — Выдвигаемся, — сообщает Натан, и Нил с трудом заставляет себя двигаться.       Он прячет пули в карман, туда же, где уже лежат те, которые он своровал у отца. Вес неприятно тянет, напоминая ему, что сегодня будет происходить.       Они уходят из дома, когда отец ещё раз или два проверяет своё ружьё. На улице становится темнее и холоднее. Ветви деревьев скрипят на ветру, словно предупреждая о чём-то. Нил не смотрит на небо, чтобы не увидеть луну. Он боится, что она выйдет и окрасит лес в свой серебристый цвет, а оборотни выйдут из своих укрытий. Всё это должно произойти сегодня ночью, и Нил ничего не может с этим поделать.       По дороге отец устанавливает ловушки, бросая Нилу через плечо редкие указания. Честно, Нил теряет себя ещё на половине пути, когда мысли начинают крутиться лишь вокруг одного осознания — он боится. Нил не стыдится признавать, что ему чертовски страшно каждый месяц, когда лес словно начинает жить другой жизнью, выпуская потерявших контроль из-за полной луны оборотней. Ни серебряные пули, ни самоуверенность отца не успокаивает Нила. Он уже несколько раз глядел в глаза загнавших его в угол волков, которые явно собирались перегрызть ему глотку. И даже в такие моменты у Нила не хватало духу нажать на курок.       — Эй, Ваймак! — громко рявкает отец, начиная бесцеремонно колотить в закрытую дверь домика «соседей».       Нил выдыхает, оглядываясь, когда ему кажется, что он слышит шум среди деревьев. Присматриваясь, он осознает, что лес потихоньку оживает. Возможно, отец прав, и потому стоит предупредить Дэвида Ваймака с его семьёй о сегодняшнем дне.       Натан снова стучит в дверь и чертыхается, что ему долго не открывают. И только тогда Нил замечает, что вечно шумный дом сегодня на удивление спокоен. Словно там никого нет, что, по словам отца, редкость.       Отец зовёт вновь, кажется, теряя всякое терпение и раздражаясь. Но дверь вдруг распахивается, являя на пороге заметно повзрослевшего за те годы, что Нил не видел его, мужчину. Дэвид Ваймак без своей так чётко запомнившейся Нилу улыбки осматривает его с ног до головы. Выглядит так, словно только проснулся и даже не взглянул на себя в зеркало: растрёпанные, торчащие в разные стороны волосы; набекрень надетая майка и замасленные глаза.       Тот, кажется, не успевает осознать, кто нарушил их покой, когда отец, расплываясь в своей наигранно дружелюбной улыбке, сообщает:       — Сегодня полнолуние, мужик. Так что не вылезайте сегодня от греха подальше. Будет жалко, если перегрызут кого-то из твоих замечательных детей.       Ваймак запоздало моргает, а затем, бросая на Нила быстрый взгляд, слегка рычащим голосом отвечает Натану:       — Опять ты со своими сказками, Натан. Оборотни, оборотни, — устало выдыхает он. — Сколько живём здесь — никого так и не видели. Мочишь волков и…       — Я предупредил! — вдруг резко рявкает отец, сжимая челюсти и, разворачиваясь, показывает Нилу знак, чтобы тот следовал за ним. — Потому и не видите вы их. Потому что я хорошо делаю свою работу. И всё-таки держи своих отпрысков сегодня дома. Дети — это ведь счастье. Будет очень грустно, если ваша семья поредеет.       Натан не дожидается ответа, будто бы обидевшись, рявкает Нилу нетерпеливое, чересчур грубое «пошли» и направляется прочь. Нил тяжело выдыхает и бросает быстрый взгляд через плечо на отца, а после собирается посмотреть на Дэвида, чтобы попрощаться с ним. Тот, вероятно, не помнит его, но абсолютно плевать.       На мужчину он так и не смотрит. Цепляясь за движение за его спиной, Нил на мгновение осекается, когда, кажется, замечает жёлтую вспышку в глубине дома. Кажется, это что-то приближается, но Ваймак вдруг сдвигается, закрывая собой весь обзор, и прокашливается. Нил отмирает и, поднимая взгляд на, кажется, раздражённого мужчину, пытается найти слова, что стоит сказать. Извиниться, попрощаться, спросить, помнит ли он его. Но, открывая рот, Нил так и не издает и звука, потому что отец нетерпеливо рявкает:       — Нил!       И Нил не смеет ослушаться. Не тогда, когда различает в голосе отца те нотки, которые после превращаются в длительный крик, что обязательно сопровождается ударами по спине. Поджимая губы, он наспех кивает Дэвиду, решая, что тот сам решит, как это воспринимать, и направляется к отцу.       Только отойдя от дома, Нил осознаёт, что его сердце стучит чересчур быстро, но это не похоже на страх. В груди приятно щекочет, словно он катится в овраг, потеряв всякий контроль. Но это вовсе не пугает его. Напротив, Нил отчего-то на мгновение думает, что с удовольствием летел бы дальше, если это будет заставлять его испытывать это приятное, пускай и не до конца понятное, ощущение.       Подзатыльник отца отрезвляет. Нил почти спотыкается, когда удар приходится по голове. И все чувства в груди гаснут, сменяясь лишь обречённым пониманием, что стоит быть покорным. Чтобы пули отца не нашли место где-нибудь в теле Нила.       — Сказал же — быстрее! Что ты там застрял? — явно разозлённо шипит Натан и, ускоряясь, обгоняет Нила. — Иногда я думаю, что ты точно ненормальный. Тупой, необучаемый и постоянно ворон считаешь, молчишь! Говорил же Мэри, что не нужно переезжать в город. Родился отсталый.       Нил поджимает губы, чтобы сдержаться и не рявкнуть в ответ. За упоминание матери, за то, что Натан сам убил в Ниле всякое желание говорить с ним. Но только прикусывает язык, наплевав на то, что чувствует, как слова рвутся наружу, опаляя его рот. В этом просто нет никакого смысла. Натан не услышит его. А палок в лесу слишком много. Спина ещё помнит последние удары.       Луна поднимается высоко в небо. Неизбежно, как бы не хотелось Нилу, чтобы этого не случалось. И лес выпускает своё потаённое, о чём почти сразу даёт знать: пронзительный, холодящий душу вой слышится с нескольких сторон. И даже понимая, что оборотни неблизко, Нил всё равно чувствует себя загнанным в угол.       Огромный лес вдруг начинает казаться малюсеньким местом, в котором невозможно спрятаться. Воздух заметно холодеет, так же, как и в груди Нила. Пальцы почти немеют то ли от страха, то ли от разыгравшегося ветра. А серебряное свечение луны, которым та окрашивает деревья да кусты, кажется Нилу устрашающим. Особенно, когда перед глазами мелькают картинки, как на подсвеченный куст будет брызгать чужая кровь.       Отец бросает радостное «охота начинается» и, трепля волосы Нила, довольно смеётся. А Нил даёт себе несколько мгновений на то, чтобы вспомнить, как двигаться. Оказывается, слишком сложно оторвать приросшие к земле ноги. Но очередной ужасающий вой голодного волка действует на Нила сильнее, чем удар отца.       Он срывается с места и, как они и договаривались с Натаном, расходятся в разные стороны. Не слишком далеко, как выразился отец, чтобы не топтать друг другу пятки, но быть в поле зрения друг друга. И, честно, присутствие отца ещё никогда не отдавалось такой воодушевляющей радостью в груди Нила, как сейчас.       Дрожащими руками Нил на бегу спешно запихивает пули в магазин своего охотничьего ружья. Он осматривает изменившийся лес, чтобы найти себе укрытие, и уже чувствует, как заходится его сердце. Горло сдавливают тиски, что не дают ему нормально выдохнуть. Несколько серебряных пуль падают под ноги, за что отец точно высек бы его, но всё, о чём думает Нил, — нужно прятаться. Главное в его охоте — это скрыться так хорошо, чтобы ни один монстр не смог достать его. И не заставил Нила нажать на курок.       Первый выстрел звучит через, по ощущениям, полчаса. Жалобный скулёж вынуждает Нила прижаться к стволу дерева сильнее. Но когда нога чуть соскальзывает с ветки, на которую он взобрался, Нил решает больше не двигаться. Он закусывает губу и, прижимая к груди ружьё, крепко сжимая в своих пальцах, Нил начинает прислушиваться.       Торопливые шаги, хруст сухих веток. Скрип деревьев на ветру и радостные возгласы отца, который вновь и вновь стреляет. Всё это эхом отдаётся в ушах Нила, глохнет за стуком сердца. Он сглатывает и, чувствуя, как потеют ладошки, перехватывает оружие. Поднимая взгляд к луне, Нил мысленно просит эту ночь поскорее закончиться.       Но ночь только началась. А Нилу уже чертовски холодно. Дрожь никак не унимается, а стук собственных зубов друг об друга легко воспринимается им как угроза. Нил почти решает, что это чьи-то клыки дробят кости, но вовремя осознает, что единственный шум исходит от него.       Ветер резким порывом проносится мимо, пока, кажется, ветка под Нилом чуть качается. Но, стоит осознать, что остальные звуки подозрительно стихают, Нил косится вниз. Прислушиваясь, он больше не слышит отца. Нет никаких шагов, а непрекращающийся вой теперь кажется всего лишь воображением Нила.       Он бы поверил, что это конец, что всё закончилось так быстро, если бы был помладше. Но теперь Нил прекрасно знает, что это не к добру. В прошлый раз, когда так всё затихло, он нашёл отца окружённого волками.       Беспокойство неприятно отзывается в животе, стягиваясь в тугой узел. Где-то в глубине его мыслей звучит, что отец сам справится. Но что-то подначивает Нила свеситься с ветки и спрыгнуть со своего безопасного укрытия. Резво оборачиваясь, прижимая ружьё крепче к груди, он надеется не наткнуться ни на кого. А затем старается вспомнить, в каком направлении уходил отец, чтобы кинуться ему на помощь.       Ведь погибни он, и Нил останется совсем один. Лучше быть с ним, чем возвращаться в ледяные стены дома, где и без того нет ни капли уюта.       Нил сжимает зубы, сводит брови к переносице и на нетвёрдых ногах направляется туда, где слышал отца в последний раз. Он почти чувствует себя таким же диким зверем, на коих они и охотятся, пока выслушивает каждый шорох, готовясь, если что, бежать. Верно, бежать. В этой охоте такая тактика у Нила.       Резкий хруст, а после шорох кустов вынуждает его замереть. Затаив дыхание, Нил словно старается слиться с лесом, но ноги сами начинают делать мелкие шаги назад. Он сглатывает, открывая рот, чтобы позвать отца, но замирает, когда сквозь тёмные ветви замечает свечение. Два ярких жёлтых глаза, что смотрят прямо на него. В свете луны сверкает оскал зверя, но вокруг такая темень, что Нил надеется, что ему всего лишь кажется.       Волк выпрыгивает на него быстрее, чем Нил успевает убежать. Громкое «беги» панически звучит в его голове, но тело вдруг наливается свинцом. Серебряные пули тянут к земле, ноги перестают вовсе гнуться, а выдох застревает в горле. Даже до этого бешено колотящееся сердце, кажется, на мгновение останавливается, когда Нил видит его. Этого крупного волка с жутким оскалом и с чертовски яркими жёлтыми глазами.       Мольба не трогать его почти срывается с губ Нила. И плевать, если это прозвучит жалко. Нилу всегда было плевать, если он жалок. Но слова так и остаются похоронены где-то в горле, вместо них срывается лишь тихий выдох. А перед глазами почти вспышкой возникает картина маленького волчонка, что безжалостно кромсает зайца на глазах Нила. Как было шесть лет назад. Когда Нил впервые столкнулся с оборотнем. С ним.       Оборотень напротив, кажется, осекается так же, как и Нил. В ярких глазах цвета плодов физалиса, которые Нил точно ни с чем не спутает, мелькает что-то, что очень похоже на осознание, узнавание.       Трепет, что так приятно разливается в груди Нила, заставляет его опустить плечи и расслабить хватку на ружье. Кажется, словно можно всего лишь глядеть в эти глаза, чтобы страх отходил куда-то, где после растворится навсегда.       Оскал оборотня перестаёт сверкать в свете проклятой луны, мордочка удивлённо вытягивается. И не остаётся сомнений, что тот узнаёт Нила.       «Так вырос. Волчонок», — быстро проносится в голове Нила, пока он вновь предпринимает попытку заговорить.       Но всё повторяется. Ровно так же, как и было в прошлый раз. Горло лишь щекочет от слов, а язык ощущается таким лёгким и непослушным, что Нил теряет всякую надежду заговорить. Но и плевать, потому что волк начинает пятиться, не сводя с него своих прекрасных глаз. Губы Нила пощипывает от потребности сказать тому, что они уже встречались, что он рад, что тот не умер, что Нил годами вспоминал его.       Но словно несказанные слова превращаются в тепло, что приятно разливается в груди, отчего на губах чувствуется лёгкая улыбка. Нил окончательно расслабляется, забывая и о том, что прямо сейчас идёт кровожадная охота, и о том, что, вероятно, отцу нужна помощь.       Нил дёргает оружием и указывает им за свою спину. Он надеется, что волк поймёт его жест — стоит бежать туда. Ведь там отца точно нет. Та сторона отдана Нилу для развлечения.       Он видит, как оборотень осекается и бросает любопытный взгляд в ту сторону, куда указывает ружьё. Нил кивает и дёргает губами, пытаясь улыбнуться чуть шире. Чтобы показать волку, что он ему не враг. Нил очень надеется, что тот это осознаёт. И, судя по тому, как красивые яркие глаза наполняются пониманием, это так.       Нил выдыхает, когда волк делает пару несмелых шагов в его сторону. Не сводя взгляда с него, тот словно пытается справиться с последними сомнениями, и всё, чем может ему помочь Нил, — это частыми киваниями и мягкой улыбкой.       Пока тот боязливо приближается, Нил проклинает ночь. За то, что слишком темно. И даже полная луна не справляется со своей работой освещать нужное. Ведь он не может в полной мере разглядеть этого повзрослевшего волчонка, что теперь кажется куда более крупным, чем когда Нил видел его. Во все два раза.       Нилу кажется, что время замирает, когда волк подходит ближе. Кончики пальцев чуть покалывает от желания запустить их в шерсть. Чтобы, конечно, оценить, насколько та стала лучше. Потому что даже во тьме Нил видит, что она больше не выглядит так, будто её вырывали клоками, и даже поблёскивает при свете луны.       Он растягивает губы в улыбке, пока оборотень всё также смотрит прямо на него. Язык вновь пощипывает от потребности сказать хоть что-то. Но момент, пузырь, в который Нил так легко погрузился, лопается, когда раздаётся выстрел.       Шелест ветвей, хруст под тяжелыми ботинками отца. Ветер вновь завывает, а сердце Нила отчётливо звучит в ушах. Лес вновь оживает.       Отрывая взгляд от волка всего лишь на мгновение, чтобы заметить чёрный силуэт совсем рядом, Нил тут же зыркает на него и показывает себе за спину. Поджимая губы, он задерживает дыхание, молясь, чтобы отец не услышал их, не увидел. Волку нужно сбежать быстрее, чем отец застанет эту сцену.       Но пуля проносится совсем рядом с Нилом, а затем грозный голос отца напряжённо отражается от деревьев:       — Чего стоишь?! Стреляй!       Нил перехватывает ружьё, отскакивает от волка и, словно стараясь его закрыть собой, становится перед ним. Он в панике двигает рукой, вздёргивает ею и делает движение вперёд, показывая оборотню, чтобы тот быстрее бежал. Он бросает на Нила быстрый взгляд и срывается с места, пока в землю рядом с ним вонзается пуля отца.       Натан оказывается за спиной, пока всё внимание Нила сосредотачивается на быстро удаляющемся силуэте повзрослевшего волка.       — Стреляй! — вопит отец, резко пихая его в плечо, и бежит за оборотнем.       «Беги!» — думает Нил, поджимая губы, и поднимает своё ружьё.       — Стреляй!       «Беги!»       — Стреляй!       Щелчок. Холодный курок обжигает палец Нила, когда он надавливает на него. Отдача неприятно ударяет в плечо, но боль быстро забывается, когда отец вдруг спотыкается, громко выкрикивая проклятья.       — Кривой урод! — рычит отец, падая на землю, и тут же хватается за свою ногу.       Нил опускает ружьё, облегчённо выдыхая, когда понимает, что больше не видит чёрного силуэта волка.       «Оторвался», — с радостью отмечает он и, слыша, как отец вновь вопит, что он криворукий уродец, срывается с места.       — Прости! — выдыхает Нил, приземляясь рядом с отцом на колени, тут же получая сильный удар под дых рукоятью ружья.       — Ты не мой сын! — рычит Натан, снова приходясь прикладом по плечу Нила, после чего шипит и задирает свою штанину. — Мой сын не может быть таким косым дебилом! Я оторву тебе пальцы, чтобы ты больше никогда не стрелял! Лучше пусть тебя сожрут где-нибудь в овраге.       Нил хрипит, всё ещё видя перед глазами звёздочки, что посыпались от резкого удара. Он упирается рукой в землю и пытается сделать вдох, но может лишь вновь издать странный звук. Пока отец продолжает сокрушаться на него, Нил отчего-то чувствует, что доволен собой. Он косится в ту сторону, куда только что убежал оборотень, и чуть улыбается.       — Держи! Хоть это ты умеешь делать? — рычит отец, вручая ему в руку фонарик.       Нил промаргивается и нажимает на кнопку, направляя свет на раненную ногу отца. Небольшая царапина красуется теперь на голени Натана, отчего Нил почти сдерживает себя, чтобы не начать самодовольно усмехаться.       Он умеет стрелять. Ведь это отец учил его всё детство чувствовать ружьё. Сегодня его оружие почувствовало, что должно остановить Натана.       Отец, ругаясь, быстро перевязывает свою рану, продолжая ругать Нила последними словами. Его затыкает только вой позади них. И только когда Натан убивает одного волка почти под самый конец ночи, он наконец успокаивается.       И всё равно это не спасает Нила.       На спине вновь начинают ныть только-только зажившие ссадины. Но даже когда с трудом отлепляет собственную рубаху от запекшихся болячек на коже, он всё равно чему-то улыбается, пока перед глазами мелькает образ ярких глаз.