Broken compass

      Апрель тихо разгорался первой весенней жарой. Небо всё чаще пестрило голубыми оттенками вместо серости и туч, а деревья покрывались свежей, зелёной листвой. Хёнджин обожал это время: первые цветы, первый оттаявший снег, распускающиеся на озёрах кувшинки и всё больше певчих птиц. Со дня на день приближался праздник весны и труда — первое мая. Это должен был быть их первый полноценный выходной. Конечно, раз в декаду им полагался отгулочный, но, по факту, тех, кто по тем или иным причинам оставался в лагере, нет-нет да приплетали к мелким поручениям, и Хёнджин исключением не был. Но в этот раз будет отдыхать весь корпус — вообще все.              Воодушевлённый скорым праздником, Хёнджин даже перестал замечать свои неудачи. Командир Со, несмотря на их последний разговор на его день рождения, продолжал его периодически ругать, отправлял писать объяснительные и дежурить по обедам, однако… Хван не мог не отметить, что тон его стал снисходительнее, а надзор за исполнением наказаний будто бы сходил на нет. Несмотря на это, Хван старался Со Чанбина избегать и не злить отлыниванием от обязанностей. Его пугала их непонятная связь, она была глубже, чем просто у командира и подчинённого, он понимал. И это заставляло морозиться и остерегаться сержанта — витающая вокруг них дурацкая недосказанность била под дых.              Последние несколько дней почти всю солдатскую рутину составляла тщательная уборка территории перед праздником — они мели всевозможные площадки и дорожки, убирали листву, расчищали кое-где оставшийся снег и чуть ли не драили асфальт. Некоторые казармы и главное здание начали освежать новой краской. В общем-то, всё вокруг сияло от скрупулёзной работы солдат. Не то чтобы Хван любил уборку, но общее дело на благо страны приносило необычайное спокойствие — он работал для Любимого Руководителя, для почившего Солнца Нации и для будущего поколения. Он был частью чего-то большого, единого и светлого. За несколько вечеров он уже начал повторять поучения и афоризмы Ким Чен Ира, которые полагалось знать назубок, чтобы вместе со всеми во время объявления начала праздника кричать праздничные лозунги.              Накануне празднования их позвали в баню. В принципе, ничего нового, они ходили в баню каждый четвёртый день. Та располагалась недалеко от лагеря, в сторону Кэчхона, и представляла собой небольшой комплекс из нескольких помещений, которым управляла семейная пожилая пара и их дочь. Солдатов из-за большого количества и шума они принимали неохотно, но, тем не менее, всё равно радушно.              Проблемой стало то, что с ними зачем-то пошёл командир Со. Хёнджин не помнил, чтобы хоть раз он таскался с ними — вроде как, тому не было нужды ходить со всеми в одно время. Командирам типа Чанбина не запрещалось посещать баню в любой другой выбранный день и наслаждаться кипяточной водой в более узком кругу из таких же чинов повыше. Хёнджина прошибло током от этой новости: он не хотел быть в такой непосредственной близости к командиру. Ему перед сослуживцами-то было неловко, он вечно раздевался самый последний, а выходил самый первый, лишь бы не светить лишний раз телом и не смотреть на чужие. Он боялся того, что за этим может последовать.              Путь до бани занимал порядка получаса пешком, Чанбин шёл впереди них и заводил какую-то песню, чтобы солдатам было не так скучно шагать. Часть роты дружно запевала «походный путь солдат», пока Со выпевал ноты с такой чёткостью, будто только что выскочил из музыкального училища. Хёнджину эта песня казалась не чем иным, как маршем смерти, на которую он себя обрёк.              У входа в бани их, как всегда, встретил хозяин, пока хозяйка готовила помещения. Он поприветствовал солдат, отдал честь Чанбину, и каждый по очереди начал отмечаться в журнале, после этого проходя в предбанник. Хёнджин молился, что сержант, записавшийся последним, пройдёт в другую дверь — их же было несколько! Молиться стало бесполезно, когда чужая макушка просунулась в деревянную дверь, закрывая её и тем самым отрезая путь к побегу. Хёнджин остался наедине со своими страхами, в окружении раздевающихся мужчин. Ему было глубоко плевать на тех, но Чанбин… Хёнджин не понимал, что не так, но он чувствовал, что ни в коем случае не хотел, чтобы тот раздевался.              В противовес словам Хван застыл каменным изваянием, сам полуголый, без майки, но в штанах. Он смотрел за тем, как сержант начал стягивать верх, попутно переговариваясь с одним из новеньких. Он не обращал на Хёнджина никакого внимания, пока сам Хёнджин таял и жутко, усиленно паниковал. Хван поймал себя на том, что откровенно пялился на чужие руки. Они… Они были ещё шире, чем казалось под одеждой. Плотные, мясистые мускулы двигались, пока бицепс перекатывался под кожей, отчётливо выступая и вздуваясь. Хёнджин сглотнул, глаза двинулись против воли дальше, вбок — к груди. В нескольких местах виднелись уже побледневшие, но всё ещё заметные шрамы.              Округлые, такие же выпирающие грудные мышцы виднелись двумя холмами и вызывали жуткий зуд где-то под диафрагмой. Хван понял, что задержал дыхание, когда стало совсем трудно думать.              Чанбин продолжал раздеваться — сильные руки потянули вниз штаны одновременно с бельём, и Хёнджина как током дёрнуло. Он тут же прокрутился на пятках, встав лицом к стене: он не был готов к тому, что мог увидеть. Внутренности перевернулись вверх дном, Хёнджину показалось, что его тошнит — именно так он идентифицировал бушующий шторм эмоций, захлестнувших его. Он пытался применить логику: «Ну, это же просто неприлично, смотреть на своего… Командира… В таком виде». Щёки обдало красным. Это всё от жары. Неважно, что в раздевалке не было жарко. Это от жары.              С огромной неохотой он стянул с себя штаны. Будь его воля, пошёл бы мыться в нижнем белье, лишь бы не переживать этот позор, но правила бани это запрещали. Как обычно, он зашёл в помещение самым последним, на этот раз ещё дольше обычного морально готовя себя к этому испытанию. Внутри уже вовсю клубился дым, настолько густой, что ног по щиколотку было практически не разглядеть. Довольные, распаренные солдаты подливали ковшом воду на угли, многие уже расселись каждый у тазика, начиная смывать с себя остатки грязных рабочих дней.              Хёнджин подобрался к одному из тазов около дальней стены и сел рядом с ним, а полотенце уложил на бёдра — самый приличный и безопасный способ прикрыться. Он начал умывать лицо с мылом, но, когда вынырнул и смыл с себя пену, увидел Чанбина. Под самым носом. Его коренастое тело всё покрылось испариной и маслянисто блестело в тусклом свете банного помещения. Крепкие бёдра оказались чересчур близко к его лицу, пока Чанбин брал берёзовый веник, валяющийся неподалёку. Хван мог видеть каждый подтянутый мускул на чужих ногах: натренированные икры, округлые, крепкие ягодицы. Сердце ухнуло куда-то вглубь желудка. Хёнджину стало жарко. Слишком жарко. Кровь прилила к лицу с такой силой, что пар чуть из ушей не пошёл. Он был близко. До чёртиков близко. — Хван, тебе же не нужен веник? — Чанбин повернулся к нему лицом и помахал упомянутым предметом.       Если Хёнджин до этого что-то и соображал, то сейчас перестал. Он не… Он не мог не… Чанбин казался внушительным. Всем своим телом казался внушительным. Хёнджин закрыл глаза и опустил голову, делая вид, что мочит волосы — по факту же он опрокинул на себя ковш кипяточной воды, только чтобы успокоиться и списать красное, словно у рака, лицо на пар. Он усиленно помотал головой, не в силах выдавить хотя бы слово. Ему казалось, что, если он сейчас откроет рот, из горла вырвется жалкий, скулящий стон. Полотенце, лежащее на бёдрах, чуть видно приподнялось. Казалось, что все вены в теле электрически пульсируют в такт его бешеному сердцебиению, разливаясь магмой вместо крови. От жутчайшего испуга Хёнджин тут же сжал вместе колени и согнулся, ложась почти плашмя животом на ноги и усердно что-то ковыряя в полу. — Хорошо, спасибо, Хван, — рассеянно выдал сержант и пошлёпал обратно. Хёнджин бы подумал об этой странной интонации, да в голове был только ветер.       Хёнджин уже не мог сдержать паники. Его… Его тело реагировало странно. Не так, как надо. Не так, как вообще было положено и мыслимо. Мысли зацеплялись об отпечатавшиеся под веками картинки бёдер. Чёрт возьми, он был… Красивым? Полотенце снова дёрнулось от постыдного прилива крови, и Хёнджин, тихо запищав, опрокинул на голову ещё один ковш с горячей водой. Разум подкидывал позы, в которых Хёнджин мог бы сидеть на этих бёдрах.       «Выбрось! Выбрось это из головы! Это неприлично, Хёнджин! Это твой начальник, он же сержант…» — слёзно умолял внутренний голос. Всё было тщетно, мозги окончательно поплыли от высокой температуры и навязчивых мыслей, не покидающих голову ни на секунду с того момента, как Чанбин начал раздеваться. — «Нет, это не может быть правдой. Я же не могу быть-»              Кто-то плеснул водкой на камни, и по бане разошёлся шипящий, едкий пар. Все тут же закашлялись, и Хван краем глаза заметил, как Чанбин побежал с грозным криком давать затрещину зачинщику «прикола». В дыму, со спёртым дыханием, Хёнджин сжался в жалкий клубок, теснясь к стенке и сдавливая руками живот. Ему было плохо, по-настоящему плохо. Голова вдруг заболела, в глазах от долгого зажмуривания поплыли круги. Всё тело, несмотря на мыльную пену, тут же показалось грязным, никчёмным. Хёнджину казалось, что он в мерзком кошмаре — переживает муки за свои отвратительные, неправильные мысли.              Когда он осмелился открыть глаза, стало ещё хуже. Исподлобья смотря вдаль, он зацепился за изучающий взгляд Чанбина. Внутри зрачков Со не было ничего от осмысленности — он пялился остро, мутно, будто смотрел на добычу, которая заведомо была в его руках. По всему телу пробежали мурашки, и Хёнджин снова согнулся пополам, на этот раз желая не просто прикрыться, а сжаться до атома, спрятаться от всевидящих глаз. Резко стало не жарко, а холодно, всё туловище пронзило отвращением к самому себе. Хёнджину показалось, что ничего до этого вообще не происходило — настолько внезапно ему выбило землю из-под ног.              В ушах зазвенело, от перепада температуры закололо нос, и через пару секунд оттуда уже вытекала тоненькой струйкой кровь. Хёнджин быстро прикрыл ноздри рукой и промыл нос в воде, но кровь не останавливалась, а в глазах тем временем начало мутнеть. Не обращая на это внимания, Хёнджин втирал жалкий кусочек мыла в кожу до скрипа, пытаясь откреститься от дурного наваждения. Ему просто показалось, ему всё это кажется.              Когда он открыл глаза в следующий раз, он заметил идущего в его сторону Со. Взгляд непроизвольно снова скользнул по чужой сильной груди и ниже, и Хван, не выдержав, пискнул и быстро выбежал из бани, даже не до конца смыв пену с предплечий и груди. Он пронёсся мимо Со пулей и скользнул в раздевалку, заполошно дыша. — Дебил! Дурак! — отчаянно, почти плаксиво крикнул Хван и ударил себя по голове. — Выбрось! Выбрось! — мольбы превратились в злость, он оттягивал еле отросшие волосы кулаком и низко рычал, стоя посреди комнаты совсем голый и сжавшийся.       Почему, смотря, например, на Джисона, он не испытывал подобных метаний? Почему тело друга вызывало ну максимум восхищение или, может, усмешку, если тот как-то неловко выгибался? Почему, смотря на остальных солдат, Хван рдел щеками, но всё-таки не чувствовал себя так? Беспомощно, слишком открыто. Всё произошедшее было глупостью и отслоением какой-нибудь важной ткани от мозга, или, может, он просто перегрелся!       Еле отойдя от всплеска эмоций, Хван обтёр себя полотенцем и поспешно переоделся в чистое бельё. Чистым, правда, он не почувствовал себя ни на секунду: его не покидало ощущение, что он просто размазал грязь по рукам и ногам. За дверью гундели хихикающие голоса, пока Хёнджин переодевался в полутьме и тишине. Он боялся, что кто-то может зайти в любую секунду. Хван быстрее ветра втиснулся в форму и выбежал в предбанник — по сути коридорчик, — где стояли хозяин с хозяйкой. — Хван-щи, как всегда, самый быстрый, — улыбнулась тётушка. Хёнджин ей нравился. — Хочешь яблоко, дорогой?       Хёнджин растерянно помотал головой и еле выдавил вежливое: «нет, спасибо, тётушка». На ватных ногах он вышел на улицу и выкурил сразу две сигареты.

***

      Предпраздничное настроение как ветром сдуло. Хёнджин остаток дня ходил в оцепенении, больше ни разу даже глаз на Чанбина не поднял. Тот тактично не подходил и даже особо в его сторону не смотрел, и где-то внутри Хван был ему за это благодарен. Той же ночью сон снова абсолютно не шёл. Хёнджин ворочался, и стоило ему хоть на секунду провалиться в дрёму, он видел себя и Чанбина. Голого Чанбина, образ которого хотелось забыть и больше никогда не видеть — эти мысли изящной пыткой изматывали его всю ночь. Под подушкой прожигала ухо так и не начатая книга.       До Первомая оставалось три дня. Джисон тоже ходил как в воду опущенный, а на все вопросы Хёнджина отвечал тухлое «потом», но этого «потом», очевидно, не наступало. Хван чувствовал, как его душевное равновесие трещит по швам: ему снится его командир, а его друг даже глаза на него поднять не хочет. Нападки Чонсока участились, стоило тому заметить незаинтересованность Джисона, и теперь Хёнджин регулярно за день успевал потерять всё: от обуви до карандашей. Сегодня вот нашёл свой блокнот, в который иногда быстро зарисовывал цветы или местные здания, в луже за окном.              Смотря на поплывшие изображения и пропитавшиеся влагой жёлтые листы, он тихо шмыгнул. Это было выше его сил. Хёнджин терял всё, чем дорожил, стоило рукам Чонсока дотянуться до этого. Хван медленно скатился по стенке, обнимая миниатюрный блокнот. Там были портреты его родителей, его любимые, теперь уже мокрые цветы, чьи-то сильные руки и волевой профиль со шрамом. Хёнджин дрожащими пальцами перелистывал страницу за страницей, смотря на размытые штрихи, искажённые под набухшей бумагой.              Он позволил себе шмыгнуть снова — всё равно все уже разошлись по делам. Ему бы тоже стоило, он просто забежал в казарму забрать пару вещей, а оказался… Ну, там, где он сейчас сидит. Возле лужи с рассыпающимися бумажными листами в руках.        — Хван? — из-за угла призраком выплыл Чанбин.       Ну нет! Его только сейчас не хватало. Хёнджин тут же отвернулся от него, стараясь незаметно втянуть сопли и вытереть глаза. Позор-то какой. Куда ещё хуже, чем уже есть? — Ты почему не работаешь? Куда пропал? — строго, но без напора спросил командир. Боже, он видел… Он видел, что Хёнджин плакал! — Что это?       Чанбин подошёл ближе и попытался взять его блокнот, но Хёнджин инстинктивно притянул его ближе и даже неосознанно рыкнул: — Не надо! — он тут же осознал, что повысил голос на командира. Слёзы грозились подступить новой волной, но он попытался сдержаться. — Простите, командир-ним! Я не хотел кричать… — Это твоё? — Со проигнорировал и крик, и извинения, вновь указывая на блокнот. — Что случилось? Там что-то важное?       Хёнджин замотал головой. — Хван, если ты не скажешь, в чём дело, я тебе не помогу.       «Мне не надо помогать!», — хотел крикнуть он, но на этот раз сдержался. — Это Чонсок, — нехотя начал он. Со не любил, когда сваливают вину на других. Особенно не любил, когда Хёнджин опаздывал и после оправдывался. Поэтому Хёнджин перестал так делать. — Он выкинул мой блокнот, там… Ничего важного, просто он был мне дорог. — Ты видел, что это сделал он? — Нет.       Чанбин вздохнул. — Хван Хёнджин-а, — протянул он. Хёнджин боковым зрением заметил, как сжались его кулаки, выдавая раздражение. Это он его так утомил? — Я знаю, какой Чонсок говнюк. Я верю тебе, когда ты говоришь что-то о нём, у меня пока не было поводов сомневаться в твоей добросовестности, но пойми… Мне нужны прямые доказательства, чтобы сделать ему выговор. К сожалению...       Чанбин сел рядом с ним, пытаясь заглянуть ему в глаза. Хёнджин так ни разу и не повернулся к нему, даже на секунду, и, если честно, поворачиваться не планировал. Он выглядел позорно: плачущий взрослый лоб. Предательски громкий всхлип снова вырвался из горла. — Слушай, Хёнджин, — Чанбин снова попытался поймать его взгляд и снова провалился. — Я посмотрю, что можно сделать, ладно? — Хёнджин нехотя кивнул. Он не верил этому по виду пустому обещанию. — А теперь пошли, вставай. У нас еще много работы.       Как ни странно, уверенный голос Со заставил его прийти в себя. Похожим образом его успокаивал отец: всегда говорил просто «поднимайся, спокойно», и Хёнджину этого хватало, чтобы хотя бы на время унять истерику. Мягкий, знакомый тон помог вернуться в реальность. Хёнджин ещё раз кивнул — скорее самому себе — и медленно поднялся, отряхиваясь. Они молча пошагали в сторону плаца, но долго Чанбин тишину сохранять был не намерен. — Так… Что в блокноте? Дневник? — Не совсем, — Хёнджин отвёл от Со взгляд, рассматривая деревья, и вздохнул. Всё равно не отстанет ведь. — Рисунки. Там было много, я взял его с собой из дома и иногда перелистывал, чтобы вспоминать те моменты, когда рисовал. Тут времени на это не было, но я сделал несколько быстрых набросков. Но теперь… Мне даже вспоминать не о чем. — Можно посмотреть? — Не надо. Пожалуйста… — еле слышно выдавил Хван. — Это слишком… Личное. — Хорошо, — просто кивнули в ответ. — Обещаю, Хёнджин, я посмотрю, что можно сделать. Может, переведу Чонсока в другую казарму через месяц-другой. — Вы слишком беспокоитесь об этом, — то ли в упрёк, то ли смутившись. — Я же не бессердечный хрыч какой-то, — возмутился Со.       Хёнджин впервые посмотрел на сержанта. Тот мило сдвинул брови, и его щёки чуть надулись от негодования. Это… Вызывало улыбку. Заметив приподнятое настроение Хвана, он тоже улыбнулся. Чёрт, Со Чанбин — невозможный! Это нелегально, ну, быть таким. Добрым, отзывчивым. И при этом властным. Перед глазами снова пронёсся не самый одетый командир, и Хёнджин тяжело втянул воздух в надежде успокоиться.       Достигнув плаца, они без слов разошлись, за что Хван был благодарен. Он бы не выдержал ещё одного диалога с сержантом. Блокнот покоился в кармане за пазухой, всё такой же мокрый и грязный. Но почему-то Хёнджину эта потеря не казалась уже такой страшной. Возможно, он приобрёл несколько новых моментов, которые снова может запечатлеть на бумаге и лелеять, глядя на них.

***

— Хван, есть к тебе дело.       В конце дня, пока Хёнджин тщательно пропалывал какие-то недоклумбы с кустами у главного здания, к нему снова подошёл Чанбин. Ладони почему-то рефлекторно вспотели, а сердце пропустило удар. Чёрт, чёрт… Хёнджин отозвался дрожащим голосом: — Да? — В общем, я тут подумал. Ты же рисуешь, получается, да, — Хван кивнул, хотя это был не вопрос. — Ну, вот. А нам к празднику было бы неплохо подготовить стенгазету. М-м, я подумал, что творческому человеку, типа тебя, это могло бы быть интересно? Ты там не один, конечно, будешь, не переживай об этом, я ещё ребят позвал. Но рисуют они вряд ли хорошо. Может, хочешь поучаствовать? — О, — только и смог выдавить Хёнджин.       В горле пересохло, смотреть на Чанбина снизу-вверх было невыносимо. Чанбин чуть хмурился — то ли от закатного солнца, падающего прямо на лицо, то ли от дум тяжёлых — и выжидающе на него смотрел. — О? — повторил за ним Со. — Кхм, ну, э-э, я… Да. Да? — он глупо пискнул и кивнул. — Это значит, что ты согласен? — неуверенно уточнил Со.       Боясь, что снова дрогнет голос, Хван только молча закачал головой сильнее. Чанбин одобрительно хмыкнул: — Тогда пошли. — Сейчас? — Чем раньше начнёте, тем лучше. Всего ничего ведь осталось.       Хёнджин поднялся, обозначая свою готовность идти, и двинулся за Чанбином. Тот завёл его в главный корпус — туда, где проводятся их собрания самокритики. В комнате висел старенький проектор, который использовали для некоторых сессий, а по периметру были расставлены столы. На тех сейчас оказались расставлены художественные принадлежности: несколько крупных рулонов бумаги, ножницы, скотч, карандаши и даже краски. Хёнджин удивлённо выдохнул: — Правда можно ими рисовать?       Чанбин хохотнул: — Нет, рядовой, только смотреть, — и, стоило Хёнджину глянуть на него оленьими глазками, прокашлялся и тут же добавил. — Шучу я. Конечно, можно.       Улыбка наползла на лицо сама, без ведома хозяина. В комнате, помимо них, было ещё четверо человек. В принципе, Хёнджин их уже видел, хоть и не работал с ними. Не все из них даже были из роты Чанбина. Со представил их друг другу и сказал то, что заставило Хвана поперхнуться невидимой водой. — А это Хван Хёнджин, я назначаю его координатором вашего проекта. Обязательно прислушивайтесь к его комментариям. Ну, договаривайтесь, в общем. Это у вас командная работа.       И, пока Хёнджин не начал паясничать и восклицать, быстро вышел. Хван напуганным зверьком замер перед четырьмя парами глаз. Тело парализовало от свалившейся из ниоткуда ответственности. — З-здравствуйте?       Благо, солдаты оказались не плохими. Скорее, ленивыми. Они не подумали даже спорить о роли Хёнджина, но нехотя обсуждали идеи, возникнувшие в его голове. А идей у него сразу появилось навалом: творческого потенциала Хвану было не занимать. К тому же, газета была посвящена национальному празднику. Хёнджин искренне любил свою родину и был готов работать со стопроцентной отдачей, посвящая себя этому сокровенному делу. Сыграло роль и то, что такие газеты ему часто приходилось оформлять и в школе — учителя тоже часто припрягали его к любой творческой деятельности.       За в основном односторонними обсуждениями возможных идей он даже забыл о ступоре, который его поначалу охватил. Хвану уже не терпелось взять в руки краски и порисовать ими — такой возможности ему не выпадало буквально целую вечность. Так что они как можно скорее распределили обязанности: Хёнджин выдал каждому из парней по линейке и показал, как расчертить лист и как покалиграфичнее вывести буквы с помощью них, а сам занялся набросками иллюстраций для другого листа. После они должны были поменяться, и пока ребята бы писали на втором листе, он бы принялся за первый.       В работе над таким делом время пролетело незаметно, даже несмотря на то, что целый день они занимались уборкой, а пару часов назад он, вроде как, сильно вымотался и даже расплакался. Хёнджин решил немного продлить память своего почившего блокнота и, достав его, перерисовал некоторые цветы оттуда, украсив листы по бокам. Теперь красивые ландыши и тюльпаны дополняли усердно выведенный (спасибо его коллегам за работу) текст о важности праздника труда. В стенгазету пошли и некоторые фотографии и вырезки, которые, наверное, предоставило и распорядилось добавить начальство.       По прошествии нескольких часов, когда уже совсем стемнело, солдаты начали жаловаться на то, что хотят спать. Взглянув на часы, Хёнджин понял, что они пропустили ужин, и время уже подходило к отбою. — Простите, я не следил за временем, — тихо выдохнул он. — Мне жаль, мне стоило отпустить вас раньше. — Да мы сами отвлеклись, — успокоил один из них. — Хёнджин-щи, ты так увлечённо и красиво рисовал, что я даже сам загорелся. — Да, я тоже, — закивали остальные.       Хёнджин расплылся в трогательной улыбке. Никогда ещё он не получал комплиментов по поводу своего увлечения, и тем более он не ожидал, что получит подобные в армии. — В любом случае, вы свободны. Я ещё задержусь, хочу доделать.       Парни с радостью разошлись, а Хван вернулся к газете. Он какое-то время сидел в тишине и напевал себе под нос, раскрашивая одну из букв в лозунге «Вперёд под знаменем партии!», когда почувствовал какое-то копошение за спиной. После — тяжёлые шаги, и вот на стенгазету упала широкая тень. Хёнджин вздрогнул и развернулся, тут же натыкаясь на Чанбина. — Вот вроде полчаса после отбоя прошло, а одно место пустует, какого-то салаги не досчитался, не знаешь такого?       Хёнджин прыснул, откладывая кисть. — Просто… Надо же газету уже завтра сдавать, за ночь как раз краска подсохнет как следует, да и… Я увлёкся. — Преданность своему делу — похвальное качество для главного. Но ещё надо соблюдать режим, Хван. — Знаю. Не надо было Вам меня назначать, сержант-ним. Из-за меня ребята пропустили ужин. — Ну, не знаю, мне они отрапортовали без недовольств, — Со закатил глаза. — Значит, не на что было жаловаться.       Чанбин присел рядом на корточки, разглядывая газету. Рядом с Хёнджином всё ещё лежал открытый изуродованный блокнот, и взгляд командира скользнул к виднеющимся со страниц листам. Хёнджин тут же понял, куда смотрит Со, и чуть смутился. — Жалко, да? — он смотрел Хвану прямо в глаза. Тот заикнулся. — Ч-что? — Твои рисунки. Не стенгазету, понятное дело.       Хёнджин поник. — Зачем жалеть такие глупости, — буркнул он. В его голосе отчётливо чувствовалась досада. — Вот стенгазета — дело. Она полезная, правильная… — Почему это, — Со кивнул на рулоны, расстеленные на полу. — не глупость, а твои работы — да? Ты в них вкладываешь смысл. Разве можно вложить смысл в информационную сводку о важности труда? Она красивая, но она не о тебе.       Хёнджин неосознанно вздрогнул. Со Чанбин с точностью настоящего солдата бил по всем болевым точкам внутри Хвана. Чанбин говорил не о долге, не об обязанностях. Он говорил о Хёнджине, и это заставляло его чувствовать себя странно. Не так, как положено. В пальцах тихонько покалывало от напряжения — Хван весь внутренне сжался одной большой мышцей и не мог и слова сказать. Он смотрел Чанбину в глаза и сам не знал, чего искал. Может, ответы на внутренние самокопания, которые Со постоянно заставлял Хёнджина себе устраивать. Его губы чуть дрожали, складываясь так, будто он вот-вот что-то произнесёт. Чанбин заслонял ему свет, и тот огибал его тонкой тесьмой золота.       Со прокашлялся: — В общем, Хван, — и отвёл взгляд. — заканчивай тут, даю ещё полчаса, и возвращайся обратно. Нечего солдату без ведома капитана где попало разгуливать. Закругляйся. И… Рисуй для себя побольше. Только чтобы работе не мешало.       И ушёл точно так же, как и появился — без предупреждения и без шума.