Broken compass

— Давай, Хван, твоя очередь читать! — подталкивал его Гонук, протягивая газету.       Хёнджин взял в руки аккуратно свёрнутую в рулон бумагу и открыл первую страницу. Чтение газеты утром, перед началом их обычной рутины, было ритуалом. Здесь, относительно вдали от социума, они все получали один экземпляр выпуска в неделю и наслаждались прочитанными от одного из солдат новостями, обсуждая их, возмущаясь или радуясь. Хёнджин любил слушать, как кто-то из них зачитывает газетные колонки, однако сам в центре внимания оказываться не хотел. На него уже выжидающе пялились десятки пар глаз, и он, вздохнув, начал.       Первая колонка, как всегда посвящённая посланиям Ким Ир Сену и посланиям от Ким Чен Ира, вещала о процветании и объединении ради общего блага. Хёнджин с чувством и расстановкой вчитывался в каждый слог, стараясь передать смысл. Правда, последующие экономические новости его интересовали уже меньше, но он всё равно толково озвучил и последующую страницу газеты. Кто-то в казарме начал свои первые обсуждения вполголоса, жалуясь, что в этом году урожай снова планируется «не очень». — «Трудовая Партия Кореи не сдастся под натиском мерзких, продажных западных агентов и обязательно освободит южных товарищей от гнёта капитализма, взмахнув знаменем страны Чосон и идей Чучхе!», — закончил Хёнджин, хотя его под конец уже почти никто не слушал.       Комната заполнилась бурными обсуждениями недавних политических новостей и известиями о новых деяниях Уважаемого Руководителя. Хёнджин медленно провёл по газете рукой, витая в своих мыслях. Ему всегда было интересно читать о том, что происходит в Пхеньяне.       Он мечтал однажды попасть туда и увидеть истинное величие их страны собственными глазами. Но таким, как Хёнджин, въезд в оплот народного счастья был запрещён. Мало ли, что у него на уме, у этого потомка перебежчиков. Даже учитывая то, что у отца его сонбун был вполне приличный, позволяющий въезд в другие города, унаследовал социальное положение он от матери. Он не знал, что натворили её предки, ведь сама его мама — образцовая кореянка. Она была самой красивой и доброй женщиной, каких только видел и знал Хван, лечила людей и была уважаемой гостьей в любом доме. Несмотря на всё это, они были вынуждены жить в глухом городке, ограниченные в перемещении.        — Так, побесились, и хватит, теперь за работу, — заглянул в дверной проем их командир, тут же разгоняя «слюнтяев» по местам. — У нас на носу приезд и инспекция от генерала, а ну живо перепроверьте всю одежду, снаряжение и марш на плац репетировать строй.       Солдаты моментально разбежались по местам: кто в свою казарму, кто за одеждой. Хёнджин взволнованно слез со стула, на котором сидел, пока читал новости, и поспешил прихорошиться тоже. Он быстро протёр берцы от лишней грязи, затянул пояса формы (всё ещё не особо хорошо на нём сидевшей) и вышел на улицу вместе с остальными.       На плацу уже виднелся Джисон, и Хёнджин поспешил к нему встать. Последний месяц они общались меньше, но, кажется, Хан потихоньку вернулся в норму. Он уже не ходил угрюмый и периодически лез с кулаками к Чонсоку, когда видел его поблизости с Хёнджином. Хвана, конечно, печалило, что тот ему так и не сознался, по поводу чего был настолько расстроен. Хёнджин переживал, не случилось ли что-то, например, с его родителями, и почему Хан так отчаянно не хотел ничем делиться. — Жесть, проверка приезжает, столько стресса, — сразу же пожаловался друг. — Боюсь, нас заставят наматывать круги перед инспекцией так, будто это будет последний забег в нашей жизни, — уныло кивнул Хёнджин. Хан хихикнул, но дальше разговор, как обычно, не пошёл из-за команд сержанта.       Они репетировали марш последнюю неделю каждый день по пару раз, и у Хёнджина уже в печёнке сидели эти команды строя. Но, как и всё остальное в своей жизни, это он тоже стоически терпел. Их несколько раз поправил Чанбин, потом подключился и другой командир, и они проводили строй-марш уже в две роты, что тоже вызывало сложности. Они должны были группироваться под мерный стук барабанов и редкие звуки трубы, после меняться, делать круги, и так по новой, пока всем не надоест их мучить. Но это было лучше, чем стандартные физически изнуряющие тренировки в любом случае.       Где-то через час эта элитная пытка кончилась, и их отпустили на обед. Хёнджин, весь потный из-за летнего палящего солнца и сухого воздуха, облегчённо выдохнул и стянул с себя верх, оставаясь в майке, как и большинство его сослуживцев. «Инспектор» должен был приехать поздно вечером, так что у них было ещё несколько часов перед тем, как всему начальству сорвёт крышу. В принципе, все уже носились в дикой суматохе туда-сюда, таская разные вещи и приводя всё в порядок. Чанбин участвовал в этом в том числе, впопыхах раздавая указания и рыкая на всех чаще обычного. Некоторые отхватили замечание за то, что недостаточно тщательно жуют, и Хёнджин на автомате зажевал активнее, лишь бы не злить и так раздражённого сержанта. — По-моему, нас всех тут порешают, — шёпотом поделился Хан, когда Со покинул столовую, снова на кого-то прикрикивая. — Боюсь представить, что будет, когда к нам непосредственно приедут, — Хёнджина даже передёрнуло от мысли.       Хан кивнул в знак согласия и принялся за первое, заедая обед хлебом. Его бронзовая кожа блестела от пота даже в относительно прохладном помещении столовой, и Хёнджин позволил себе украдкой засмотреться. Джисон был достаточно накачан, что неудивительно, учитывая, что он пребывал тут на полгода дольше, чем сам Хван. Однако, несмотря на объективно миловидное лицо и хорошую физическую форму... Джисон был Джисоном. Его другом, товарищем, жутким сплетником и драчуном, и ничего в его внешности не заставляло всё внутри Хвана переворачиваться с ног на голову. В отличие от... — Чонсок не достаёт хоть? — Ну, не сильно. Ему сейчас не до этого. — И хорошо, ты если что говори.       Хёнджин никогда не говорил. Ему было до ужаса неловко от своего положения. Джисона не должны были волновать его проблемы, но почему-то волновали, причём искренне, и это вызывало тёплое чувство, что Хван мог ему довериться. Жаль, что он не мог даже ничего сделать для закрытого Джисона в ответ. — А ты? Тебе уже лучше? — Ты о чём? — состроил дурачка Хан. — Ты знаешь. — Нормально всё, — отмахнулся он. — Почему тогда не хочешь говорить? — Не здесь. — Ты всегда так оправдываешься. Хан-а, у тебя проблемы? Что-то с семьёй?       Джисон сдулся на удивление быстро. — Ну, можно и так сказать, — буркнул он и уткнулся в тарелку, но Хёнджин не отставал. — Родители заболели? — М? Нет.       Звучал Джисон очень холодно, стоило упомянуть родителей. Может, поссорился? Хотя когда успел. Хёнджин помнит, что Джисон как-то пропадал буквально на пару дней. Неужели что-то настолько срочное, что его отпустили в родной город? Кстати о городе... Хёнджин ведь даже не знал, где тот живёт. — Из какого ты города? — практически невпопад спросил Хван. — Хватит с меня на сегодня допросов, а то будешь не лучше сержанта Со, — только отшутился Хан и зазвенел ложкой с двойным усилием. Хёнджин, будучи по натуре слишком мягким, тут же сдался, хотя и надулся.       Разве он не заслуживал доверия Джисона после всех этих месяцев? Хотя бы малейшей его капли? Долго обижаться не получилось — Джисон протянул ему кусочек своего хлеба и так мило улыбнулся, что даже лицо кирпичом держать не получалось. Маленький манипулятор!       После обеда их погнали на финальную репетицию, поэтому плотную душную форму пришлось натянуть обратно. Чанбин выглядел ещё более нервным, чем до этого, про остальных командиров тактичнее было бы вообще промолчать. Они идеально сдали последний, предотчётный марш, когда солнце потихоньку опускалось за горы, а небо приобрело персиковый оттенок. До приезда большого начальства оставалось около часа, и Чанбин всех своих заставил остаться на плаце.       Со лично начал обходить строй, проверяя каждого солдата: подшиты ли воротники, начищены ли сапоги, правильно ли закреплены ремни снаряжения, оружие, чист ли значок с портретом Вождя. Это его обязанность — быть дотошным. Он сделал несколько замечаний по ходу, кого-то отправил «начищать задницу», если уж совсем не удовлетворялся видом. Очередь неминуемо подступала и к Хёнджину. Когда Чанбин подошёл к Хвану, его дыхание ожидаемо сбилось от предстоящего контакта. Он неосознанно вжал голову в плечи, что-то на периферии жаждало этого, и Хёнджин хотел бы отключить свой разум навсегда, лишь бы не чувствовать этого напряжения. Под диафрагмой снова затянуло тревожной рябью.        Не ко мне. Пройди мимо. Ради всего святого, пройди мимо...       Чанбин, не глядя ему в глаза, осмотрел Хёнджина с ног до головы и поправил воротник его гимнастёрки. Чужие тёплые пальцы на секунду задели участок кожи возле ключицы, и Хёнджина передёрнуло. Он еле заметно втянул носом воздух, отводя глаза. Это кончится, это кончится через пару секунд. Долгих, но секунд. Но Чанбин продолжал. Его глаза упали на затянутый ремень Хвана, лишняя дырка в котором была неаккуратно проделана тупым шилом. Взгляд тут же стал строже. Он молча расстегнул ремень и затянул его на предыдущее сечение, а конец засунул в шлёвку так, чтобы не было видно кривой дырки. Хван сразу почувствовал, как неудобно стало стоять в чуть распустившейся одежде, и жалобно выгнул брови, смотря на командира. Он был уверен, что его лицо куда живописнее любых слов выдаёт его состояние. Большие, крепкие руки вокруг его талии сжались, расправляя складки на одежде.       Пытка. Это была пытка. И он чувствовал, как его тело отвечает на эту пытку — мурашками по коже, учащённым пульсом, едва сдерживаемой дрожью в коленях. Хёнджин сбивчиво выдыхал на каждое выверенное движение. Почему это длится так долго?! Почему не кончается?! Он чувствовал жар от прикосновений, пока Со проводил рукой по животу и его бёдрам — бог знает, что он там пытался обнаружить. Хван задыхался в этом море подавленного напряжения, в облаке чужого, властного присутствия. Хёнджину казалось, что его внутренние писки слышали все в шеренге, но продолжал стоять по стойке смирно, гулко сглатывая и надеясь, что его состояние сочтут за волнение перед проверкой, пока Чанбин снова начал возиться с его ремнём. Смирившись, он вздохнул и снова застегнул его на последнее деление, видимо убедившись, что иначе с бедного солдата точно сползут штаны прямо во время марша.       Сержант двинулся дальше по строю, но для Хёнджина мир не вернулся на место. Он стоял, всё ещё сжатый невидимыми тисками, кожа горела там, где касались чужие пальцы, низ живота сжимался горячим узлом стыда и невысказанного желания. Воздух вокруг все ещё пах шлейфом кожи и табака. Взгляды всех и каждого казались осуждающей лавиной, и Хван их в каком-то роде понимал: сержант не сказал ему ни слова, пока очевидно негодовал по поводу внешнего вида. Ключица так и покалывала от мгновенного прикосновения, мысли плыли, не в состоянии собраться в кучу. Хёнджин ненавидел себя за то, как легко тяжёлое присутствие Со Чанбина оставляло его беспомощным в собственном предательском теле.              Ещё через час на плацу собрались абсолютно все обитатели лагеря, где-то в толпе Хёнджин мог даже разглядеть Рюджин — она стояла в парадной одежде и широко улыбалась. Они провели образцово-показательную перекличку, некоторых выделившихся солдат вызвали для вручения грамот и рукопожатия с генералом. Хёнджин стоял по стойке смирно и наблюдал за этим действом: мужчины, выпятив грудь, гордо тянули улыбки и крепко хватали друг друга за ладони, раскланиваясь в благодарностях. И почему он не чувствует ни капли восхищения или радости, смотря на них?              Далее по программе шёл их строй-марш. Солдаты, чьи ботинки Хёнджин ещё ни разу не видел настолько чистыми и блестящими, ровными рядами вышагивали друг за другом под задорную инструментальную музыку. Всё выглядело так, будто они выступают перед самим Великими Руководителем. Генерал довольно улыбался и кивал, что-то шепча Чанбину и остальным командирам. Наверное, это можно было назвать успешным выступлением? Хёнджин должен был гордиться тем, как они отлично сработали, но в горле застрял какой-то ком.              В конце концов, марш кончился, духовые и ударные стихли, и они вернулись на место, пока генерал всё так же широко улыбался и довольно кивал. Небо затягивалось рубиновыми полосами, оповещая о скором заходе солнца. Хёнджин стоял, выпрямившись струной ни жив ни мёртв, когда все начали расходиться. На плечо легла чья-то тёплая рука, и он обернулся — Хан смотрел ему прямо в глаза, уверенно и настойчиво.        — Встретимся после отбоя, ладно? За складом.              Не в силах возражать, Хван кивнул. Решимость Джисона говорила о его намерениях за него, Хан был настроен серьёзно. Он быстро развернулся и ушёл, пока Хёнджин продолжал стоять, обдумывая весь сегодняшний день. Провёл он его так, будто находился в летаргическом сне под высокой температурой.              Хёнджин огляделся по сторонам: все разошлись, сержант тоже пропал из виду, наверняка с остальной верхушкой отправился праздновать удачное выступление и отчитываться о прочих достижениях части перед генералом. Не найдя, чем бы заняться в последние минуты перед отбоем, он поплёлся в казарму. Праздничная атмосфера там оказалась не хуже, чем наверняка сейчас царящая и в главном корпусе, куда ушёл Со. Солдаты довольно пыхтели, кто-то хвастался наградами. В любом случае, Хёнджин был рад, что его не трогали, даже Чонсок сейчас забился в какой-то угол и гоготал с сослуживцем, обсасывая происходящее. Ложиться никто и подавно не собирался, тем более что единственный сдерживающий их фактор — командир Со — был не на месте.              Время уже перевалило за отбой, однако все до сих пор оживлённо переговаривались. Хёнджин подумал было слинять просто так, но не хотелось иметь свидетелей своему уходу. Сказанув что-то про «поплохело» и «лазарет», он всё-таки выполз за пределы казармы и по потёмкам двинулся к складу. Тот стоял у самого забора, ограждающего всю часть, и туда чаще всего прятались, чтобы покурить в дневное время, солдаты. Сейчас же его там ждал лишь Хан, сидя на корточках и тоже потягивая медленно сигарету. Он обернулся на звук шагов Хёнджина и кивнул ему в знак приветствия.        — Заебался тебя ждать, дружище, честно. Хотел уже вернуться!        — Прости, без командира у нас полный беспорядок в казарме.              Джисон только фыркнул и в момент посерьёзнел. Хёнджин сделал ещё один шаг ему навстречу.        — Джисон-а, ты же знаешь, что тоже можешь мне довериться? Это работает не только в одну сторону.              Джисон замялся. Он опустил глаза, бегая ими по отросшей летней траве и явно собираясь с силами.        — Хёнджин, скажи, ты скучаешь по своим друзьям?        — Ох, ну... Если бы были, я бы скучал. Но я скучаю по родителям. Много думаю о них, — задумчиво ответил он. — В этом дело? Ты не можешь навестить друзей? Поэтому такой грустный?        — Не совсем, — мотнул головой Хан. — Но... У меня есть друг, и я изредка мог уезжать отсюда и навещать его, но он... Думаю, мы поссорились. Сильно.        — Из-за чего?        — Это неважно! — мгновенно вспылил Джисон. Хёнджин даже вздрогнул от того, как резко тот дёрнулся, и Хан тут же остыл, заметив, что напугал друга. — Извини, я... Это тяжело объяснить. Я все испортил, я идиот! — Джисон снова опустился на корточки, сгорбившись. — Он ведь... Я... Я просто вижу, как он меняется, пока я застрял здесь. Я подумал: а вдруг я стану ему не нужен, после всего этого? Выпалил ему всё это, и он назвал меня ребёнком. Блять, он всегда смотрит на меня, как на грёбаного ребёнка! — Хан ударил кулаком в стену. — Это так чертовски бесит... Я ведь... Он...        — Джисон-а, — рука Хвана медленно легла на его плечо, приободряя. Сам Хёнджин присел рядом. — Если он тебе правда близкий друг, значит, он тебя ценит. Не думаю, что ты для него ребёнок. Может, он не так выразился? Мой отец тоже никогда не умеет правильно подбирать слова, но его любовь видно через действия.        — Он для меня всё, знаешь? — шмыгнул Джисон. — Нет никого ближе. Никто со мной никогда так... Не возился. А я на него наорал! У нас был всего один день, и я его испортил собственными руками.        — Ты думаешь, он на тебя обижается?        — Не знаю... Но я сказал много дерьма.        — Но он ведь много для тебя сделал, верно? — Хан понуро кивнул. — Значит, одна ссора не способна будет разрушить вашу дружбу. Все ссорятся, родители, дети, братья и друзья. Это не значит, что после этого мы перестаём ценить друг друга.        — Чёрт знает, когда мы в следующий раз сможем встретиться. И чёрт знает, захочет ли Минхо видеть меня снова.              Джисон уткнулся головой в колени. Кажется, он окончательно себя выел изнутри, раз решил вылить душу Хёнджину. Хван не отпустил чужое плечо, наоборот — сжал его только крепче.        — Я уверен, что вы сможете найти общий язык, несмотря ни на что. Судя по твоим словам, вы много значите друг для друга. Это не пройдёт просто так, из-за одной ссоры. Тебе тяжело, потому что ты не знаешь, о чём он думает. Но наверняка твой Минхо испытывает сейчас те же чувства и тоже переживает, — Джисон как-то истерично хмыкнул, услышав это «твой». — Ты можешь написать ему или позвонить, когда мы в следующий раз выберемся в город. Не всё потеряно, верно?        — Угу... Когда ты говоришь об этом так... Мне кажется, что я и правда идиот.        — Если бы ты не был таким скрытным говнюком, мы бы могли разобраться с этим раньше, чтобы ты не ходил и не накручивал себя, — обиженно прогундел Хван в ответ.              Хан выдохнул, наконец подняв голову. Его глаза были немного красными и влажными, но он ещё не плакал. Видно было, что слова даются ему с трудом. Тихо, почти одними губами Джисон прошептал «спасибо» и улыбнулся. Хёнджин подумал, что за его улыбку, такую милую и искреннюю, ему можно простить абсолютно всё.        — Знаешь Хёнджин-а, ты тоже в последнее время какой-то загруженный. На линейке так вообще будто смерть увидел. Я же вижу, что у тебя тоже что-то неладное происходит.              Да чёрт бы его побрал, этого Хан Джисона! Как он всё видит?! Помощь, она, конечно, помощью, но ведь были и вещи, в которых признаться было просто невозможно. Хёнджин чувствовал, что Джисон сказал ему не обо всём, и сам тоже говорить не хотел о... Стоило подумать про Чанбина и его руки, поправляющие штанины, на собственных бёдрах, как у Хвана сбилось дыхание, и он покраснел.        — Вот! Опять! — победно крикнул Джисон. — Ну же, что у тебя там случилось?        — Я не знаю! — Хёнджин откинулся головой на стену склада и, ударившись, даже не ойкнул. — Я вообще ничего уже не понимаю. Ты когда-нибудь чувствовал что-то такое... Неладное... От человека? Но не понимал, что.        — Наш Хёнджин-и влюбился, — прогоготал Хан.        — Нет!!! — громче положенного рыкнул он. — Как ты вообще мог о таком подумать?!        — Аха-ха, дура-ак, влюбился! Кто она? Это та медсестра? Она тебе улыбалась всё время!              Хёнджин завис, краснея только сильнее. Нет, нельзя ему такое с Джисоном обсуждать... Ни с кем нельзя. И с собой тоже. Особенно с собой.        — Всё, Хан, замолчи, только рот зря открыл, — Хёнджин начал вставать, намекая на то, что разговор окончен. Поведение Джисона сбивало с толку и заставляло Хвана чувствовать себя ребёнком, пытающимся оправдаться перед мамой.        — Это из-за командира?              Тело замерло само по себе — Хёнджин как прирос к земле. Он оторопело глянул на Хана, и тот мгновенно понял, что попал. Неужели это всё, на что хватило Хвана? Чуть меньше трёх месяцев, и вот его друг уже уличает его в подобном? — Так и знал, что там что-то нечисто, — только выдохнул друг.        — Джисон, — жалобно, умоляюще протянул Хёнджин. — Не надо...              И Хан снова просто вздохнул, мол, ладно, хрен с тобой. Он потянул Хёнджина за руку и заставил усесться обратно на землю, а после достал ещё по одной сигарете для себя и него. Они молча закурили, разделяя какой-то свой трепетный момент и слушая стрекот цикад.        — Но ты ведь мне скажешь, если что-то случится, верно?        — Скажу, — Хёнджин отвёл глаза. Он не был уверен в том, что не солгал.        — Знаешь, всё... это, — Хан пространно обвёл рукой по воздуху. — не такое уж и святое. Я знаю, какой ты фанатик, но также знаю, что ты сможешь понять: здесь не солнечно. Нигде, на самом деле, но тут... Особенно.        — Джисон, — Хван нахмурился. — Не говори так!        — Тебе не с чем сравнивать, — тут же последовал упрёк.        — За забором трава всегда зеленее.        — Боюсь, в нашем случае это правда. Я... Был в Синыйчжу, Хёнджин, на границе. Знаешь, это даже унизительно — смотреть, как по ту сторону реки ездят сотни машин и горят бесконечно ночные огни, пока у тебя перебои электричества и нет горячей воды. Унизительно, что мост, который был придуман, как символ единства народов, разрушен, и туда приходят сотни туристов, чтобы посмотреть на тебя, как на обезьянку в зоопарке.              Хёнджин вздрогнул. Джисон был в Синыйчжу, таком крупном и важном городе, столько всего видел и сейчас, вроде как, нёс ему ужасную антикорейскую пропаганду, но почему-то не выглядел, как капиталистический злодей с обложек книжек про любовь к родине. Джисон выглядел... Уставшим. Но это не могло оправдать тяжести его слов, но...        — Ты не можешь так говорить.        — Разве не глупо, что я не могу говорить всё, что хочу?        — Нас могут услышать даже тут! Всё, хватит.              Хан вздохнул обречённо — ему свою правду до Хёнджина было никак не донести. Тот сидел, насупившись, и смотрел в одну точку. Джисон сделал последнюю затяжку и бросил окурок на землю, вставая. Хёнджин повторил то же самое, и друг похлопал его по плечу:        — Ладно, береги себя, короче.        — Угу, ты тоже. И болтай фигни поменьше.              Джисон закатил глаза.              Когда Хёнджин проскользнул в казарму, празднество уже поутихло, и солдаты готовились ко сну, а кто-то и вовсе храпел. Он аккуратно прошёл мимо всех к своему футону и улёгся, разглядывая звёзды в окне напротив.              Неужели Джисон правда верил в то, что говорил? Может ли он хоть немного, но быть правым? Хан не казался человеком, который будет разбрасываться такими громкими заявлениями, тем более настолько опасными.              Он сжал веки, пытаясь вызвать в памяти образ матери, отца, знакомые улицы Яксана — то, что не вызывало в нём сомнений. То, что было его домом. Но вместо этого перед ним вставали широкие плечи Чанбина, его мозолистые руки, поправляющие ремень, и горькие слова Джисона о разбитом мосте и огнях чужой, недоступной жизни. Мысли о командире Со, о его внезапной доброте и подарочной книге, которая жгла под подушкой, смешались с едким дымом сомнений, посеянных Ханом.              Сон не шёл. Где-то вдалеке, из главного корпуса, ещё наверняка доносились приглушённые голоса — командиры отмечали свой маленький национальный успех. Их повод для празднования казался Хёнджину таким же далёким, как и звёзды. Он был здесь, на своём жёстком футоне, зажатый между слепой верой, в которой его воспитывали, и горькими открытиями, которые преподносила реальность. Между долгом солдата и смятением обычного северянина.              Он не знал, что из этого победит: знало только тёмное, бесконечно глубокое небо над армейской частью. А Хван, закрыв глаза, просто пытался дожить до рассвета.