Broken compass

      Хёнджин несмело стоял у таксофона в самом центре Кэчхона, набирая с детства вызубренный домашний номер. Его трясло от волнения, ему казалось, что стой рядом с ним сейчас Чанбин — точно бы услышал бешеное биение его сердца. Он так соскучился по родителям. По голосу мамы и папы, по их тёплым объятиям, по домашнему бульону и кимчи. Руки вспотели, когда он держал трубку у уха, слушая гудки. — Слушаю? — раздался в трубке голос мамы.       Хёнджин тут же всхлипнул. Ему захотелось расплакаться. — Мама, это я. — Хёнджин-и? — её голос моментально смягчился. Глаза Хёнджина против воли наполнились влагой. — Мам... Я скоро приеду домой. Мне дали один выходной. — Солнышко, — после долгой тишины трепетно сказала она. — Когда приедешь? Что тебе приготовить? Я схожу на базар за мясом. — Я сам! — тут же прервал её Хенджин. — Не трать свои деньги, у меня хорошая получка, — соврал он. — Я хочу порадовать вас. Приеду через два дня, закончу все дела и приеду!       Они молчали какое-то время. Хёнджин за это время успел несколько раз звонко шмыгнуть носом, явно своим видом пугая ждущего сзади своей очереди на звонок дедушку. Мама тоже негромко сопела — верный признак слёз на её красивом лице. — А папа... Дома? — Нет, солнышко. Он приедет только завтра. — Хорошо. — Одевайся только тепло, даже если жарко, всегда может пойти дождь. — Х-хорошо. — Я приготовлю кимчи, не сильно острый, как ты любишь. — Хорошо.       Хёнджин плакал, уже не стесняясь. — Мы будем тебя ждать. — Пока, мам. — Люблю тебя.       И он повесил трубку, оборачиваясь на дедушку, что ждал своей очереди. Тот ему понимающе улыбнулся и кивнул. Хёнджин отошёл от таксофона, уступая ему место, и двинулся обратно к своей группе.

***

— Солнышко, — мама встретила его с порога.       Дома пахло теплом и уютом. Под ногами чувствовался нагретый пол — значит, мама топила ондоль. Пахло специями и бульоном. На фоне негромко играло радио, по дому певчим голосом разносился ариран. Их маленький домик можно было весь осмотреть с порога: относительно просторная кухня и две смежные комнаты, обе микроскопические и разделённые лишь формальной перегородкой. Места в них хватало только на то, чтобы поспать и сделать уроки за стоящим рядом низеньким столиком.       Футон Хёнджина был убран в угол, а рядом с ним стояла приземистая тумба, в которую он с детства складировал все свои тетради и прочие вещи. С родительской стороны перегородки помимо спального места стоял ещё шкаф, старый и некрасивый. На его дверцах детскими шалостями Хвана отпечатались потёртые наклейки с Ёжиком и Бурундуком, которые когда-то подарила ему одноклассница. Смотря на них, хотелось иронически ухмыльнуться: «Ну вот, смотри, ты стал таким же, как они, как и мечтал! Доволен? Счастлив?».        Хёнджин бы расплакался снова, но за две ночи нестерпимой больше разлуки, кажется, уже выплакал всё, что можно. Он протянул маме небольшой пакет, в котором лежал целый килограмм свинины и рассыпчатое печенье, что у него удалось найти и выкупить в Кэчхоне. Мама нежно поцеловала его в лоб. Она выглядела так же прекрасно, как и запомнил её Хёнджин. Прошёл всего год, но, казалось, что Хёнджина от своей прошлой версии отделяла целая пропасть.       Оттого больнее было то, что он собирался им сообщить. — Где папа? — Вышел за сигаретами, сейчас вернётся.       Хёнджин решил не томить. Он хотел поговорить с мамой наедине. — Мам, мне нужно тебе кое-что сказать. Это очень важно.       Она опустила плечи. — Так и знала, что приедешь ты не просто так. Сердце чувствовало. — Пошли на кухню.       Мама забрала у него пакет. Они в тишине проследовали в комнату. На кухне уже закипал бульон, наполненный пока только картошкой и небольшим количеством специй. Из чайника, стоящего рядом на печи, шёл пар. Видимо, мама буквально только что вскипятила его. Они могли бы сейчас просто сесть и жевать печенье, запивая его чаем, но Хёнджин зачем-то выбрал худшее из зол. Ариран стих, сменяясь другой народной песней. Мама сделала радио погромче, чтобы их не было слышно за тонкой дверью. Хёнджин понимал: она знала, что он собирается сказать. — Я так больше не могу. Мам, в армии... Я очень многое переосмыслил. Не потому, что там было тяжело или со мной плохо обращались. Я... Видел много других людей, видел жизнь в городе, стал смотреть на вещи иначе... Там есть мой... Друг. Чанбин. Мы очень много об этом думали, он мне поможет. — Хёнджин, не... — Мам, я хочу уехать. Мне здесь не место. — Хёнджин, — её глаза моментально наполнились слезами.       Его мама не была плаксой. Совсем не была. Она была самой сильной женщиной, которую Хёнджин только знал. Она принимала все удары судьбы, видела столько, сколько Хёнджину и за всю жизнь не увидеть. Лечила людей, теряла людей. Хёнджин знал, прекрасно осознавал, что он — её единственная, самая сильная слабость. И от этого знания становилось только хуже и хуже. Смотреть в глаза родительнице, которая носила тебя под сердцем и растила все девятнадцать лет твоей жизни, и говорить, что собираешься оставить её, это пытка. Пытка, которую Хёнджин чувствовал, что вот-вот — и не вытерпит. Скажет, что пошутил, и они посмеются над этой ужасной комедией. Однако он продолжил, ненавидя каждое слово, что намеревался сказать: — Я уже давно решил. Я... Это не будет скоро. Может, через год или пару лет. Но я скоро уеду на границу, и я не знаю, увижу ли вас снова. Я позаботился, чтобы с вами ничего не случилось. Я уже всё предусмотрел. Даже от инминбана будет максимум выговор. Вы будете в безопасности. — Прошу, Хёнджин, не надо, это ошибка. Ты совершаешь ошибку. — Не совершаю! — он всё ещё говорил шёпотом, но чуть повысил голос. — Ты не понимаешь, мам... — Я всё как раз отлично понимаю. Ты бежишь в лучшую жизнь. Там, за границей, она всегда кажется лучше. Стоит только прочитать однажды импортный журнал, увидеть Южный фильм. Тебе начинает казаться, что ты рвёшься на свободу, но... — она всхлипнула, выгибая брови, совсем как Хёнджин. — Солнышко, ты не понимаешь, о чём говоришь. Люди там... Они злые, они не готовы помогать. Они воспользуются тобой, твоим... Твоей наивностью.       Хёнджин распахнул глаза. Мама звучала совсем, как... — Мам?... Ты... — У меня там был любовник. До того, как я встретила твоего... Папу. Хёнджин... Тогда, двадцать лет назад, пересечь границу было гораздо легче. Я перебежала зимой, прямо по реке Хан сразу на Юг. Я жила тогда в деревне сильно ближе к тем местам. Дала взятку начальнице инминбана. Все деньги свои отдала. Ничего не оставила. Мне для него ничего не жалко было, — Хёнджин вздрогнул. — а он... Затащил меня в... Очень плохое место. Беженка с севера — это диковинка.       Хёнджин весь сжался под маминым холодным взглядом. Он чувствовал, как кровь ударила в голову, как она пульсирует под самым затылком. Волосы на руках встали дыбом. — Мам... — Я не знаю, кто твой отец, Хёнджин.       Он уронил кружку, которую держал в руках. Та треснула и разлетелась по всей кухне, но мама даже не отреагировала. — Я бежала обратно. Сразу, понятное дело, попала в фильтрационный лагерь. Так как я вернулась сама, ничего плохого не случилось. Несколько собраний с покаяниями, полгода в лагере, и всё. Я уехала севернее, чтобы даже мысли о Юге не было, и сразу встретила здесь твоего... Папу. Тогда живот скрыть было уже невозможно, но он всё равно меня принял. Такую вот... Неправильную. Он тебя любил больше жизни, ни разу о тебе никому не отозвался, как о неродном.       Хёнджина потряхивало. Он смотрел на маму и испытывал щемящее желание её укрыть и успокоить, но паника поступала к горлу, и он начал икать и задыхаться, ища, за что бы ухватиться. Мама тут же бросилась к нему, поднимаясь со стула. — Солнышко, — она схватила щёки Хёнджина. — Дыши, пожалуйста, дыши.       Наконец, из глаз его потекли слёзы. Хёнджин истерично закричал, зарываясь лицом в мамино плечо. Она была такой маленькой по сравнению с ним, и он полностью закрыл её своими плечами, горько, надрывно плача. — Это несправедливо! — закричал он. — Так ведь нельзя! Мама– Мама.... — Я здесь. — М-мама, мама... — слёзы полностью пропитали её старенький халат. Мама тоже плакала, стараясь держаться. Быть сильной для него.        Хёнджин не хотел, чтобы она была сильной. Хёнджин хотел, чтобы она никогда не страдала.       От бессилия он упал коленями на пол, прямо на фарфор, зарываясь в синий, блеклый подол халата. — Мама! — кричал и ревел он. Мама гладила его по остриженной голове. Хёнджин не чувствовал ничего, кроме крови, пульсирующей по всему телу. Он начал задыхаться, хватаясь за её одежду. — Мамочка, мама... Мама... — Это в прошлом, Хёнджин. Ты не стал каким-то плохим. Ты мой самой дорогой подарок. У меня нет и никогда не было никого, дороже тебя. Пожалуйста, не оставляй нас с папой. Мы не сможем без тебя. Не сможем жить, зная, что ты не с нами. — Мама-а, — сильнее прежнего заревел Хёнджин. Каждое решение, принятое в его жизни, ему теперь казалось неправильным. Ему хотелось всё бросить, оставить всё, остаться здесь. Варить каждый день кукурузу и помогать маме зашивать одежду, курить с папой на улице. Ругаться с бабушкой из соседнего дома.       Он боялся потерять маму больше смерти.       Таких, плачущих, в стекле, на кухне их застал отец. — Хёнджин? Джиён? Что случилось? — Папа!       Хёнджин вскочил с пола, все его колени были в крови, а форма изорвалась в местах, где фарфор особенно сильно повредил кожу. Хван бросился к отцу так, словно он не за сигаретами вышел, а вернулся с войны. Отец обнял его, и Хёнджин уткнулся в него так же, как в ранее в маму, вытирая о рубашку отца сопли и слёзы. — Папа, папа, — заладил он, крепче прижимая невысокого мужчину к себе. Теперь Хёнджин мог понять, что рост его вовсе не генетическое совпадение, и от этой разницы ему стало только паршивее. — Пошли покурим, — похлопал его по плечу отец.       Хёнджин почти мгновенно пришёл в себя, стоило ему услышать этот тихий, но уверенный голос. Похожий был и у Чанбина. Со тоже действовал на него, как успокоительное. Но папин был всё равно ровнее, мягче. Он с самого детства успокаивал его за считанные секунды, призывая мыслить здраво. Хёнджин отслонился от плеча отца и кивнул, шмыгая носом.       Они вышли в небольшой садик за домом. В такой час здесь никого, как обычно, не было, и они сели на лавочку. Отец достал две сигареты и протянул одну Хёнджину, а после помог закурить. Он долго молчал, рассматривая колени сына. — Так мать перепугал, она же там, наверное, с ума сходит. — Прости... — Хёнджин виновато опустил голову.       И правда, сейчас, когда адреналин в крови поутих, он ощутил явную боль. Хёнджин начал неспеша вынимать кусочки фарфора из ранок. Всего колени уже пропитались кровью, и выглядело это не особо приятно. — Похоже, у всего рода твоей мамы это в генах — лететь подальше, да? Подальше от золотой клетки.       Хёнджин снова виновато осунулся. Он не знал, что сказать отцу. А, нет, кажется, знал. — Пап, мне нравятся мужчины.       Тот моментально подавился дымом. Хёнджин, если быть честным, приготовился к удару. Он заслуживал, особенно после всего, через что заставил пройти своих бедных родителей. Но тот только смотрел под ноги и хмурился, стараясь проглотить горький дым и выровнять дыхание. Ещё несколько минут прошли в напряжённой тишине. Хван аж весь сжался, уже жалея о том, что сдуру выпалил столько всего. — Пап... — Я не смогу это понять, — тихо сказал он. Хёнджин и не планировал быть понятным. Он знал, что это выше отцовских сил. Плечи медленно согнулись под гнётом собственных мыслей. Однако отец продолжил. — Ну, и кто это? — Один мужчина из армии... — Хёнджин решил не сообщать, что Чанбин был его начальником. Возможно, тогда терпение отца бы точно лопнуло. — Я... Я готов ради него на многое. — Я и не сомневаюсь, что ты готов, — оборвал отец. — Меня волнует, кто он, а не кто ты. Тебя-то я знаю. Ты и за собакой соседской в овраг сиганёшь. — Ты... — Я никуда тебя не пущу, пока не посмотрю в глаза этому... Человеку.       Хёнджин удивлённо поднял на отца взгляд. Он готов был отпустить его? Хотел убедиться в том, что Чанбину стоит верить? — Пап... — Ты, всё-таки, мой сын.       Хёнджин чувствовал, что вот-вот расплачется. Он положил голову на чужое крепкое плечо. Будучи человеком старой закалки, отец много эмоций не проявлял. Всегда делом, а не словами. Но он приобнял Хёнджина и уложил свою мозолистую ладонь ему на затылок. Стало тепло и спокойно. Хван даже думать не мог, что отец его примет. Думал, разругается с семьёй в щепки и, может, тогда они хотя бы скучать по нему не будут. Только он по ним. А вышло так, что сердце начало обливаться кровью от одной мысли о побеге. — А ты — мой папа. Это всегда будет так. — Конечно, будет, — кивнул отец и выкинул бычок в стоящую рядом урну. Хёнджин ощутил, как по его лысой макушке проходится крепкая тёплая рука. — Пошли домой, нельзя маму в таком состоянии оставлять.       Хёнджин посмотрел на сигарету в своей руке. Она истлела, так и не выкуренная.       Когда они зашли на кухню, мама уже убрала осколки и вытерла кровь с пола. Она стояла к ним спиной и варила суп, бросая туда тонко нарезанную свинину, которую принёс Хёнджин. Хван пронаблюдал, как отец обнял её со спины и шепнул что-то успокаивающее на ухо. В ответ мама чмокнула отца в щёку. Хёнджин растаял от этой картины. Где-то глубоко в душе он лелеял мысль о том, что они с Чанбином могли бы жить так же. Хёнджин бы целовал его в щёку, царапаясь о щетину и обещая скоро подать на стол. Чанбин бы, как отец сейчас, расставлял тарелки по столу. Он смущённо улыбнулся этой мысли.       Он хотел свой дом, свою маленькую, неправильную, но семью. Но и со своей семьёй расставаться не хотел. Если государство думало, что Хёнджину нужны свои жена и дети, чтобы они держали его прижатым крепко к родине, то оно, может, было право. Но это казалось сейчас таким пустым на фоне того, как сильно он любил своих родителей.       Хёнджин вспоминал, как мама во времена Трудного Похода отдавала ему последнюю порцию кукурузы. Как варила ему бараньи кости, посыпая какой-то бесполезной зеленью. Как папа учил его курить, чтобы хотя бы от табака в желудке не чувствовалась такая пустота. Как они вместе впервые купили шоколадные конфеты с цветастой обёрткой. Наверное, если Хван зайдёт в свою комнату и пороется в ящиках, он найдёт пожелтевшую тоненькую тетрадку, в которую вклеивал потом эти фантики, любуясь ими. Нос снова защипало, но Хёнджин запретил себе плакать. Достаточно слёз на сегодня — Хёнджин должен быть сильным для них.       Мама поставила перед ним тарелку с супом, а рядом — миску с кимчи. Бульон был наваристым, в нём плавали кусочки мяса и картошка. Хёнджину это казалось невиданной роскошью, за которой он гнался столько времени. Неужели он собирается всё это бросить и уехать в неизвестность? Вдруг мама права? Вдруг всё, что говорят про Юг, — пустышка? Что, если он окажется в чужой стране, и там будет только хуже?       В мыслях сразу всплыл Чанбин. Его крепкие руки и уверенный голос. Хёнджин вспомнил его поцелуи и тёплые объятия. Нежные слова, которых никогда и ни от кого, кроме, может, мамы, не слышал. Настроение штормило и менялось от воспоминания к воспоминанию. Хёнджин метался, боясь остановиться хоть на одной мысли дольше, чем на секунду. Ему казалось, что армия сделала его увереннее, менее слабым духовно. Но теперь, когда он сидел в родном доме и смотрел на маму и папу, он чувствовал себя совсем маленьким, неспособным принимать хоть какие-то самостоятельные решения.        — Я вытащу вас отсюда, — решительно сказал Хван, звякнув ложкой о тарелку. — Как только мы с Чанбином сами пересечём границу, я смогу это сделать. Вы- — Я никуда не уеду, — безапелляционно заявила мама. — И ты отсюда никуда не уедешь. Хёнджин, это опасно. Неужели ты не понял? — Я не буду один, я-       Мама снова перебила его. — Я тоже не думала, что я буду одна. — Но я его знаю! Я его вижу буквально каждый день! Я его л... — Хватит, — вмешался отец. — Хёнджин, сходи мне за сигаретами.       Хван поджал губы. Естественно, отец просто выгонял его из дома, чтобы поговорить с женой. Он не знал, что может сказать папа, но его сердце сжалось от страха рефлекторно. Тяжело сглотнув, он медленно поднялся из-за стола и, схватив куртку, вышел на улицу. Вечерний воздух одул лицо мягким теплом, и он глубоко втянул его. На деревьях после холодной зимы уже распускались первые бутоны, наполняя их деревушку тонким, едва уловимым запахом весны. Эта погода должна была дарить успокоение, но Хёнджин снова и снова возвращался мыслями сначала к Чанбину, потом к дому и умиротворения совсем не чувствовал.       Он неторопливо зашагал в сторону небольшого крытого ларька, где один из их соседей, аджосси Ким, торговал всякой мелочью. В кармане Хвана лежал тоненький свёрток из нескольких купюр. Он знал, что отец не ждал от него того, что он действительно купит что-то, но, тем не менее, всё равно направился к старику.       Свежий воздух хотя бы немного давал проясниться мыслям. Он так долго готовился к этому разговору. Знал, что мама будет плакать. Знал, что будет против. Это же очевидно — он бы тоже ни за что не хотел отпускать своего ребёнка в другую страну под угрозой смерти. Но внутри Хёнджин уже пришёл к тому, что не мог оставаться тут больше. Ему никогда не было здесь места. Ни разу за свою жизнь он не чувствовал себя так, что принадлежит местным. И теперь он, кажется, даже знал, почему.       Хёнджин сделал один глубокий вдох.              Он любил свою семью. Любил маму. Хотел, чтобы родители были счастливы. Он уверен, Чанбин бы смог вытащить и их тоже. Но мама уже не хотела всех этих интриг и побегов. Она настрадалась достаточно, а теперь её родной сын говорит, что хочет пойти, по сути, по её же стопам.       Хёнджин сделал второй глубокий вдох.       Но Чанбин — не тот, кто причинит ему боль. Если бы хотел, у него было достаточно шансов для этого. Чанбин — не проходимец с улицы. Хёнджин доверил ему свои сердце и тело, свою жизнь и все перемены в ней. Чанбин — его защита и опора, и Со доказал это множество раз. По сердцу, только при мысли о любящем, нежном командире, разлилось тепло, и Хёнджин будто стал только увереннее в правильности своего выбора.       С чувством хотя бы временного облегчения он дошёл до ларька старика Кима. Тот поприветствовал его и похвалил «возмужавшего паренька». Хёнджин, улыбнувшись, выкупил пачку сигарет для отца и медленно пошагал обратно. Хван шёл, осматриваясь по сторонам. Улочки родного городка казались привычными, но неприветливыми. Всю жизнь соседи озирались друг на друга, сдавали неугодных сожителей на собраниях. Вся их рутина строилась на недоверии и страхе. Он такого точно не хотел. Не хотел каждое утро вставать и, опаздывая куда-то, бояться, что сосед обязательно расскажет об этом начальнице инминбана на собрании самокритики. Не хотел, отращивая волосы чуть длиннее ушей, услышать в свою сторону нелестный комментарий или даже отправиться на разговор с учителем после урока.       Он всего лишь хотел размеренной, спокойной жизни. Без страстей и фанатизма. Хван искренне любил свой город. Свою родину. Но город не был готов принять его таким, каким он был. Не был готов принять никто в целой стране.       Когда Хёнджин дошёл до дома, родители уже безмолвно попивали чай, закусывая принесённым печеньем. Мама выглядела отстранённой и очень расстроенной, но молчала. Не стала ничего говорить, когда сын тихонько сел рядом и положил голову ей на плечо. Взгляд вопросительно упал на отца, и тот лишь еле заметно кивнул, мол, всё с мамой обсудил. Хёнджин никогда не подумал бы, что именно он будет готов дать ему решиться на такой шаг. Папа всегда держал всё под контролем, а теперь давал такую свободу. Даже не осудил, когда узнал ужасную, наверняка неприятную правду о предпочтениях своего ребёнка. — Мама, я вас правда-правда очень люблю, — тихо зашептал Хёнджин. — И совсем не хочу вас бросать. Я долго не мог решиться, много думал, потому что не знал, как мог бы жить без вас. Если бы я только мог сделать так, чтобы забрать вас с собой... — Не надо, Хёнджин, — покачал головой отец. — Не эти слова нам нужны. Джиён, — он посмотрел на жену. — мы не сможем его удержать тут. Он уже всё решил.       Правдой это было только наполовину. Хёнджину казалось, что если бы снова увидел слёзы на мамином прекрасном лице, то не смог бы. Не выдержал. Снова бы упал на колени и беспомощно плакал до потери сознания. Он был рад, что отец сказал что-то такое. Наверное, он делал это специально — отпускал Хёнджина этими словами. Вряд ли ему было хоть на толику легче, чем маме сейчас, но, как и всегда, он мужественно держался, не показывая эмоций.        — Ты останешься хотя бы на ночь? — обеспокоенно спросила мама. — Да, я уже зарегистрировался у тётушки Пак, но завтра ближе к вечеру уеду. Мы успеем сходить на рынок, если встанем пораньше. Я хочу купить что-нибудь к вашему ужину. — Ты у меня уже такой взрослый, — мама приложила свою маленькую ладошку к щеке. — Как твои колени?       Хван снова ощутил, как обливается кровью сердце. Она так заботливо говорила с ним, хотя внутри неё бушевал целый шторм. Что бы ни сказал отец, он убедил маму в том, что так будет лучше. Вот бы и Хёнджина мог кто-то убедить в этом так, чтобы он перестал метаться. — Прости за это, — он виновато опустил голову. — Всё хорошо, промою водой, и всё.       Мама в ответ лишь тяжело вздохнула. Хёнджин не мог представить, через что она сейчас проходила. Её сын, которого она не видела почти целый год, хочет совершить ужасное преступление и изменить своей родине. Хван даже не представляет, что бы чувствовал на её месте. Наверное, он бы переживал это в тысячу раз тяжелее, чем сейчас его сильная мама.       Неприятная мысль о собственном происхождении свербела в мозгу. Он был порочным, неправильным ребёнком, и всё-таки мама и папа любили его больше всего на свете. Количество эмоций, пережитых за последнее время, зашкаливало и заставляло ссутулиться под своей тяжестью: всё происходящее казалось извращённой шуткой. Может, это розыгрыш, и мама сейчас посмеётся? Мама не смеялась. Она смотрела на плавающую в бульоне, стоящем на печи, свинину и поджимала свои пухлые — как и у самого Хвана — губы.        — Я думаю, что смогу устроить вам встречу с Чанбином, — чуть погодя, когда мама отошла, сказал Хёнджин отцу. — Может, через месяц или около того. Он сейчас типа сильно занят. Ну, тем, чтобы всё организовать.        — Хорошо, — без удовольствия кивнул он. Папе вряд ли было приятно всё это слушать, и Хёнджин... Ценил, что он всё-таки слушал. Соглашался. Разве он мог просить о большем? — Но ты должен будешь сказать и Джиён тоже.       Плечи сами собой опустились. Хёнджин сгорбился под грузом мыслей. — Она испытала столько стресса... Если я ей ещё и в этом признаюсь... Пап, она же с ума сойдёт. — Она сильнее, чем ты думаешь, Хёнджин. Это во-первых. А во-вторых, не думаю, что для неё это будет сюрпризом. Просто ты должен сказать, — отец как-то тяжело вздохнул и покачал головой.       Хёнджин чуть приоткрыл рот в удивлении, думая, что бы ответить, но папа продолжил: — Она мне ещё несколько лет назад упомянула, что думает, мол, наш сын совсем не хочет отношений с девушками. Я не поверил, разозлился. Мы повздорили даже.       Бровь сама скакнула вверх от изумления. В смысле, поссорились? В смысле, мама такое сказала? Хёнджин не помнил, чтобы его флегматичный отец и уступчивая мать хоть раз ругались. Тем более, он бы заметил! Разве нет?.. — Конечно, мы не хотели, чтобы ты думал, что что-то не так, — быстро добавил он. — но мы не разговаривали ещё какое-то время. Я долго себя успокаивал. Так что я был готов рано или поздно услышать от тебя что-то подобное, — его брови нахмурились. — Но это не значит, что хотел. — Простите, — Хван опустил голову и выгнул брови. — Знаю, что в последнее время вас только разочаровываю. В университет не попал... Оказался неправильным... Теперь ещё и сбегаю. Вы имеете полное право злиться. — Ты — наш ребёнок, Хёнджин. Тяжело злиться на того, кого растил и воспитывал столько времени. Значит, такие качества мы сами заложили в тебе. Так что если и искать виноватых, то это мы с твоей мамой.       Хёнджину этот разговор казался неправильным. Отец не должен был обвинять себя. По-хорошему, никто вообще не должен был никого винить. Но, кажется, это было слишком глубоко в их менталитете: искать тех, на кого можно всё свалить. Они ведь провели так всю жизнь. — Просто знай, что я очень вам за всё благодарен. Я не мог бы мечтать о лучших родителях.       Хёнджин поднял взгляд на папу и увидел, как уголок его губ тронула еле уловимая, совсем крохотная улыбка. Может, он на самом деле даже просто что-то прожевал и проглотил, настолько на мгновение это произошло. — Знаю, сын.       И смущённо отвернул голову в сторону. Отец делал так каждый раз, когда мама хвалила его за что-то. Значит, всё-таки он улыбнулся. Сердце Хёнджина тронула эта картина. Получается, они не разочаровались в нём окончательно, раз всё ещё могли радоваться таким словам. Даже если так, всего на секундочку. В этот же момент, среди неловкой тишины и звуков радио, вернулась мама. Она погладила Хвана по голове и молча села за стол.              Они допили чай, пока отец нерасторопно пересказывал прочитанную утром газету и комментировал новости оттуда. Песни на фоне сменялись одна другой. Голоса восхваляли их страну и её лидеров, а Хёнджину от этого всё больше становилось не по себе. Несмотря на это, благодаря папе неловкость рассеивалась, сменяясь налётом грусти в маминых глазах. Казалось, что самое страшное уже позади. Они вымотаны, но они всё ещё семья. Они любят друг друга и будут любить даже на расстоянии.              Мама первой встала из-за стола и снова отошла, чтобы расстелить футон для Хёнджина. Хван тут же пошёл за ней вслед, чтобы помочь. Движения женских рук были выверенными, точными, но он видел: если мама остановится хоть на секунду, снова не выдержит и расплачется. А он — вслед за ней. Мама тщательно стряхивала пылинки и поправляли уголки и так уже идеально заправленного одеяла. Этот простой жест заставил горло Хёнджина сжаться в новом приступе горечи.        — Ложись, солнышко, — тихо сказала она, даже не смотря на сына. Взгляд был устремлён куда-то к окну. — Завтра... Встанем пораньше и сходим на рынок. Ты же хотел... — Да, хочу, — сдержанно шепнул он в ответ.       Отец похлопал его по плечу перед тем, как с мамой уйти по ту сторону тоненькой перегородки. Свет в комнате погас, и та погрузилась в полумрак, освещаемая только месяцем да звёздами. Хёнджин ещё долго ворочался, лёжа на привычном с детства футоне и рассматривая тени на старом потолке. Он не мог уснуть, вслушивался в еле слышное дыхание матери и к тому, как мерно сопит папа. Но они не спали. Он знал, что тоже не спали. Как и он, прокручивали в голове в сотый раз этот злополучный день и свои страхи. Хван чувствовал себя последним эгоистом, рвущим их сердца на куски ради собственной несчастной свободы. Призрачного шанса на нормальную жизнь. Единственным якорем оставались только образы Чанбина. О его тёплых руках и мягкой улыбке. О его взгляде, который видел Хёнджина насквозь и совершенно этим не пользовался. Только эти мысли не давали утонуть в море вины и самобичевания полностью.       Когда сон, наконец, пришёл, спалось всё равно плохо. Хёнджина выдирало из дрёмы каждый час, он снова ворочался и вслушивался в тишину, засыпая. Утро всё никак не наступало, будто сегодняшний день не хотел отпускать его просто так. Через какое-то время Солнце неминуемо начало всходить из-за горизонта. Хван был ему благодарен и, в конце концов, закрыл глаза снова. Когда он в следующий раз проснулся, мама уже шумела на кухне посудой.       Сегодня он покинет свой родной дом. Возможно, навсегда.       Хёнджин встал, быстро свернул футон и поспешил в соседнюю комнату. Мама стояла у печи, даже со спины Хван видел, что она была сильно напряжена. — Умойся пока, Хёнджин-и, — в её голосе не было ни злобы, ни обиды. Только тихая грусть и усталость. — И пойдём на рынок, пока народу не набежало.       Через несколько минут они уже вышли на свежий воздух. Мама куталась в своё старенькое пальто, хотя было не так уж и холодно. Она как обычно шла быстро, по-деловому, словно в этом дне не было ничего особенного. Она торговалась за пучок какой-то зелени, пока Хван рассматривал мясо и думал, какой из кусочков будет вкуснее. Собственные пальцы дрожали, когда он отсчитывал бумажные воны, чтобы дать их сонной тётушке за прилавком. Мамины руки тоже тряслись — он видел. Ей тяжело давалась эта обыденность, которую она пыталась строить. — Возьми, Джин-и, — мама протянула ему какой-то свёрток. — Это сушёная хурма. Ты... Ты же всё ещё её любишь, да?       Хёнджину казалось, что хурма в этом вопросе ни при чём. Он тяжело сглотнул и глянул на маму в ответ. — Очень, — отчаянно шепнул он. — Я её очень люб-блю, — голос надорвался. Хёнджин должен быть сильным.       В глазах напротив он рассмотрел лишь необъятную печаль. — Я знаю, — тихо протянула она. — Я знаю, сынок, просто... Будь... Обещай мне, что будешь осторожен. И присмотри... Нет, не так, пусть лучше этот твой Чанбин за тобой присматривает.       Это было больше, чем напутствие. Мама благословляла его, и этого стоила, кажется, каждая секунда его жизни. — Мама, я... Чанбин, он... — Не надо, Джин-и, я всё понимаю, — мама всучила ему свёрток с хурмой почти силой и тут же пошагала дальше. Её плечи чуть тряслись от так и не вырвавшихся всхлипов.

***

      На вокзале даже в их малюсеньком городке было суетливо. Тащили баулы с товаром торговщицы-аджумы, сидели в ожидании своей родни другие жители. И отец пришёл его проводить, чёрт знает как отпросившись с работы. Он молча пожал Хёнджину руку, а после протянул ему пачку сигарет. Ту, которую Хёнджин покупал вчера. Хван не удержался, бросившись папе на плечи. Мысли о разлуке были невыносимы. Как и тогда, год назад. Только вот теперь вряд ли он вернётся. Ни через четыре года, ни через десяток. — Пиши, Хёнджин, если... Будет возможность, — прохрипел он, отступая на шаг. — Буду, пап.       Мама поправила воротник его формы, разгладила, смахнула невидимые пылинки. Глаза её отчаянно скользили по лицу сына, пытаясь запечатлеть каждую деталь. — Одевайся потеплее, — её вечное, но такое простое напутствие. — Хорошо, мам.       Она крепко обняла его, и Хёнджин зашёл в вагон. Сквозь окно родители смотрели на него с перрона. Мама — маленькая и прямая, — и отец — ссутулившийся под тяжестью собственных мыслей. Они не махали ему, просто глядели вслед. Хван наблюдал в окно за их фигурами, пока те совсем не растворились за горизонтом, превратившись в точки.       Хёнджин с печальным вздохом опустился на деревянную скамью, сжимая свёрток с сушёной хурмой. Грудь сдавливало от тысячи невысказанных слов. Под рёбрами формировалась зияющая дыра, напоминая о чувстве самого настоящего одиночества и вины. Будто там, на перроне, он оставил самую большую часть себя. Бросил всё, что знал и любил. Всё, что было привычным.       Но вместе с этой болью приходило и первое горькое облегчение. Сказал. Простились. Теперь путь назад был отрезан. Впереди была только дорога к Чанбину и к той непредсказуемой, пугающей свободе, ради которой он был готов заплатить такую высокую цену. Он закрыл глаза, слушая стук колёс, увозящих его из дома, и пытался представить не чужой Юг, а просто лицо Чанбина. Только это и давало ему силы не сломаться прямо сейчас.