Broken compass

      Утром Чанбин явно встал не с той ноги. Стоило открыть глаза, как началась сильнейшая мигрень: его голову будто сжимали тисками, вдобавок там роилось столько мыслей за раз, что даже одно слово было выцепить сложно. Вскоре он должен был расставить все точки над «и», отправившись к родителям Хёнджина.              Самое отвратительное — он будет там один, без Хвана. Потому что выбить ему ещё один отпускной сразу после первого было бы слишком подозрительно. Но Чанбин знал, что должен устроить этот разговор. Это то, что было действительно важно для Хёнджина, и Со не мог этим поступиться. С первого этажа казармы уже вовсю доносился гогот и перекрикивания, будто бы солдаты и не спали. Самая шумная его рота, ей богу. Чанбин с мученическим стоном встал с неудобного футона и потёр пальцами веки, пытаясь приготовиться к этому дню. Голова раскалывалась, смех, доносящийся снизу, раздражал только сильнее. Он быстро влез в собственную форму и направился на первый этаж, чтобы умыться.              Стоило его ноге скрипнуть ступенькой, солдатский гомон тут же поутих. Первым делом Со направился к раковине, даже не глядя на подопечных. Студёная вода из ржавого крана в самом конце казармы помогла привести мысли в порядок, и Чанбин, наконец, оглядел этаж. Все уже были одеты и завязывали шнурки на ботинках. Ну, хотя бы с этим у птенцов больше проблем нет, и на том спасибо. Глаза невольно сами зацепились за Хёнджина. Тот молча сидел на заправленном футоне и делал вид, что читал. Однако взгляд исподлобья был направлен на Со, и Чанбин еле сдержал улыбку. Даже в самое мерзкое утро внимание Хвана заставляло настроение подниматься до точки «терпимо».        — Чтоб через пять минут уже все стояли, вытянувшись по струнке, на плацу, — рыкнул он лениво.       Солдаты в один голос гаркнули «да!» и мигом вышли из казармы. Один из парней, что только взял в руки бритву, тяжело вздохнул и почесал щетину. Со остался в помещении один, втягивая воздух и смотря на собственное отражение в мутно-жёлтом зеркале. Выглядел он паршиво. Но ничего не поделаешь — Чанбин тоже направился на плац.              Построение, к счастью, прошло гладко. Солдаты, видимо почуяв его скверное настроение, даже пикнуть не смели, лишь бы не нарваться на неприятности. Вот бы всегда так было. Чанбин отдал им распоряжение на день, распределил роту, как обычно, на отряды, назначив капитанов, и отчалил в свой кабинет. Ему предстоял неприятный звонок. Решающий.              Он запер дверь, сел за стол и какое-то время просто пялился на стационарный телефон, пересчитывая по десятому кругу цифры на нём и собираясь с мыслями. Он повторял про себя легенду, которую придумал для начальства, вплоть до каждой интонации. Поездка в родной город Хвана должна была состояться несмотря ни на что, так что права на ошибку у него не было.              Наконец, он набрал давно заученный номер начальника штаба их батальона.        — Товарищ лейтенант, — Со прокашлялся, но голос его звучал ровно, несмотря на сжавшиеся органы. — Это сержант Со Чанбин, третья военная часть под Кэчхоном. Я недавно подавал заявление на отпускные. — Ага, Со, помню. Должен сказать, Со, я вижу по документам, что ты не использовал отпускные последние полтора года, однако такая внезапная спешка в летний сезон не радует. — Всё понимаю, лейтенант-ним, но это скорее личная просьба, если позволите. В глубинке проживает мой пожилой родственник, ветеран. Его здоровье... сильно ухудшилось. Он в одиночестве, помощи ждать неоткуда. Просил приехать всего на один день, помочь по хозяйству, — и, чтобы добить, использовал свой козырь. — Как сын офицера, считаю своим долгом... — Понял тебя, — хрипло хмыкнули в трубку. — Но, Со, ты же понимаешь, какое сейчас время. Отчёты, проверки. Ты подставишь свою часть и другого командира, которому придётся следить за твоими салагами, в затруднительное положение. — Товарищ лейтенант, всего один день. Я выезжаю ночью и возвращаюсь следующей. Все обязанности будут выполнены в срок. Не отказывайте мне.       Раздался тяжёлый вздох. Казалось бы, один день, такой жалкий срок. Но даже на него приходилось выслуживаться и делать себе имя. — Ладно, Со. Только потому что, смотрю, отдых тебе уже давно задолжали. — Спасибо, — уважительно пролепетал он в трубку. Облегчение тут же нахлынуло приятной волной.       Звонок кончился, и Чанбин откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Отлично, самый сложный этап пройден. Правда, дальше его ждал второй самый сложный этап: непосредственная встреча с родителями Хвана.       Хёнджин описал ему своих стариков как добрейшей души людей, да только вот Со прекрасно понимал, что такому, как он, в этом доме никто рад не будет. Чанбин едет туда с одной единственной целью — убедить их отпустить родное чадо. Ему вся эта затея совершенно не нравилась, но это было важно для Хёнджина, а значит было важно и для него.

***

      Дорога в деревню Хёнджина показалась ему бесконечной. Поезд, потом попутные грузовики, тряска по разбитым грунтовкам, а в довершение — долгий пеший путь. Глубинка действительно была таковой. Он шёл, стараясь ни о чём не думать, но мысли лезли в голову сами: а что, если они его прогонят? Если мать Хвана не захочет его даже слушать? Если отец... Он вспомнил своё обещание Хёнджину и сжал кулаки. Нет, он не имеет права спасовать.       Деревня предстала перед ним такой, какой её, наверное, и запомнит навсегда Хёнджин: низкие домики, кривые улочки, запах дыма и земли. Летний пейзаж, конечно, скрашивал небогатое убранство всех этих домиков. Во всю цвели яблони, кто-то пас свой немногочисленный тощий скот. Со шёл, чувствуя на себе любопытные взгляды местных. Ну конечно, тут все прекрасно друг друга знали, и вряд ли в их городок часто заезжали незнакомцы. По описанию Хёнджина Чанбин через некоторое время блуждания нашёл их дом. Небольшой, скромный, но ухоженный. С бельевой верёвкой во дворе и милым розовым цветком в горшочке у крыльца.       Сердце заколотилось, отдаваясь волнением прямо где-то в горле. Чанбин сделал один глубокий вдох, выпрямил плечи и постучал в старенькую дверь.       Та открылась не сразу. Сначала скрипнул засов, и на пороге появилась она — Джиён. Мать Хёнджина. Женщина была невысокой, хрупкой, но в её позе, в прямом, уставшем взгляде чувствовалась стальная воля. Её глаза, так похожие на хёнджиновские, сузились, изучая его. Она узнала его мгновенно, без слов. Чанбин постарался сдержать своё желание сглотнуть вязкую слюну. — Здравствуйте, — Чанбин поклонился глубоко и уважительно. — Меня зовут Со Чанбин. Я пришёл поговорить.       Джиён молча отступила, пропуская его внутрь. В доме пахло травами и чем-то домашним, уютным. За её спиной, из глубины единственной комнаты, появился отец. Такой же невысокий, коренастый мужчина с натруженными руками и спокойным, но неумолимым взглядом. Его молчаливое присутствие давило сильнее любых слов. Беглым взглядом Чанбин окинул их владения и прямо-таки ощутил классовое неравенство. С детства у Со была и своя комната, и отдельная кухня в их доме тоже имелась. Впервые он в полной мере осознал разницу между ним и Хёнджином. Чанбин мало думал о жизни других людей, всю жизнь сосредоточенный на собственном плане — как можно скорее смотаться из страны и больше никогда о ней не вспоминать.       Хван Хёнсок выгнул бровь, явно ожидая от Со первых слов. Чанбин чувствовал, как под этим двойным взглядом тает его офицерская выправка. Он был здесь не сержантом, а просто мужчиной, пришедшим забрать их сына. Забрать у них всё самое родное и дорогое. В этом доме Чанбин был самым настоящим врагом, предателем. Тем, кого предпочли собственной семье. — Я... Кхм, Я... — начал Со, но так и не понял, что хочет сказать. Все слова вылетели из головы. — Садитесь, — тихо сказала Джиён, указывая на стул за низеньким кухонным столиком.       Чанбин последовал указу, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь. Те сели напротив — мать и отец, единый фронт. — Я пришёл, чтобы... Получить разрешение забрать вашего сына, — неловко начал Чанбин без предисловий. Голос не дрогнул, и он был благодарен хотя бы за это. — Это не шалость и не блажь. Я осознаю всю тяжесть этого и всю ответственность.       Он смотрел прямо на Джиён, видя, как её лицо застывает в каменной маске. — Я знаю, чего вы боитесь, — продолжил он, обращаясь к ней. — Я даю вам слово, что моя единственная цель — защитить его. Я скорее лягу костьми, чем позволю кому-то причинить ему вред. Его боль — это моя боль. — Слова, — хрипло произнёс Хёнсок. Его голос прозвучал как выстрел. — Слова — это ветер. Что ты можешь предложить ему? Бегство в никуда? Опасность? — Я не могу предложить ему богатства, — честно ответил Чанбин. — Но я могу предложить Хёнджину свободу быть собой. Место, где нам не придётся скрываться. И я готов сделать всё, чтобы вы, зная, где он, могли спать спокойно. — А если ваш побег сорвётся? — спросил отец, впиваясь в него взглядом. — Если его поймают? Что тогда?       Чанбин встретил его взгляд без колебаний. — Они не возьмут его. Потому что сначала им придётся пройти через меня.       Чанбин сказал без пафоса, констатируя простой, безрадостный факт. В комнате повисла тишина. И в этой тишине Джиён тяжело вздохнула. Она просто опустила голову и ни на кого не смотрела, уставившись в стол. Чанбин подумал, что выглядит она... Сломленной. — Я тоже бежала, — прошептала она так тихо, что Чанбин еле расслышал. — Тогда, двадцать лет назад. Я думала, что бегу к лучшей жизни. А попала в ад.       Она подняла на него свои грустные, но полные решимости глаза. — Вы оба должны быть умнее. Осторожнее, чем была я. Не повторяйте моих ошибок.       Чанбин слушал, затаив дыхание. Он и до этого не видел в маме Хёнджина противницу, но теперь она походила скорее на израненную душу, которая боялась за своего ребёнка. И в этот момент он почувствовал невероятную тяжесть и ответственности, и собственной тайны о жене и ребёнке. Но раскрыть её сейчас значило разрушить хрупкое доверие, которое едва начало зарождаться. — Я всё продумал, — тихо сказал он. — У нас есть план. И связи. А ещё мы не будем действовать сломя голову. То, что произошло с Вами, госпожа Хван, наверняка было ужасно. Но Хёнджин будет под моей защитой и ответственностью. Я уже поддерживаю контакт с одним беженцем, у меня есть человек в Китае. Хёнджин получит фальшивый паспорт, и мы без проблем направимся прямиком на Юг, без блужданий.       И снова эта тишина. Чёрт, Чанбин в жизни столько стресса не испытывал перед начальством или собственными родителями, сколько сейчас перед двумя самыми обычными людьми, чьи сердца были сломлены горем и заполнены любовью к собственному сыну. Стремясь, разбавить тишину, он заговорил снова: — Госпожа, господин, если у вас есть вопросы, я готов на всё ответить. Мои намерения чисты и прямы, — серьёзно заявил он. — План. Связи. Это всё громкие слова, юноша. А что за человек этот твой «беженец»? Кто поручится, что он не продаст вас при первой же опасности? — взгляд Хёнсока был твёрдым и испытующим. — И кто ты сам, чтобы брать на себя такую ответственность? Мы не знаем тебя. Ты приходишь в наш дом и говоришь, что увозишь нашего сына в неизвестность. — Этот человек — мой бывший сослуживец, — честно ответил Чанбин, встречая его взгляд. — Мы прошли вместе многое. Я доверял и до сих пор доверяю ему свою жизнь. А что касается меня... — он сделал паузу, выбирая слова. — Я не могу доказать свою порядочность словами. Я могу только поступить так, как велит мне моя совесть и моё сердце. Я — военный, господин Хван. Я привык оценивать риски и несу ответственность за своих подчинённых на работе. И для меня Хёнджин — не просто подчинённый. Он — всё. И я буду защищать его так, как не стал бы защищать даже себя.       Джиён, до этого смотревшая в стол, медленно подняла голову. Её глаза, полные материнского отчаяния, были практически бездонными, когда она смотрела на Со. — А что, если... что, если это пройдёт? Ваше желание его защищать? Ваши чувства? — прошептала она. Чанбин вздрогнул. Он почему-то глупо полагал, что специфика их с Хваном взаимоотношений останется за кадром. — Там, на Юге, всё будет по-другому. Ты молодой, сильный. Ты найдёшь себе кого-то... более подходящего. А он останется один. В чужой стране. Без нас. Он так сильно привязывается... — Голос её дрогнул, и она не смогла договорить.       Эта мысль, видимо, терзала её больше всего.       Чанбин почувствовал, как сжимается его горло. Он обвёл взглядом их скромный дом, эти стены, в которых вырос Хёнджин, эти лица, в которых читалась вся боль мира. — Мои чувства к Хёнджину — это не искра, которая может угаснуть от первого порыва ветра, — сказал он тихо, но очень чётко. — Это... Это как дышать. Я не могу просто перестать. Даже если бы захотел. Я видел его слабым, сильным, плачущим, смеющимся. Я видел, как он боится и как он бывает храбр. И с каждым днём я, — он прервался на секунду, но решил больше не трусить. — люблю его только сильнее. Я не ищу «кого-то подходящего». Он и есть тот единственный человек, который сделал мою жизнь осмысленной. Я веду его к свободе не для того, чтобы там его оставить. Я веду его, чтобы построить нашу общую жизнь. Дом. Такой же, как ваш, наполненный теплом и любовью. Только туда, где на нас не будут смотреть с осуждением.       Он замолчал, дав родителям осмыслить всё сказанное. Отец перевёл взгляд на жену, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он снова посмотрел на Чанбина. — Ты сказал, что у тебя есть человек в Китае. Как будет проходить путь? Детали.       Чанбин кивнул, понимая, что это не допрос, а попытка оценить надёжность. Он уважал желание родителей быть уверенными в безопасности сына. — Хёнджин вскоре будет переведён в Синыйчжу, на границу. Это спокойное место, его перевод не вызовет подозрений. Когда всё будет готово, я использую свои служебные поездки как причину, чтобы попасть туда. Мы пересечём границу по заранее выбранному мной пути. После... После, если всё пройдёт гладко, вам придётся объявить своего сына погибшим. Моя семья сделает то же самое. Любой правдоподобный аргумент подойдёт. Желательно такой, чтобы нельзя было проверить. Умерших никто искать не будет, ваша семья останется в безопасности и без подозрений. Далее мы попадём в Даньдун, крупный город по ту сторону границы. Оттуда мы улетим напрямую в Сеул. Всё продумано до мелочей. Безрассудств не будет.       Джиён медленно выдохнула. Казалось, какая-то часть напряжения покинула её. Чанбин старался не думать, каково это — фальшиво хоронить своего ребёнка. — Ты... ты действительно всё обдумал, — не то утвердительно, не то вопросительно произнесла она. — Да, госпожа. Я рискую не только его жизнью, но и своей. И я не намерен эту жизнь терять. Мы оба должны быть счастливы.       Отец поднялся с места. Его движение было немного скованным, будто он нёс на плечах неподъёмный груз. Он подошёл к Чанбину и протянул руку. — Мы не можем дать вам своего благословения. Это было бы предательством по отношению ко всему, во что мы верили всю жизнь, — сказал он сурово. — Но... мы видим, что ты не пустой болтун. И что наш сын для тебя не просто прихоть. — Хёнсок крепко сжал ладонь Чанбина. — Так что делай то, что должен. И сдержи своё слово. Береги его.       В этих словах не было радости или одобрения, но Чанбин всё, опять же, понимал. Он получил от них хотя бы это тяжёлое, выстраданное принятие неизбежного. Признание того, что удержать сына они не смогут, и единственное, что им остаётся — довериться человеку, который его увозит.       Джиён тоже встала. Она подошла и, не глядя ему в глаза, поправила воротник его формы, смахнула невидимую пылинку. — Скажи ему... — голос её казался Чанбину таким мягким. Она сглотнула и начала снова. — Скажи ему, что мы его любим. Что всегда будем любить. И чтобы... чтобы он был счастлив. Ради этого всё и затевается, верно? — Да, госпожа, — тихо ответил Чанбин, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Ради его счастья. И ради нашего.       Больше говорить было не о чем. Всё, что можно было сказать, уже прозвучало. Чанбин поклонился им в последний раз — глубоко, с безмолвной благодарностью за их боль, их страх и их огромную, жертвенную любовь. Джиён предложила остаться на ночь, но Чанбин не хотел злоупотреблять чужим гостеприимством, тем более что вряд ли Хваны хотели ещё больше времени проводить с тем, кто забирает их драгоценного ребёнка.       Со вышел из дома, и его накрыла волна такого адреналина, что он еле держался на ногах. Воздух показался невероятно свежим. Он сделал несколько шагов и прислонился к стене ближайшего сарая, пытаясь перевести дыхание. Разговор был окончен. Путь был открыт. Но груз ответственности, который он унёс с собой, стал в тысячу раз тяжелее.       Он сделал это. Он выиграл эту битву. Но, глядя на удаляющийся родной дом Хёнджина, Чанбин понимал — война за их общее будущее только начинается. И цена за него будет невероятно высока.

***

      Обратная дорога казалась Чанбину и короче, и бесконечно длиннее одновременно. В ушах всё ещё стояла гробовая тишина того дома, а в сердце — тяжесть прощального взгляда Джиён. Он не чувствовал победы. Разве что ледяную глыбу долга, вмёрзшую глубоко в грудь. Каждый шаг по пыльной дороге отдавался эхом в его висках.       Береги его.        Со казалось, что голос матери Хвана будет мерещиться ему до конца жизни, наставляя.       Вернувшись в часть даже чуть раньше запланированного, он механически отчитался по звонку о «посещении родственника» и, отложив все дела, отправился искать Хёнджина. Тот нашёлся на заднем дворе, за казармой, где они иногда умудрялись укрыться от посторонних глаз. Хёнджин что-то нервно чертил палкой на земле, но, увидев Чанбина, тут же вскочил, и всё его существо стало одним большим вопросительным знаком. — Ну? — выдохнул он, не в силах выдержать и секунды неведения. — Как… они?       Чанбин подошёл к нему, оглянулся и, не говоря ни слова, просто обнял. Сильно, почти до хруста, чувствуя, как тощее тело Хёнджина сначала напряглось, а потом обмякло в этой долгожданной поддержке. — Всё нормально, — тихо сказал Чанбин ему в волосы. — Всё прошло… лучше, чем я мог надеяться.       И быстро, с досадной опаской отстранился, держа Хёнджина за плечи, заглянул в его глаза, полные переживаний и страха. — Твоя мама… она сильная женщина. Сильнее, чем ты думаешь. Она не плакала, но наверное хотела… Она поняла меня. — Что она сказала? — прошептал Хёнджин, вцепляясь в рукава его формы. — Она сказала… чтобы ты был счастлив. Что они тебя любят. Всегда будут любить. — Чанбин видел, как эти простые слова ранят Хёнджина острее любого ножа. Хван шмыгнул носом. — Твой отец пожал мне руку. Он сказал: «Береги его». И я дал слово.       Хёнджин бессильно уткнулся лбом в его грудь, и всё его тело затряслось от беззвучных рыданий. Чанбин просто стоял и гладил его по спине, позволяя выйти всей боли, всей тоске, всему страху. Со надеялся, что это были слёзы облегчения. — Они… они не прокляли меня? — глухо прозвучал вопрос. — Нет, конечно нет, — тихо ответил Чанбин. — Они не прокляли. Они… отпустили. Потому что любят. И я позабочусь о тебе, Джин-а, не только из-за того, что пообещал, но и потому, что сам хочу. Чтобы тебе никогда не пришлось плакать по таким тяжёлым решениям.       Когда рыдания поутихли, Чанбин осторожно отвёл Хёнджина к старому пню, усадил рядом с собой. — Слушай, — сказал он мягко, но серьёзно. — Думаю, тебе нужно написать им письмо. Не прощальное, — тут же добавил он, видя, как лицо Хёнджина снова искажается от боли. — Просто… письмо. О том, что ты их любишь. Что всё будет хорошо. Чтобы они не волновались. Ты сможешь отправлять письма и из Синыйчжу, но это... Не знаю, мне показалось, что они бы этого хотели.       Хёнджин кивнул, с трудом сглатывая ком в горле. — Конечно, — чуть улыбнулся он. — Хороший мальчик, — Чанбин провёл рукой по его коротко остриженной голове. Хёнджин смущённо отвёл взгляд. — А теперь слушай меня внимательно. Начинай готовиться. Морально. В Синыйчжу тебя переведут скоро. Там будет проще, спокойнее. Но ты должен быть собран. Как сталь. Никаких лишних эмоций на людях, никаких намёков. Ты просто рядовой Хван, которого перевели по службе. Понял? Не создавай там ситуаций, как... Ну, как успел в первый день. — Да я ведь уже говорил, это!... — Хёнджин, — хотелось расплыться в улыбке от этого нахмуренного личика и возмущённого тона, но Со сдержался. — Понял, — Хёнджин вытер лицо рукавом и попытался выпрямиться, стараясь впитать в себя эту твёрдость. — А ты? Когда ты…? — Я присоединюсь к тебе, как только всё будет готово с моей стороны. Я уже запустил процесс. Тебе нужно лишь ждать и быть готовым в любой момент. Доверяешь мне? — Всегда, — ответил Хёнджин без тени сомнения.       В его глазах, помимо слёз, теперь горела решимость. Тот самый огонёк, ради которого Чанбин был готов на всё.       Вечером того же дня, когда Со зашёл в казарму после отбоя, Хёнджин сидел на своём футоне, при свете тусклой лампы, с карандашом и листком бумаги. Он писал письмо. Судя по его лицу, каждое слово давалось ему с трудом, каждое «мама», «папа» заставляло сердце сжиматься. Он говорил им о своей любви. О надежде. О том, что однажды они обязательно увидятся снова. Наверняка писал и о Чанбине как о хорошем, надёжном человеке, не вдаваясь в детали.       А Чанбин, поднявшись наверх, стоял у окна в своей комнате и глядел на тёмный плац. Со чувствовал, как последние связи с его старой, предсказуемой жизнью тихо рвутся. Пусковой механизм был запущен. Обратного пути не было. Впереди была только неизвестность, страх и хрупкая, безумная надежда на то, что в конце этого пути их ждёт тот самый дом, о котором он говорил родителям Хёнджина. Дом, где можно дышать полной грудью. Где не нужно прятаться. Где можно просто любить.