Синдром выжившего

      Джеюн за прошедшие дни, казалось, вернулся к своему обычному состоянию — не идеальному, но стабильному. Он снова улыбался по утрам, снова интересовался новостями. Сонхун с облегчением наблюдал, как его любимый постепенно возвращается к жизни, как свет снова появляется в его глазах.       Работа в супермаркете была не самой захватывающей, но она давала им стабильность, которой так не хватало в их жизни. Сонхун уже привык к ритму смен, к знакомым лицам постоянных покупателей, к звукам сканеров и шелесту пластиковых пакетов. Японские коллеги относились к нему с вежливой отстранённостью — не враждебно, но и не дружелюбно. Он был иностранцем, и это определяло границы их общения.       В четверг вечером, когда до закрытия магазина оставалось полчаса, Сонхун стоял у кассы, механически пробивая товары последних покупателей. За окнами уже стемнело, и неоновые вывески отражались в мокром асфальте — снова шёл дождь, как почти каждый день в этот сезон. Он думал о том, что дома его ждёт Джеюн с готовым ужином и, возможно, новой главой из учебника, которую тот изучил за вечер.       Звук автоматической двери заставил его поднять голову, готовясь поприветствовать очередного клиента стандартной фразой на японском. Но слова застряли в горле, когда он увидел, кто вошёл.       Джей выглядел… плохо. Нет, даже хуже, чем плохо. Его всегда безукоризненно уложенные волосы теперь торчали в разные стороны, словно он не мылся несколько дней. Одежда — чёрная толстовка с капюшоном и выцветшие джинсы — была мятой и пахла табаком и чем-то кислым, что Сонхун предпочёл не идентифицировать. Под глазами залегли тёмные круги, а сами глаза были красными, воспалёнными. От него несло алкоголем даже на расстоянии.       Джей заметил его взгляд и криво усмехнулся.       — О, привет, Пак, — сказал он, и его голос звучал хрипло, будто он долго не пользовался им. — Не ожидал тебя здесь встретить.       Сонхун почувствовал знакомое напряжение в плечах. Даже сейчас, даже после всего, через что они прошли, Джей умудрялся произносить его фамилию с таким презрением, словно это было проклятие.       Сонхун наблюдал краем глаза, как Джей изучает бутылки спиртного, качает головой, что-то бормочет себе под нос. Наконец, Джей взял три бутылки саке — не самого дешёвого, но и не премиального — и направился к стойке с сигаретами. Постоял там, глядя на разные марки, затем показал на пачку «Seven Stars».       Когда он подошёл к кассе, Сонхун автоматически начал пробивать покупки, не глядя Джею в глаза. Алкоголь, сигареты — классический набор человека, который пытается заглушить что-то внутри себя.       — Три тысячи восемьсот сорок семь йен, — пробормотал Сонхун, не став говорить по-японски.       Джей полез в карман за бумажником, и Сонхун невольно заметил, как дрожат его руки. Не сильно, но заметно — мелкая дрожь, которая бывает либо от холода, либо от нервов.       — Ты как вообще? — спросил Джей внезапно, протягивая помятые банкноты. — Джеюн как? Живы-здоровы?       Вопрос прозвучал почти дружелюбно, но Сонхун знал Джея достаточно хорошо, чтобы слышать насмешку в его тоне. Тот всегда умел говорить одно, подразумевая совсем другое.       — Мы в порядке, — ответил Сонхун осторожно, отсчитывая сдачу. — А ты?       — Прекрасно, как видишь, — Джей развёл руками, и от него пахнуло перегаром сильнее. — Живу детской мечтой в стране восходящего солнца. Работаю офиком, пью саке, курю японские сигареты. Что ещё нужно для счастья?       Его голос становился всё более едким с каждым словом. Сонхун протянул ему сдачу, стараясь не касаться его пальцев.       — Джей… — начал он, не зная, что именно хочет сказать. Предложить помощь? Спросить, нужно ли что-то? Но слова не шли.       — Кстати, — сказал Джей, убирая деньги в карман и забирая пакет с покупками. — У меня для тебя новости. Точнее, для вас всех.       Что-то в его тоне заставило Сонхуна насторожиться.       — Какие новости?       Джей оперся на прилавок, и Сонхун почувствовал запах его дыхания — смесь табака, алкоголя и чего-то кислого.       — Звонил мне тут Хисын вчера вечером, — сказал он небрежно, будто сообщал о погоде.       Сонхун замер. Сердце пропустило удар, затем забилось учащённо.       — Что? — выдохнул он. — Хисын? Он… он жив?       — Ну конечно жив, — фыркнул Джей. — Думаешь, мертвецы умеют пользоваться телефоном? Хотя, учитывая всё то дерьмо, которое мы видели, не удивлюсь, если и так.       — Где он? Как дела? Что сказал? — вопросы сыпались из Сонхуна, словно из прорванного мешка.       Джей криво усмехнулся, явно наслаждаясь эффектом, который произвели его слова.       — Сказал, что у него всё в порядке. Живёт где-то в глуши, работает, скрывается. Не сказал где именно — видимо, не доверяет даже мне, — в голосе Джея прозвучала обида. — И ещё сказал, что пока не готов возвращаться. К нам, к нормальной жизни, к чему бы то ни было.       Сонхун чувствовал, как внутри всё переворачивается. Хисын жив, Хисын в безопасности, Хисын помнит о них. Но почему он не позвонил лично? Почему именно Джею?       — А нам почему не позвонил? — спросил он, стараясь не показать, как сильно его это задевает.       — Откуда мне знать? — пожал плечами Джей. — Может, стыдно. А может, просто не хочет. У него теперь новая жизнь, новые проблемы. Зачем ему старые друзья?       Последние слова прозвучали с такой горечью, что Сонхун невольно посмотрел на Джея внимательнее. Под маской цинизма и пренебрежения он увидел боль — глубокую, незаживающую рану.       — Он что-то ещё сказал?       Джей помолчал, будто размышляя, стоит ли отвечать.       — Сказал, чтобы я не говорил вам о его звонке, — наконец произнёс он. — Особенно Рики. Сказал, что пацан и так висит на волоске, а новости от него только сделают хуже.       Сонхун нахмурился.       — Почему хуже? Рики места себе не находит, Хисын ему уже в кошмарах сниться. Эти новости наоборот должны его успокоить.       — Должны, — согласился Джей, и в его голосе появились металлические нотки. — Но не успокоят. Потому что тогда Рики поймёт правду — что Хисын просто не хочет с ним общаться. Что он сознательно выбрал исчезнуть, а не остаться с теми, кто прошёл с ним через ад.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Сонхун понял, что Джей произнёс вслух то, о чём он сам боялся думать.       — Может, у него есть причины…       — Конечно есть, — перебил его Джей, и голос его стал резче. — Главная причина — он трусливый ублюдок.       — Джей, — начал Сонхун предостерегающе.       — Что «Джей»? — взорвался тот, и несколько покупателей в глубине магазина обернулись на шум. — Ты думаешь, я неправ? Мы все прошли через одно и то же дерьмо. Все видели одних и тех же тварей, все теряли друзей, все боялись за свою жизнь каждую секунду. Но мы остались вместе, мы поддерживали друг друга. А он что сделал?       Джей замолчал, переводя дыхание, и Сонхун увидел, что тот весь дрожит — от злости, от боли, от алкоголя.       — Он сбежал, — продолжил Джей тише, но не менее яростно. — Не попрощался, не объяснил, не оставил записки. Просто исчез, как будто нас никогда не существовало. Как будто те две недели в аду ничего не значили.       Сонхун хотел возразить, сказать, что каждый справляется с травмой по-своему, что нельзя винить человека за то, как он пытается выжить. Но слова не шли. Потому что где-то в глубине души он тоже злился на Хисына за его исчезновение, тоже чувствовал себя брошенным.       — И теперь, — продолжал Джей, опираясь на прилавок и наклонившись ближе, — теперь он звонит мне в два часа ночи, пьяный или под кайфом, плачет в трубку и говорит, какой он несчастный. Рассказывает, как ему тяжело, как он не может спать, как его мучают кошмары. И при этом категорически отказывается вернуться к людям, которые единственные в мире могут его понять.       Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он представил Хисына где-то в тёмной комнате, в состоянии, похожем на то, в котором был Рики три дня назад. Представил, как тот набирает номер Джея, потому что больше некому позвонить.       — Почему именно тебе звонит? — спросил он.       Джей хмыкнул и отвернулся.       — Потому что знает, что я его не осужу. Не буду читать лекции о том, как важна дружба и взаимная поддержка. Не буду пытаться его спасать.       — А что ты делаешь?       — Слушаю, — просто ответил Джей. — Молча слушаю его нытьё, иногда посылаю подальше, иногда вешаю трубку. Ровно то, что он хочет от меня.       В его голосе прозвучала такая усталость, что Сонхун почувствовал неожиданную волну сочувствия. Джей всегда был одиночкой, тем, кто держал других на расстоянии. Но сейчас Сонхун понял, что тот несёт на себе чужую боль, не имея возможности ни избавиться от неё, ни разделить с кем-то.       — Как часто он звонит?       — Раз в неделю, может два. Всегда ночью, всегда пьяный. Всегда с одними и теми же жалобами, — Джей потёр лицо рукой. — И каждый раз спрашивает о вас. Как дела, живы ли, не ищете ли его. А когда я предлагаю ему самому с вами связаться, он начинает панику. Говорит, что не может, что не готов, что вам лучше без него.       — Это неправда, — сказал Сонхун твёрдо. — Нам не лучше без него. Рики винит себя в его исчезновении. Джеюн до сих пор считает, что мы его бросили. Мы все думаем о нём каждый день.       — Ну так скажи это ему, — огрызнулся Джей. — Когда он в следующий раз позвонит, я дам ему твой номер.       — Дай ему мой номер сейчас.       — Не могу, — покачал головой Джей. — Он звонит с разных номеров, наверное, использует телефоны-автоматы или чужие мобильники. И категорически не даёт свои координаты.       Сонхун сжал кулаки, чувствуя фрустрацию. Знать, что Хисын жив, но не иметь возможности с ним связаться было почти хуже неизвестности.       — А что он говорит о том, что случилось? О школе?       Лицо Джея потемнело.       — Не говорит почти ничего. Только что видит кошмары и не может забыть. Но это же касается всех нас, чёрт возьми! — голос его повысился, и японская пара у входа в магазин испуганно переглянулась. — Думает, он один такой особенный? Что только ему тяжело?       — Может, ему действительно тяжелее, — осторожно предположил Сонхун. — У каждого своя степень…       — Да пошёл ты со своей психологией, — резко перебил его Джей. — Мне тоже тяжело. Тебе тяжело. Джеюну, Рики — всем тяжело. Но мы не бросаем друг друга. Не исчезаем в никуда, оставляя остальных гадать, живы мы или мертвы.       Он замолчал, тяжело дыша, и Сонхун увидел, что руки у того снова дрожат сильнее.       — Знаешь, что он мне в прошлый раз сказал? — продолжил Джей тише, но голос его звучал опасно. — Сказал, что завидует тем, кто не выжил. Что они счастливчики, потому что им не нужно жить с этими воспоминаниями.       Сонхун почувствовал холодок в спине. Он слышал подобные мысли от Рики, но от Хисына… Хисын всегда был самым оптимистичным из них.       — Он говорил что-то о… — Сонхун не мог закончить предложение.       — О самоубийстве? — закончил за него Джей с мрачной усмешкой. — Пока нет. Но я слышу в его голосе то же самое, что слышу в зеркале каждое утро: усталость и желание, чтобы всё просто закончилось.       Признание прозвучало так буднично, что Сонхун сначала не понял его значения. А потом до него дошло, и он уставился на Джея с ужасом.       — Джей, ты…       — Не парься, — махнул рукой тот. — Я слишком злой, чтобы умереть. У меня слишком много людей, которых я хочу пережить, слишком много тех, кому хочется доказать, что они ошибались насчёт меня.       Но, несмотря на циничный тон, Сонхун видел правду в его глазах. Джей действительно балансировал на краю, держался только на злости и упрямстве.       — А Хисын не такой злой, — продолжил Джей. — Он мягкий, добрый. Слишком добрый для этого мира. И поэтому он трус. Потому что трусость — это роскошь, которую могут себе позволить только добрые люди.       — Это бессмыслица, — возразил Сонхун.       — Да? — Джей наклонился ближе, и его глаза сверкнули. — Тогда объясни мне, почему он предпочитает прятаться где-то в глуши, вместо того чтобы вернуться к друзьям? Почему он готов говорить со мной, но не готов поговорить с тобой или с Рики?       Сонхун открыл было рот, чтобы ответить, но понял, что не знает, что сказать.       — Потому что мы ему напоминаем, — ответил за него Джей. — Мы живые напоминания о том, что он сбежал, когда мы больше всего в нём нуждались. И ему проще избегать нас, чем признать свою трусость.       — Может, он просто не может справиться…       — Не может? — Джей рассмеялся, но смех был горьким. — А мы можем? Ты думаешь, мне легко каждый день вставать и идти приносить салаты и стейки этим ублюдкам, которые смешивают меня с дерьмом за моей же спиной? Ты думаешь, твоему Джеюну легко работать на кухне, когда любой резкий звук заставляет его вздрагивать? Ты думаешь, Рики легко в одиночестве справляться со всем этим дерьмом в голове?       С каждым словом голос Джея становился громче, и Сонхун заметил, что несколько покупателей уже поспешно покинули магазин.       — Нам всем тяжело, Пак. Всем до чёртиков тяжело. Но мы не бросили друг друга, а он бросил. И теперь хочет, чтобы мы его пожалели, понимаешь? Хочет сочувствия за то, что выбрал лёгкий путь.       — Какой лёгкий путь? — не выдержал Сонхун. — Он один, он страдает…       — Он один по собственному выбору! — взорвался Джей, и от силы его голоса зазвенели банки на ближайшей полке. — Мы предлагали ему остаться! Мы говорили, что справимся вместе! А он предпочёл сбежать, потому что так проще. Не нужно объяснять свои страхи, не нужно видеть боль в наших глазах, не нужно чувствовать ответственность ни за кого, кроме себя.       Джей замолчал, тяжело дыша, и прислонился к прилавку. Сонхун видел, что тот на пределе, что алкоголь и накопившаяся боль готовы вырваться наружу ещё более разрушительным способом.       — Джей, — сказал он осторожно, — может, нам стоит поговорить где-то ещё? Магазин скоро закрывается, и…       — И что? — горько усмехнулся Джей. — Пойдём пить чай и делиться чувствами? Станем лучшими друзьями? Ты же меня ненавидишь, Пак, не притворяйся.       Сонхун хотел возразить, но понял, что Джей прав. Они никогда не были друзьями, даже до катастрофы. Джей был задирой, тем, кто любил самоутверждаться за счёт других. А Сонхун был едва ли не его любимой мишенью.       — Не ненавижу, — сказал он наконец. — Просто мы… разные.       — Разные, — повторил Джей, и в его голосе прозвучала ирония. — Да, мы разные. Ты хороший мальчик, который нашёл свою любовь и строит гнёздышко. А я мудак, который пьёт один в своей дешёвой квартире и злится на весь мир.       — Это твой выбор, — сказал Сонхун, и слова прозвучали резче, чем он хотел.       Глаза Джея сверкнули.       — Мой выбор? Ты думаешь, я выбрал быть таким? Выбрал просыпаться каждую ночь в холодном поту? Выбрал бояться темноты, как пятилетний ребёнок? Выбрал видеть мёртвых одноклассников каждый раз, когда закрываю глаза?       — Нет, — твёрдо ответил Сонхун. — Но ты выбираешь топить это в алкоголе. Выбираешь злиться на всех вокруг. Выбираешь отталкивать людей.       — А ты выбираешь играть в счастливую семью со своим мальчиком, — огрызнулся Джей. — Выбираешь притворяться, что у вас всё хорошо, что вы справились.       — Мы не притворяемся, — возразил Сонхун, чувствуя, как поднимается раздражение. — У нас действительно есть плохие дни, есть срывы, есть кошмары. Но мы поддерживаем друг друга.       — Да, я помню твою поддержку, — криво усмехнулся Джей. — В карантинном лагере. Ты поддерживал только своего Джеюна. Остальные могли идти к чёрту.       Сонхун почувствовал укол вины. В лагере он действительно думал в основном о Джеюне, который тогда находился в критическом состоянии.       — Джеюн был в шоке, ему нужна была помощь…       — А мне не нужна была? Рики не нужна была? — голос Джея стал опасно тихим. — Мы все были в шоке, Пак. Но ты видел только его.       — Потому что я его люблю, — сказал Сонхун просто.       Слова повисли между ними, неожиданно честные в своей простоте. Джей моргнул, будто не ожидал такой прямоты.       — И это оправдывает безразличие ко всем остальным?       — Нет, — признал Сонхун. — Но это объясняет мои приоритеты. Я не святой, Джей. Я не могу спасти всех. И если приходится выбирать, я выбираю его.       — А Хисын выбрал себя, — сказал Джей. — И ты его за это осуждаешь, а меня — нет?       Сонхун задумался. Джей был прав — логика была нарушена.       — Разница в том, — сказал он медленно, — что ты не бросил нас. Ты остался. Злой, пьющий, неприятный — но ты остался. А Хисын исчез.       — Значит, лучше быть рядом и быть говном, чем уйти и дать всем спокойно жить?       — Да, — без колебаний ответил Сонхун. — Потому что когда ты рядом, есть шанс, что что-то изменится. А когда тебя нет — шанса нет никакого.       Джей долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, что Сонхун не смог идентифицировать. Удивление? Уважение? Или просто усталость?       — Хисын так не думает, — сказал он наконец. — Он думает, что его отсутствие — это подарок для всех нас.       — А что ты ему отвечаешь?       — Ничего, — пожал плечами Джей. — Он не хочет слышать правду. А врать я не умею.       — Какую правду?       Джей помолчал, будто раздумывая, стоит ли говорить.       — Что он нужен нам, — сказал он тихо. — Что без него мы не полноценны. Что Рики медленно убивает себя чувством вины. Что даже я, мудак из мудаков, скучаю по его дурацким шуткам и тому, как он умел всех помирить.       В голосе Джея прозвучала неожиданная нежность, и Сонхун понял, что под всей этой злостью и цинизмом скрывается такая же боль, которую они все носят в себе.       — Расскажи ему это, — попросил Сонхун.       — Бесполезно, он не верит. Думает, мы говорим из жалости, — Джей взял свой пакет с покупками. — И знаешь что? Может, он и прав. Может, он действительно трусливый ублюдок, который не заслуживает нашего беспокойства.       — Ты сам не веришь в то, что говоришь.       — Не верю, — согласился Джей с горькой улыбкой. — Но злость легче боли. Ненавидеть его за то, что он нас бросил, проще, чем тосковать по нему.       Сонхун кивнул, понимая. Он и сам иногда ловил себя на злости на Хисына, и эта злость была почти облегчением после месяцев беспокойства и чувства вины.       Всю дорогу домой Сонхун не мог выкинуть из головы слова Джея. Хисын жив. Эта мысль билась в его сознании, как заключённая птица, принося одновременно облегчение и новую боль. Он представлял своего друга где-то в глуши, одинокого, пьяного, звонящего Джею в два часа ночи. Представлял, как тот плачет в трубку, рассказывая о кошмарах, которые мучают их всех.       Почему именно Джею? Этот вопрос не давал покоя. Неужели Хисын действительно думал, что остальные будут пытаться его «спасать»? Что они не поймут его боль? После всего, что они прошли вместе?       Поднимаясь по лестнице к квартире, Сонхун услышал голоса. Не обычные приглушённые разговоры Джеюна по телефону, а живое, почти весёлое общение. Он удивлённо нахмурился — к ним редко приходили гости. Собственно, кроме Рики и нескольких соседей, которые заявлялись на разборки, не приходил никто.       Отперев дверь, Сонхун сразу узнал второй голос. В крошечной кухоньке их однокомнатной квартиры стояли Джеюн и Рики, что-то активно готовя. Рики резал овощи, время от времени говоря что-то, что заставляло Джеюна смеяться — по-настоящему смеяться, а не так, как он смеялся последние месяцы.       — Привет, — сказал Сонхун, снимая куртку и стараясь скрыть своё удивление.       — О, ты вернулся! — обернулся Джеюн, и его лицо светилось такой радостью, какой Сонхун не видел уже месяцы. — Рики решил нас навестить. Мы готовим карри.       Рики помахал ножом в качестве приветствия, не отрываясь от нарезки лука. На нём была чистая футболка, волосы выглядели свежевымытыми, и — что поразило Сонхуна больше всего — он улыбался. Не натянуто, не из вежливости, а искренне.       Шрамы на его руках, обычно скрытые рукавами кофт, были покрыты лёгким слоем специй, и Сонхун вдруг подумал о Джеюне, который сегодня впервые увидел руки Рики.       — Джеюн сказал, что ты любишь острое, — сказал Рики, и в его голосе не было обычной апатии или раздражения. — Я добавил перца чили.       Сонхун кивнул, всё ещё ошеломлённый переменой. Последние месяцы Рики был… другим. Замкнутым, угрюмым, разговаривал только по необходимости. А сейчас он стоял на их кухне, готовил ужин и смеялся над шутками Джеюна.       — Что… — начал Сонхун, но осёкся, встретив предостерегающий взгляд Джеюна.       — Рики, можешь показать Сонхуну, как правильно резать морковь? — сказал Джеюн с нарочитой небрежностью. — У него вечно получаются неровные куски.       Пока Рики увлечённо объяснял тонкости нарезки овощей, Джеюн подошёл к Сонхуну ближе.       — Почему он такой… активный? — прошептал Сонхун, взглянув на Джеюна. На его губе была заметная рана, но Сонхун постарался не зацикливать внимание на этом. По крайней мере, пока они не окажутся наедине. — Последний месяц он едва слово сказать мог.       — Не знаю, — так же тихо ответил Джеюн. — Пришёл час назад с сумкой продуктов и сказал, что хочет приготовить нам ужин. Сказал, что соскучился по нормальной еде и нормальному общению. Я не стал расспрашивать.       Сонхун кивнул. Он понимал осторожность Джеюна. Любые резкие перемены в настроении Рики — как в худшую, так и в лучшую сторону — настораживали.       — Как дела на работе? — спросил Рики, не поднимая головы от разделочной доски.       — Нормально, — ответил Сонхун, всё ещё пытаясь привыкнуть к тому, что Рики вообще задаёт вопросы. — Заходил Джей. Купил сигареты и саке.       Он замолчал, чувствуя, как на языке вертятся слова о Хисыне. Должен ли он рассказать? Имеет ли он право скрывать эту информацию? Джей просил не говорить Рики, но Джей не видел, в каком состоянии был младший несколько дней назад. Не видел, как тот рыдал, повторяя имя Хисына снова и снова.       Но сейчас Рики улыбался. Впервые за месяцы он выглядел… живым. Хрупко живым, словно мыльный пузырь, который может лопнуть от любого неосторожного прикосновения, но всё же живым.       — И что Джей? — спросил Рики, и Сонхун вздрогнул, услышав в его голосе что-то, что можно было назвать заинтересованностью. — Как он? Давно его не видел.       — Всё так же, — осторожно ответил Сонхун. — Работает, ворчит, курит слишком много.       Рики кивнул, продолжая резать морковь. Его движения были аккуратными, размеренными — полная противоположность тому хаосу, который царил в его жизни последние месяцы. Что изменилось? Что заставило его вдруг прийти к ним, начать готовить, разговаривать? Сонхун решил не задавать лишних вопросов. Не сейчас. Не когда Рики впервые за долгое время выглядел почти как прежний.       Карри получилось острым и ароматным. За ужином Рики рассказывал о книге, которую прочитал на прошлой неделе, — какой-то роман о человеке, который решил изменить свою жизнь после встречи со странным котом. История была абсурдной и смешной, и Рики пересказывал её с таким энтузиазмом, что Джеюн несколько раз чуть не поперхнулся от смеха.       Сонхун слушал, ел острое карри и чувствовал, как в груди что-то тёплое и болезненное одновременно.       — …а потом этот кот говорит ему: «Можно забрать кота с улицы, но забрать улицу из кота невозможно», — продолжал Рики, размахивая ложкой. — И знаете что? Это звучит как полная фигня, но на самом деле…       Он замолчал, взгляд его потемнел, и на секунду Сонхун испугался, что момент разрушен. Что Рики сейчас вспомнит о том, что происходило с ними, и снова замкнётся в себе. Но парень только пожал плечами и продолжил есть.       — В общем, книга странная, но хорошая. Могу дать почитать, если хотите.       После ужина они сели на диван смотреть какой-то старый фильм, который показывали по телевизору. Ничего особенного — история о рыбаке, который влюбился в девушку из города. Но Рики смотрел внимательно, время от времени комментируя игру актёров или красоту пейзажей.       Где-то к середине фильма его голос стал тише, затем совсем стих. Сонхун обернулся и увидел, что Рики заснул, свернувшись калачиком в углу дивана. Лицо его в сне выглядело мирным, почти детским. Тёмные круги под глазами были всё ещё заметны, но не так резко, как обычно.       — Не будем его будить, — тихо сказал Джеюн, выключая телевизор. — Он, наверное, нормально не спал уже несколько дней.       Они осторожно укрыли Рики пледом, выключили свет и ушли в комнату. Долго лежали молча, слушая ровное дыхание за стенкой.       — Как думаешь, что с ним произошло? — прошептал наконец Джеюн. — Почему он вдруг…       — Не знаю, — так же тихо ответил Сонхун. — Может, просто хороший день.       Он не сказал о Хисыне. Не сказал о том, что узнал сегодня от Джея. Это может подождать. Пусть Рики спит спокойно хотя бы одну ночь. Пусть завтра тоже будет хорошим днем, если получится. Новости о Хисыне никуда не денутся, а вот момент, когда Рики улыбается и готовит ужин, может больше не повториться.       — Ты видел его шрамы? — тихо спросил Джеюн. — Ты знал о них?       — Знал.       — Почему… почему ты не рассказал мне?       — Он сам попросил, — честно признался Сонхун. — Лучше скажи, что у тебя с губой?       — Поскользнулся и ударился об угол мойки.       Сонхун молча встал и направился в ванную за аптечкой. Он не верил ни одному слову Джеюна, — синяк на губе был слишком чёткой формы для случайного удара о мойку, скорее похож на след от удара кулаком — но ничего не сказал, только достал тюбик с заживляющей мазью и осторожно обработал повреждение. Джеюн поморщился от прикосновения, но не отстранился.       — Всё в порядке? — тихо спросил Джеюн, когда Сонхун убирал аптечку обратно. — Ты сегодня какой-то… задумчивый. Больше обычного.       — Просто устал на работе, — соврал Сонхун, избегая взгляда любимого. Он не мог рассказать о визите Джея, о новостях про Хисына. Не сегодня, когда Рики впервые за месяцы выглядел живым.       Джеюн кивнул, но по его лицу было видно, что он не до конца поверил. Но он не стал настаивать — они оба знали, что иногда правда может подождать.       — Я испугался, — признался Джеюн, ложась в постель и натягивая одеяло до подбородка. — Когда увидел его руки. Я знал, что ему тяжело, но не думал, что настолько…       — Что он сказал?       — Отшутился. Сказал, что это ерунда, всё получилось случайно, — Джеюн замолчал на несколько секунд, глядя в потолок. — Но я видел. Там были следы от ногтей, от лезвия. И ожоги от сигарет на запястьях.       Сонхун почувствовал, как в груди всё сжалось. Он помнил тот вечер три недели назад, когда сам впервые увидел руки Рики без рукавов толстовки. Как замер, пытаясь унять свою боль, которая медленно разрасталась внутри.       — Я тоже испугался, когда увидел в первый раз, — тихо признался Сонхун, поворачиваясь на бок лицом к Джеюну. — Хотел поговорить с ним, но… он сказал, что я бы всё равно ничего не мог сделать.       — Думаешь, он хочет покончить с собой? — неуверенно начал Джеюн. — Режется, пропадает на несколько дней, не спит, не ест, а потом приходит к нам, как будто… как будто прощается.       — Не знаю, — честно признался Сонхун, открывая глаза и глядя на тёмный потолок. — Иногда мне кажется, что да. А иногда думаю, что он просто… существует. Как мы все. День за днём, не особо понимая, зачем.       Джеюн повернулся к нему, и в слабом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы, Сонхун увидел страх в его глазах. Тот же страх, что преследовал их всех с самого начала — страх потерять друг друга.       — А ты? — спросил Сонхун. — Ты думал о… о том, чтобы всё закончить?       Джеюн долго молчал, его дыхание было едва слышным в тишине комнаты. Где-то далеко прошумела машина, и оба невольно напряглись.       — Думал, — наконец признался Джеюн. — В первые дни. Когда Джей направил пистолет на Рики, потому что подумал, что тот заражён. Помнишь?       Сонхун помнил. Помнил, как они сидели в той сырой квартире, слушая стоны и шаркающие шаги снаружи, а Джей сидел под дверью запертой комнаты, за которой скрылись Хисын и Рики. Помнил, как он держал снятый с предохранителя пистолет, готовый… если что-то пойдёт не так. Как они все были готовы сделать непоправимое, лишь бы не превратиться в монстров.       — Тогда я думал, что если Рики умрёт, если вы все умрёте, то я не смогу, — продолжал Джеюн. — Не смогу жить один в этом мире. А потом понял, что пока вы живы, я должен быть сильным. Ради вас.       — А сейчас?       — Сейчас я боюсь каждый день, — честно признался Джеюн. — Боюсь, что проснусь, а тебя не будет рядом. Что Рики не вернётся с очередной прогулки. Что Джей скажет нам что-то такое, отчего мир снова рухнет. Боюсь, что мы выжили только для того, чтобы медленно сойти с ума от страха и одиночества.       Сонхун притянул его ближе, чувствуя, как тело любимого дрожит от сдерживаемых эмоций. Он понимал этот страх — он жил с ним каждый день. Страх потери стал их постоянным спутником, отравляя даже моменты покоя.       — Но знаешь, чего я боюсь больше всего? — прошептал Джеюн в темноту.       — Чего?       — Что однажды я привыкну. Что этот страх, эта боль станут настолько обычными, что я перестану их замечать. И тогда я точно умру — не физически, а… как человек.       Сонхун потянулся к нему и поцеловал в щеку, чувствуя солёный вкус слёз на губах. Они оба плакали — тихо, почти беззвучно, как научились плакать за этот год. Слёзы выживших — без рыданий и истерик, потому что громкие звуки по-прежнему вызывали панику.       — Я люблю тебя, — прошептал Сонхун. — Что бы ни случилось, что бы мы ни пережили — я всё равно буду тебя любить. Потому что, пока мы помним, как любить, мы остаёмся людьми.       Они лежали в обнимку, слушая ночные звуки города — далёкий гул автомобилей на шоссе, редкие голоса прохожих, скрип старого дома. Звуки, которые год назад показались бы им естественными, теперь заставляли напрягаться и прислушиваться. Каждый незнакомый шорох мог оказаться угрозой.       Джеюн заснул первым, как обычно. Его дыхание стало ровным и глубоким, а рука, лежавшая на груди Сонхуна, расслабилась. Сонхун завидовал этой способности — засыпать быстро, словно проваливаться в небытие. Сам он мог часами лежать с закрытыми глазами, перебирая события дня, анализируя каждый взгляд, каждое слово.       Сегодня мысли крутились вокруг Хисына.       Живой. Хисын был жив. Эта фраза звучала в голове снова и снова, как заезженная пластинка. Он был жив, но не был готов вернуться. И Сонхун это понимал. Понимал потребность в расстоянии, в тишине, в возможности существовать, не объясняя каждый свой вдох и выдох.       Но как же Рики? Сонхун помнил те ночи, когда младший приходил к ним, трясясь от кошмаров, и шептал имя Хисына, как молитву. Помнил, как Рики искал его среди толпы, неделями не выходил из своей квартиры, а когда всё-таки появлялся, выглядел как призрак. Рики имел право знать. Но имел ли Сонхун право нарушить просьбу Хисына?       Где-то за окном заскрипели тормоза — какая-то машина резко остановилась. Сонхун инстинктивно напрягся, приготовившись встать и выглянуть в окно, но звук стих, и послышался смех. Вероятно, кто-то из молодёжи возвращался домой после вечеринки. Обычная жизнь — та самая, к которой они всё ещё не могли привыкнуть.       Джеюн что-то пробормотал во сне и крепче обнял Сонхуна. Даже в бессознательном состоянии он искал близости, тепла — того, что помогало держаться. Они все стали зависимы от прикосновений, словно физическое присутствие другого человека было единственным доказательством, что мир не рухнул окончательно.       Сонхун осторожно поцеловал его в макушку и попытался расслабиться. Завтра будет обычный день — работа в магазине, разговоры с покупателями на ломаном японском, попытки жить нормально. А вечером, возможно, Рики снова придёт к ним. Приготовит что-нибудь вкусное, расскажет о прочитанной книге, на несколько часов станет похож на того мальчика, которого они знали год назад.       И Сонхун снова будет молчать о Хисыне. Будет смотреть, как Рики смеётся, и чувствовать тяжесть невысказанной правды где-то под рёбрами.        Время. Хисыну нужно было время. А им всем нужна была надежда, даже если она причиняла боль.

***

      Утро началось с того, что будильник не сработал.       Сонхун проснулся от яркого солнечного света, бьющего прямо в глаза, и с ужасом понял, что опоздал на час. Джеюн уже ушёл на работу — его смена в ресторане начиналась в семь утра, а сейчас было почти девять. На кухонном столе лежала записка: «Твой телефон разрядился. Поставил заряжаться. Кофе в термосе. Люблю.»       Сонхун схватил телефон — батарея была почти полностью заряжена. Он побежал в душ, проклиная себя за то, что забыл поставить телефон на зарядку вчера вечером. В магазине его ждал новый завоз товаров, а Танака не терпел опозданий.       Добираться пришлось на автобусе — пешком он бы точно не успел. Сонхун сел в переполненный утренний автобус и сразу же пожалел об этом. Люди стояли плотной массой, кто-то толкался, пытаясь пробраться к выходу, школьники громко болтали о предстоящих экзаменах. Запахи — дезодоранты, кофе, чужой пот — смешивались в тошнотворную смесь.       Сердце Сонхуна начало биться быстрее. Воздуха не хватало. Люди вокруг казались слишком близко, их движения — слишком резкими. Когда автобус резко затормозил перед светофором, и толпа качнулась вперёд, Сонхун инстинктивно сжал кулаки, готовясь защищаться от несуществующей угрозы.       Он закрыл глаза и начал считать. Раз, два, три. Вдох. Четыре, пять, шесть. Выдох. Это просто автобус. Просто люди, которые едут на работу. Никто не хочет причинить вред, всё в порядке.       К тому времени, как он добрался до магазина, рубашка была мокрой от пота, а руки слегка дрожали. Господин Танака встретил его недовольным взглядом, но ничего не сказал — Сонхун был надёжным работником, редко опаздывал и никогда не конфликтовал с покупателями.       — Сегодня большой завоз, — сказал Танака, указывая на гору коробок в подсобном помещении. — Новая линейка консервов, замороженные продукты, бытовая химия. Нужно всё разложить до обеда, проставить цены, выставить на полки.       Сонхун кивнул, засучил рукава и принялся за работу. Консервы были тяжёлыми — каждая коробка весила килограммов по десять, и поднимать их приходилось с пола на высокие полки. Спина начала болеть уже через час, но останавливаться было нельзя. Покупатели появились рано — пенсионеры, которые приходили за свежими продуктами с самого утра, мамы с детьми, офисные работники, покупавшие обед.       Ценники клеились плохо — то ли клей был некачественный, то ли руки дрожали от усталости. Несколько раз Сонхун обнаруживал, что наклеил не ту цену, и приходилось переделывать. Замороженные продукты оставляли мокрые пятна на форме, бытовая химия резко пахла, от чего начинала болеть голова.       К полудню к основной работе добавились покупатели. Много покупателей. Какая-то школьная группа закупалась продуктами для похода, пожилая женщина полчаса выбирала между двумя сортами риса, требуя подробных объяснений, семья с тремя детьми устроила в проходе между полками настоящий хаос.       — Простите, где найти соевый соус? — спросила женщина средних лет на быстром японском.       Сонхун, который как раз тащил коробку с молочными продуктами, на секунду растерялся, пытаясь перевести вопрос в голове.       — А… соевый соус… — он показал рукой в сторону. — Там, направо.       — А какой лучше? Для рыбы?       Сонхун поставил коробку на пол и попытался объяснить разницу между разными марками соусов на своём ломаном японском. Женщина кивала, но по её лицу было видно, что она не очень понимает его акцент.       Пока он объяснял, к нему подошли ещё двое покупателей с вопросами: «Где специи для карри?», «Есть ли соевое мясо?», «Почему закончились апельсины, которые были вчера по акции?»       К трём часам дня Сонхун чувствовал себя выжатым лимоном. Спина болела, ноги ныли, голова раскалывалась. Он так и не успел разобрать половину коробок, а Танака уже намекнул, что завтра приедет ещё один завоз.       Хуже всего было то, что он забыл про телефон — оставил его дома, даже не подумав взять с собой. Обычно это не было проблемой — рабочий день проходил быстро, и связь с внешним миром была не особо нужна. Но сегодня отсутствие телефона почему-то давило, создавало ощущение отрезанности, беззащитности.       Что, если что-то случилось с Джеюном? Что, если Рики попал в беду? Что, если Джей пытается дозвониться с важными новостями?       В четыре часа в магазин зашла группа подростков — человек семь или восемь, шумных и весёлых. Они смеялись, толкались, один из них уронил банку с газировкой, которая покатилась по полу с громким стуком. Звук металла по кафельному полу был резкий, неожиданный.       Сонхун дёрнулся, роняя коробку с печеньем. Пачки рассыпались по полу, и он опустился на корточки, начиная их собирать. Руки дрожали, сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон. Подростки даже не заметили его реакции, продолжая весело болтать, но Сонхун чувствовал себя идиотом. Год прошёл, целый год, а он всё ещё вздрагивал от каждого неожиданного звука.       — Всё в порядке? — спросил Танака, подходя ближе.       — Да, — быстро ответил Сонхун, продолжая собирать печенье. — Просто неловко взял коробку.       Танака кивнул, но Сонхун видел в его глазах беспокойство.       К закрытию Сонхун едва держался на ногах. Последние коробки он разбирал на автопилоте, механически читая названия товаров и расставляя их по полкам. Когда Танака объявил о закрытии и начал считать выручку, Сонхун рухнул на стул в подсобке и несколько минут просто сидел, уставившись в стену.       Дорога домой показалась бесконечной. На этот раз он пошёл пешком — в час пик автобус был бы ещё более переполненным, а сил на панику у него просто не осталось.       Ближе к восьми вечера он добрался до дома и поднялся на четвёртый этаж, еле передвигая ноги. В квартире горел свет — значит, Джеюн уже вернулся с работы. Сонхун открыл дверь и сразу же услышал звуки готовки на кухне.       — Привет, — позвал он, стягивая ботинки в прихожей. — Как дела?       — Нормально, — отозвался Джеюн, но в его голосе было что-то натянутое.       Сонхун прошёл на кухню и увидел Джеюна у плиты. Тот готовил что-то простое — лапшу с овощами, — но движения его были резкими, напряжёными. Сонхун заметил это сразу.       — Что случилось? — спросил он, подходя ближе.       Джеюн повернулся к нему, и Сонхун увидел свежий синяк на его левой руке, чуть выше запястья. Тёмно-фиолетовый, с красноватыми краями — явно недавний.       — Откуда это? — Сонхун указал на синяк, и в его голосе появились стальные нотки.       — Ударился на работе, — быстро ответил Джеюн, отворачиваясь к плите. — Ерунда.       — Не похоже на ерунду.       — Я же сказал, ударился. Поскользнулся, упал на край раковины.       Сонхун внимательно посмотрел на синяк. Он был слишком правильной формы для случайного удара, слишком чёткий. Скорее похож на след от сильного сжатия — когда кто-то схватил за руку и сжал изо всех сил.       — Джейк.       — Что?       — Посмотри на меня.       Джеюн неохотно повернулся, и Сонхун увидел в его глазах то, что искал — вину, страх, желание скрыть правду. Тот же взгляд, что был у него вчера, когда он рассказывал сказку про мойку.       — Кто тебя ударил? — спросил Сонхун тихо, но в голосе его не было мягкости.       — Никто меня не ударил. Я сам…       — Не ври мне.       — Я не вру!       — Тогда почему ты отворачиваешься? Почему избегаешь смотреть в глаза? — Сонхун делал шаг за шагом, сокращая расстояние между ними. — Что произошло на работе?       Джеюн прислонился к столешнице спиной, и его рука инстинктивно переместилась к синяку, прикрывая его ладонью.       — Ничего особенного. Один из поваров… он был пьяный. Напился ещё с обеда, к вечеру еле на ногах стоял. Я хотел забрать у него нож, чтобы он не порезался, а он…       — А он что?       — Схватил меня за руку. Сильно. Потом отпустил, когда понял, что делает.       Сонхун почувствовал, как в груди разгорается знакомая ярость. Та же ярость, что охватывала его каждый раз, когда кто-то угрожал тем, кого он любил. В школе, когда Джей издевался над Джеюном. В лагере, когда охранники были слишком грубы с Рики. Сейчас.       — Как его зовут? — спросил он, и голос стал совсем тихим.       — Что?       — Как зовут этого повара?       — Сонхун, не надо. Он был пьяный, он не хотел…       — Как его зовут? — повторил Сонхун, и Джеюн невольно отступил на полшага.       — Ямада. Но это не важно. Он даже извинился потом, когда протрезвел. Сказал, что это случайность.       — Случайность? — Сонхун посмотрел на синяк, который теперь был хорошо виден. — Это случайность?       — Ну да. Он же не нарочно.       — Джеюн, — Сонхун взял его за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Это не случайность. Случайно не хватают за руку так сильно, что остаются синяки. Случайно не бьют в лицо так, что неделю больно улыбаться.       Джеюн попытался освободиться из его хватки, но Сонхун не отпускал.       — Отпусти меня.       — Сколько раз это уже было? Сколько раз ты приходил домой с синяками и рассказывал мне сказки?       — Это не сказки!       — Тогда почему ты пытался скрыть синяк? Почему прикрывал его рукой?       Джеюн резко вырвался из его объятий и отошёл к окну. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты.       — Потому что знал, что ты будешь так реагировать! — выкрикнул он, разворачиваясь к Сонхуну. — Знал, что ты устроишь допрос, будешь требовать имена, захочешь разбираться!       — А что в этом плохого? Если тебя обижают на работе, я имею право знать!       — Имеешь право? — в голосе Джеюна появились истерические нотки. — Какое ты имеешь право контролировать каждый мой синяк?       — Я не контролирую! Я беспокоюсь!       — Беспокоишься? Или ищешь повод для драки?       Сонхун почувствовал, как эти слова бьют в самое больное место. В ту часть его личности, которую он пытался скрывать даже от самого себя. Да, он искал повод для драки. Искал способ выплеснуть всю ту ярость и беспомощность, которые копились в нём месяцами. Хотел найти конкретную мишень для своего гнева — не абстрактную несправедливость мира, а конкретного человека, которого можно было наказать.       — Это не так, — сказал он, но голос прозвучал неуверенно.       — Правда? Тогда почему первое, что ты спросил — как его зовут? Не «тебе больно» или «нужно ли к врачу», а «как его зовут»?       Сонхун открыл рот, чтобы возразить, но понял, что Джеюн прав. Он действительно думал не о том, как помочь любимому, а о том, как найти и наказать обидчика.       — Я… я просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось.       — И что ты планируешь делать? Прийти к нему домой? Устроить разборки на парковке?       — Я бы с ним поговорил.       — Поговорил? — Джеюн горько усмехнулся. — Ты бы его избил. Не ври самому себе.       — Может, он этого заслуживает!       — Может! Но что потом? Его уволят, он подаст на тебя в суд, тебя депортируют обратно в Корею? И что тогда? Ты защитишь меня из тюремной камеры?       Сонхун почувствовал, как аргументы рассыпаются в голове. Джеюн был прав — любые попытки самосуда привели бы только к ухудшению их положения. Они были беженцами без особых прав, без связей, без влияния. Один неправильный шаг, и их отправят обратно в Корею, где их ждала… что? Разрушенная страна, карантинные лагеря, попытки восстановить жизнь с нуля?       — Но я не могу просто ничего не делать, — сказал он тише. — Не могу смотреть, как тебя обижают.       — Тогда что ты предлагаешь?       — Уволься.       — Что?       — Уволься с этой работы. Найдём что-то другое.       Джеюн уставился на него, как на сумасшедшего.       — Сонхун, мне двадцать лет, у меня нет образования, я плохо говорю по-японски. Думаешь, у меня есть выбор из множества вакансий?       — Мы что-нибудь придумаем.       — Что придумаем? Я уже пытался искать другую работу три месяца назад. Знаешь, что мне предлагали? Разносчик пиццы за минимальную зарплату, уборщик в ночном клубе, грузчик на рыбном рынке. Везде условия ещё хуже, чем в ресторане.       — Тогда я буду работать больше. Найду вторую работу.       — И когда мы будем видеться? По воскресеньям на пятнадцать минут?       Они стояли на разных сторонах кухни, и между ними словно пролегла пропасть. Сонхун понимал логику Джеюна, понимал их ограниченные возможности, понимал, что идеальных решений не существует. Но принять это не мог.       — Джейк, — сказал он, делая шаг вперёд, — я не могу жить с мыслью, что каждый день кто-то может причинить тебе боль. Не могу.       — А я не могу жить с мыслью, что каждый синяк превратится в семейный скандал, — ответил Джеюн, и в его голосе была усталость. — Ты понимаешь, каково это? Приходить домой и думать — а вдруг он заметит царапину на руке? А вдруг увидит, что я прихрамываю? Скрывать каждую мелочь, потому что ты воспримешь её как повод для войны?       — Я не хочу войны. Я хочу, чтобы ты был в безопасности.       — Сонхун, безопасности нет! — вдруг закричал Джеюн, и его голос сорвался. — Её нет нигде! В школе не было, в лагере не было, здесь нет! Мир опасен, люди могут причинить боль, и мы ничего с этим не можем поделать!       Он прислонился спиной к стене и закрыл лицо руками. Сонхун видел, как его плечи дрожат, как он пытается сдержать рыдания.       — Ты думаешь, мне нравится приходить домой с синяками? — продолжал Джеюн сквозь пальцы. — Думаешь, я получаю удовольствие от того, что меня толкают и хватают за руки? Но я терплю. Терплю, потому что эта работа даёт нам деньги на еду и жильё! Потому что я не хочу быть обузой! Потому что хочу хотя бы немного контролировать свою жизнь!       Сонхун почувствовал, как что-то обрывается внутри. Не гнев, а что-то более глубокое. Понимание того, что он был эгоистом. Что, пытаясь защитить Джеюна, он отнимал у него право самому решать, что для него приемлемо, а что нет.       — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел…       — Не хотел что? Контролировать меня? Решать за меня? Превращать каждый мой рабочий день в поле битвы?       — Не хотел причинить тебе боль.       Джеюн убрал руки от лица. Глаза его были красными, на щеках блестели слёзы.       — Но ты причиняешь. Каждый раз, когда устраиваешь допрос. Каждый раз, когда смотришь на меня как на жертву, которую нужно спасать. Каждый раз, когда намекаешь, что я недостаточно сильный, чтобы сам за себя постоять!       — Я никогда не говорил, что ты слабый!       — Но ведёшь себя так, будто я не могу ничего решить сам!       Сонхун сел на стул, чувствуя, как все силы вытекают из него. День был слишком тяжёлый, ссора — слишком болезненная. Он устал. Устал от постоянного напряжения, от попыток контролировать неконтролируемое, от страха потерять тех, кого любит.       — Знаешь что, — сказал Джеюн, отходя от стены, — мне нужно побыть одному. Схожу прогуляюсь.       — Джейк, подожди…       — Нет, мне правда нужно время подумать.       Он прошёл в прихожую, надел куртку и ботинки. Сонхун сидел за кухонным столом и слушал, как хлопнула входная дверь, как стихли шаги на лестнице.       В квартире стало очень тихо. Только тиканье часов на стене и отдалённые звуки с улицы. Сонхун посмотрел на плиту — лапша в кастрюле разбухла, овощи пригорели к дну сковородки. Ужин был испорчен, как и вечер.       Он встал, выключил газ и начал убирать на кухне. Механически мыл посуду, вытирал столешницу, выбрасывал испорченную еду. Руки делали привычную работу, а мозг прокручивал ссору снова и снова.       Джеюн был прав. Он действительно вёл себя как контролирующий партнёр, как тот, кто считает, что лучше знает, что нужно любимому. Но как ещё реагировать, когда человек, которого ты любишь больше жизни, приходит домой избитый?       Сонхун вспомнил про свой телефон и пошёл в комнату. На экране было четыре пропущенных вызова — все от Джеюна. Первый в час дня, второй в три, третий в четыре, последний в половине шестого. И три сообщения:             «Привет, как дела? Можешь перезвонить?»             «Сонхун, тут на работе ситуация. Мне нужно с тобой поговорить.»             «Почему ты не отвечаешь? Мне страшно.»       Сонхун почувствовал, как в груди всё сжимается. Джеюн звонил ему, просил о помощи, а он… он разбирал товар в магазине и не знал, что любимому нужна поддержка. Если бы он взял телефон, если бы ответил хотя бы на один звонок, всё могло бы пойти по-другому.       Он набрал номер Джеюна, но сразу попал на голосовую почту. Видимо, тот выключил телефон, не желая разговаривать.       Сонхун лёг на кровать, уставившись в потолок. Вечер окончательно испортился. Джеюн где-то гулял по городу, злой и расстроенный. Сам он чувствовал себя виноватым и беспомощным. И до сих пор не знал толком, что произошло в том ресторане.       Мысли крутились по кругу. Может, он действительно был слишком контролирующим? Может, нужно научиться отпускать, принимать тот факт, что мир опасен, а они не всесильны? Но как принять, когда каждый синяк на коже любимого человека причиняет физическую боль?       В Корее было проще. Там угроза была очевидной и внешней — заражённые, хаос, разрушенная инфраструктура. Нужно было брать в руки оружие, нужно было бежать, нужно было прятаться. Здесь угроза была повсюду и нигде одновременно. Пьяный коллега, равнодушный начальник, языковой барьер, культурные различия — тысячи мелких опасностей, от которых не убежишь и не спрячешься.       Где-то в десять вечера Сонхун услышал шаги на лестнице. Он лежал в темноте, не включая свет, и слушал, как ключ поворачивается в замке. Джеюн вошёл тихо, долго возился в прихожей, потом прошёл в ванную. Зашумела вода.       Сонхун хотел встать, подойти к двери ванной, извиниться, объяснить, что не хотел контролировать или давить. Но что-то останавливало его.       Когда Джеюн наконец пришёл в комнату, Сонхун притворился спящим. Джеюн осторожно лёг на свою сторону кровати, старясь не потревожить матрас. Между ними была пропасть в несколько сантиметров, но казалось, что это километры.       — Я знаю, что ты не спишь, — тихо сказал Джеюн в темноту.       Сонхун не ответил.       — Мне жаль, что я накричал. Просто… я устал. Устал от всего.       Тишина.       — Сегодня этот повар… Ямада… он был очень пьяный, — Джеюн говорил тихо, но в его голосе слышалось напряжение. — Он начал приставать к одной из официанток. Хватал её за руки, пытался обнять. Она просила его остановиться, но он не слушал.       Сонхун повернулся на бок, хотя в темноте не мог разглядеть лица Джеюна.       — Я пытался его отвлечь. Сказал, что на кухне что-то горит, но он понял, что я специально, и разозлился. Сказал, что я лезу не в своё дело.       — И тогда он схватил тебя за руку?       — Да. Очень сильно. Говорил, что я должен знать своё место. Что таким как я… — голос Джеюна дрогнул, — таким как мы нечего указывать японцам, что делать.       Сонхун почувствовал, как в груди снова вспыхивает ярость. Не просто из-за синяка — из-за слов, из-за унижения, из-за того, что Джеюн вынужден был терпеть это в одиночестве.       — Потом он отпустил меня и ушёл курить. А официантка… она даже «спасибо» не сказала. Отвернулась, будто ничего не было.       — Джейк…       — Я знаю, что ты хотел помочь. Знаю, что тебе больно видеть синяки. Но понимаешь… когда ты спрашиваешь имена, планируешь что-то предпринять… я чувствую себя ещё более беспомощным. Будто я не только не могу защитить себя сам, но ещё и нуждаюсь в том, чтобы ты решал мои проблемы.       Сонхун протянул руку в темноте и нашёл ладонь Джеюна. Тот не отдернул руку.       — Прости, — сказал Сонхун. — Я не понимал. Думал, что поддерживаю тебя, а получается, что давлю.       — Ты поддерживаешь. Но иногда поддержка — это не желание всё исправить, а просто… быть рядом. Выслушать, обнять, если нужно.       — Я могу так. Могу просто быть рядом.       Джеюн повернулся к нему, и Сонхун почувствовал его дыхание на своём лице.       — Мне было страшно сегодня. Очень страшно. И когда ты не отвечал на звонки, я подумал… подумал, что ты тоже меня бросишь. Что я такой слабый и никчёмный, что даже ты устанешь от меня.       — Никогда, — сказал Сонхун, притягивая его ближе. — Слышишь? Никогда. Ты не слабый и не никчёмный. Ты самый сильный человек, которого я знаю.       Джеюн прижался к нему сильнее, и Сонхун почувствовал, как напряжение постепенно уходит из его тела.       — А что, если мы попробуем по-другому? — сказал Сонхун в темноту. — Я не буду требовать имена и строить планы мести. Но ты будешь рассказывать мне, что происходит. Не скрывать синяки, не придумывать сказки про падения. Договорились?       — Договорились. Но это работает в обе стороны. Если тебе плохо, если накрывают воспоминания, если ты злишься — ты тоже рассказываешь. Не держишь всё в себе.       — Хорошо.       Они лежали в обнимку, слушая звуки ночного города за окном. Где-то далеко пела пьяная компания, проезжали автомобили, лаяла собака в соседнем дворе. Обычные звуки мирной жизни, которые ещё год назад казались невозможной роскошью.       — Сонхун?       — Да?       — А ты бы действительно избил этого Ямаду, если бы встретил его?       Сонхун задумался. Честный ответ пугал его самого.       — Наверное, да. Не подумав о последствиях, не взвесив риски. Просто увидел бы его и… сорвался бы.       — Это пугает меня.       — Меня тоже. Я не хочу быть таким. Но иногда я чувствую, что если не выплесну его на кого-то конкретного, то сойду с ума.       Они снова притихли, каждый думая о своём. За окном город постепенно засыпал — звуков становилось всё меньше, лишь изредка проезжала машина или пробегал поздний прохожий.       Джеюн устроился удобнее, положив голову на плечо Сонхуна. Тот обнял его крепче, чувствуя, как тепло тела любимого постепенно успокаивает его собственное напряжение.       — Спокойной ночи, — прошептал Джеюн.       — Спокойной ночи.       Но сон не приходил. Сонхун лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к дыханию Джеюна, к звукам города, к биению собственного сердца. Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Ямада с красными глазами пьяницы, схвативший Джеюна за руку. Рики, живущий в одиночестве и избегающий встреч. Хисын, который исчез и больше не отвечал на сообщения.       Все они были повреждены. Все несли в себе шрамы, которые не заживали, только покрывались тонкой коркой нового опыта. И Сонхун не знал, станет ли когда-нибудь легче, или им придётся всю жизнь учиться жить с этой болью.       Звонок разорвал тишину спальни в половине третьего ночи. Сонхун вздрогнул, мгновенно приняв сидячее положение. Джеюн рядом с ним тоже дёрнулся, но не проснулся окончательно, только пробормотал что-то неразборчивое и повернулся на другой бок.       Телефон продолжал звонить, и Сонхун, щурясь от яркого экрана, увидел имя звонящего: Рики. Сердце ухнуло вниз.       — Рики? — прошептал Сонхун, стараясь не разбудить Джеюна. — Что случилось?       Ответом ему стали рыдания. Не тихие слёзы, не сдержанное всхлипывание, а настоящие, рвущие горло рыдания, от которых голос срывался и превращался в хрип. Между всхлипами Сонхун расслышал обрывки слов:       — Он… он здесь… Сону здесь… смотрит на меня!       — Рики, дыши, — Сонхун осторожно встал с кровати и прошёл в коридор, закрывая за собой дверь спальни. — Где ты сейчас?       — Дома… он стоит у окна и смотрит… У него кровь! Много крови!       Голос младшего дрожал от ужаса, и Сонхун почувствовал, как мурашки пробегают по коже. Он знал этот тон. Слышал его в те страшные дни в Корее, когда реальность смешивалась с кошмарами, а прошлое вторгалось в настоящее без предупреждения.       — Рики, послушай меня внимательно. Никого там нет. Ты понимаешь? Это кошмар, это не реально.       — Нет! — закричал Рики так громко, что Сонхун отдернул телефон от уха. — Он здесь! Стоит и смотрит на меня… его живот… там дыра… и кровь капает на пол… он говорит, что это моя вина…       Рики снова зарыдал, и звук был такой отчаянный, такой надрывный, что Сонхун почувствовал, как у него самого перехватывает дыхание. Он помнил Сону. Помнил того всегда улыбающегося парня, который был лучшим другом Рики ещё до начала эпидемии. Помнил ранение в живот, которое оказалось смертельным.       — Он говорит… — голос Рики стал тише, но от этого не менее страшным, — говорит, что я убил его. Что если бы не пошёл туда, меня бы не пришлось защищать. Говорит, что он умер из-за меня… что мне должно быть стыдно жить дальше…       — Рики, это неправда, — Сонхун уже натягивал толстовку, держа телефон между ухом и плечом. — Слышишь меня? Это неправда. Сону погиб не из-за тебя.       — Врёшь! — снова закричал младший. — Если бы я не был таким упёртым, не пошёл бы с ними… если бы просто ушёл, когда ты сказал… он был бы жив!       Сонхун натягивал куртку, одновременно пытаясь успокоить Рики и не разбудить соседей. За стенкой послышались недовольные голоса — видимо, крики были слышны по всему дому.       — Где ты сейчас в квартире? — спросил он, выходя из дома. — В какой комнате?       — На… на кухне… спрятался под столом… но он всё равно меня видит… смеётся надо мной… говорит, что я трус…       — Слушай меня. Я иду к тебе. Дорога займёт минут пятнадцать. Можешь продержаться пятнадцать минут?       — Не могу… не могу… он подходит ближе… сейчас дотронется до меня…       — Рики! — резко сказал Сонхун, почти крикнул. — Посмотри на свои руки. Ты их видишь?       — Что… что?       — Руки. Посмотри на свои руки и скажи, что видишь.       — Руки… мои руки… дрожат…       — Хорошо. А теперь потрогай пол. Какой он?       — Холодный… деревянный…       — Отлично. А теперь назови мне три предмета, которые ты видишь вокруг себя.       — Ножка стола… крошки хлеба…       Голос Рики постепенно становился чуть спокойнее. Сонхун знал эту технику — её им показывал один из врачей в лагере Инчхона. Заземление через пять чувств помогало отличить реальность от галлюцинаций.       — Хорошо. А Сону? Ты его всё ещё видишь?       Долгая пауза. Потом тихий, дрожащий голос:       — Да… но он… он не такой чёткий… как будто размытый…       — Это потому что его там нет. Он существует только в твоём сознании.       — Но мне так страшно… так стыдно… Сонхун, мне так стыдно…       Младший снова начал плакать, но на этот раз тише, без истерических ноток. Сонхун почти бежал по пустым ночным улицам, мимо закрытых магазинов и тёмных окон домов. Воздух был холодным и влажным, с характерным привкусом моря.       — Почему стыдно? — спросил он, сворачивая на знакомую улицу.       — Потому что… потому что он умер вместо меня. Он был лучше меня. Добрее, смелее, сильнее. А жить остался я, трусливый и эгоистичный.       — Рики, это называется «синдром выжившего». И это нормально. Почти каждый, кто потерял близких, чувствует то же самое.       — Ничего не нормально! — вспыхнул младший. — Ничего! Я должен был умереть там! Я, не он!       — Но ты не умер. И Сону не хотел бы, чтобы ты винил себя.       — Откуда ты знаешь, чего он хотел бы?! Ты с ним даже толком не разговаривал!       Это было правдой, и Сонхун знал это. Он действительно мало общался с Сону за те несколько дней, что они провели вместе. Парень был тихим, держался особняком, доверял только Рики и Чонвону. Но Сонхун помнил его глаза в те последние минуты — полные не злости или обвинений, а боли и пустоты.       — Ты прав, — честно признался Сонхун, поднимаясь по лестнице в доме Рики. — Я его плохо знал. Но я помню, как он смотрел на тебя. Как заботился о тебе. И я не думаю, что такой человек может хотеть, чтобы его смерть стала твоим проклятием.       Он дошёл до нужной двери и постучал негромко.       — Рики, я у двери. Открой.       Тишина. Но он слышал какие-то звуки изнутри — приглушённые рыдания, может быть, движение мебели.       — Рики, я не уйду, пока ты не откроешь. Простою здесь всю ночь, если нужно.       Несколько минут ничего не происходило. Потом он услышал шаги — медленные, неуверенные. Замок повернулся, и дверь приоткрылась на ширину цепочки.       То, что Сонхун увидел в этой узкой щели, заставило его сердце сжаться. Глаз Рики — красный, опухший от слёз, полный такого отчаяния, что хотелось немедленно забыть всё это и увести младшего куда-нибудь далеко.       — Он опять здесь, — прошептал Рики, и его голос дрожал. — Стоит за моей спиной и смотрит на меня. Я чувствую его взгляд.       — Рики, позволь мне войти. Я помогу.       — Ты не можешь помочь. Никто не может. Он мёртв из-за меня, понимаешь?       Рики попытался закрыть дверь, но Сонхун успел просунуть ногу в щель.       — Не закрывайся от меня, пожалуйста.       — Ты не понимаешь! — голос Рики снова поднялся до крика. — Он говорит правду! Говорит, что я трусливый эгоист, который думал только о себе! Что из-за меня умер невинный человек!       — Это неправда!       — Правда! — Рики рыдал так сильно, что едва мог говорить.       Сонхун осторожно надавил на дверь, и Рики не сопротивлялся. Цепочка соскочила, и дверь открылась полностью.       Комната была в хаосе: опрокинутый стул, разбросанные по полу книги, разбитая чашка в углу. Сам Рики стоял посреди этого беспорядка в одних спортивках, волосы спутанные, лицо мокрое от слёз. Он выглядел как сломанная кукла.       Сонхун медленно приблизился к нему, стараясь не делать резких движений.       — Рики, посмотри на меня. Только на меня.       — Не могу. Он стоит прямо за тобой и качает головой. Говорит, что умирал, а меня рядом не было.       — Его нет здесь.       — Есть! — Рики вдруг резко повернулся к углу комнаты, где лежал матрас. — Видишь? Он сидит там и держится за живот. Кровь течёт между пальцев, и он смотрит на меня так… так, будто ненавидит.       Сонхун проследил за его взглядом, но никого там не было. Только смятые простыни и подушка на полу.       — Рики, — он говорил как можно мягче, — я понимаю, что ты видишь его. Понимаю, что для тебя он настоящий. Но его действительно нет. Это твоя вина и боль материализовались, потому что ты слишком долго держал всё в себе.       — Я не хотел! — Рики упал на колени посреди комнаты, обхватив голову руками. — Я не хотел, чтобы он умер! Не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за меня! Если бы я знал… если бы мог предвидеть…       — Ты бы что?       — Лучше бы я умер, чем он!       — Нет, не лучше, — Сонхун опустился на колени рядом с ним. — Сону защитил тебя, потому что считал твою жизнь ценной. Потому что не хотел, чтобы ты умирал. А ты хочешь обесценить его жертву, убив себя виной?       — Ты не понимаешь! — Рики поднял голову, и его лицо было искажено страданием. — Я трус! Когда он упал, когда я увидел кровь, я струсил! Не смог помочь, не смог даже поднять его! Просто стоял и смотрел, как он истекает кровью!       — Тебе было семнадцать. Ты был ребёнком, который впервые увидел, как стреляют в человека.       — Это не оправдание!       — Это объяснение. Большая разница.       Но Рики уже не слышал его. Он бормотал что-то неразборчивое, время от времени дёргаясь от ужаса. Тело его било в конвульсиях, как будто он действительно видел что-то невыносимое.       Сонхун понял, что одними словами не поможет. Он осторожно приблизился к Рики и обнял его, крепко, но не сдавливающе. Младший сначала попытался вырваться, но потом обмяк в его объятиях.       — Прости меня, — шептал Рики ему в плечо. — Прости, что я такой слабый. Прости, что не смог его спасти. Прости, что всё испортил.       — Тебе не за что извиняться.       — Есть за что. За то, что выжил вместо него. За то, что думаю только о себе. За то, что не могу справиться с виной.       Они сели на пол посреди разгромленной комнаты, и Сонхун почувствовал, как рыдания парня постепенно стихают. Рики больше не смотрел в углы, не вздрагивал от невидимых угроз. Галлюцинация, видимо, отступила.       — Лучше? — тихо спросил Сонхун.       — Его больше нет, — прошептал Рики. — Но я всё ещё чувствую… как будто он может вернуться в любую секунду.       Сонхун посмотрел на время — было уже четыре утра. Джеюн, наверное, проснулся и обнаружил, что его нет. Переживает, может быть, даже ищет.       — Собирай вещи, — сказал он. — Пойдём к нам.       — А Джеюн не будет возражать?       — Джеюн поймёт. Мы все понимаем.       Пока Рики собирал минимальные вещи — сменное бельё, зубную щётку, таблетки от головной боли, — Сонхун написал Джеюну сообщение: «Рики плохо. Привожу его к нам на ночь. Скоро будем дома.»       Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо. Приготовлю чай.»       Обратная дорога заняла чуть больше времени — Рики шёл медленно, останавливался через каждые несколько кварталов, чтобы перевести дыхание. Сонхун не торопил его. На улицах было тихо и пусто, только где-то вдалеке мяукал бездомный кот.       — Ты когда-нибудь думаешь о том, что было бы, если бы мы остались? — неожиданно спросил Рики, когда они свернули на последнюю улицу перед домом.       Сонхун замедлил шаг, бросив взгляд на младшего. Рики шёл рядом, сжимая в руках маленький рюкзак с вещами, и смотрел куда-то вперёд невидящим взглядом.       — Остались где? — осторожно уточнил Сонхун, хотя и так понимал, о чём речь.       — В Корее, — Голос Рики стал тише. — Может быть, мы бы нашли способ выжить там. Может быть, Сону был бы жив, а Хисын… Хисын не исчез бы.       При упоминании этого имени Сонхун почувствовал, как что-то сжалось в груди.       — Рики, мы не можем изменить прошлое, — сказал Сонхун, борясь с желанием выложить всё как есть. — Можем только…       — Жить дальше? — горько усмехнулся младший. — Я пытаюсь. Каждый день пытаюсь. Хожу на эту проклятую работу, учу японский, делаю вид, что всё нормально. Но по ночам… По ночам я всё равно там. В той квартире. И Сону истекает кровью, а Хисын держит меня и говорит, что всё будет хорошо, хотя сам знает, что врёт.       Сонхун остановился. Они стояли прямо под уличным фонарём, и жёлтый свет падал на лицо Рики, подчёркивая тёмные круги под глазами.       — Расскажи мне о том дне, — попросил он. — Что ты помнишь?       — Зачем? — Рики покачал головой. — Ты же знаешь, что произошло.       — Я знаю факты. Но не знаю, что чувствовал ты.       Рики долго молчал, разглядывая собственные ноги. Потом вздохнул и заговорил, не поднимая головы:       — Мы… Мы исследовали торговый центр. Нашли воду, еду… — Сонхун видел, насколько тяжело Рики даются эти воспоминания, но не задавал никаких наводящих вопросов. — Помню, что Ёнджун нашёл человеческие кости и убитых заражённых. А потом увидели группу мародёров — они что-то обсуждали, и мы решили просто уйти. А потом они услышали нас. Мы сразу же побежали, но я… я отставал, потому что та рана болела.       Он замолчал, и Сонхун не стал его торопить.       — Мы спустились на парковку и я немного отстал, а потом пришли эти… люди. Не заражённые. Обычные люди с оружием. Они искали нас. Один из них хотел перерезать мне горло, Сону прострелил ему плечо. И потом… — голос Рики дрогнул. — Пуля попала ему в живот.       — А дальше?       — Дальше… я стоял как идиот. Смотрел, как он падает, как кровь растекается по полу. А стрелявший уже перезаряжал оружие. И тут появились Юнджин и Ёнджун.       Рики поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы.       — Они просто… появились. Как ангелы, из неоткуда. Начали стрелять, велели мне затащить Сону в машину.       Рики вдруг резко повернулся к Сонхуну, и его лицо исказилось от боли.       — Знаешь, что хуже всего? Сону не злился. Даже когда понял, что умирает. Он просто держал мою руку и говорил, что не хотел, чтобы меня ещё раз ранили. А я… я не мог даже слова сказать. Просто ревел как маленький.       — Ты был напуган.       — Я был трусом! — взорвался Рики.       Они дошли до подъезда дома, но Рики, кажется, не заметил этого. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и говорил, говорил, словно прорвало плотину.       — Потом были эти ночи. Когда я не мог заснуть из-за кошмаров. Хисын приходил, садился рядом и рассказывал всякую ерунду. О том, как в детстве боялся темноты. О том, как однажды упал с велосипеда и полдня искал дорогу домой. Обо всём, кроме того, что произошло. А когда я всё-таки засыпал, он оставался сидеть рядом. Чтобы разбудить, если начнётся кошмар.       Сонхун почувствовал, как в горле встаёт комок. Он помнил те дни. Помнил, как изменился Хисын после ранения Сону. Как стал ещё более замкнутым, ещё более осторожным. Но с Рики он был удивительно терпелив и нежен.       — Он заботился о тебе, — тихо сказал Сонхун.       — Да, — Рики вытер глаза рукавом. — А я даже не успел сказать ему спасибо. Когда мы бежали из Бучона, всё происходило так быстро. А потом Хисын исчез. Словно растворился в воздухе.       — Может быть, он просто…       — Что? — Рики резко посмотрел на него. — Может быть, что? Решил, что лучше исчезнуть? Что мы ему не нужны?       Сонхун открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Как сказать Рики правду? Что Хисын жив, но не хочет их видеть? Что он где-то совсем рядом, но считает себя недостойным возвращения? Что чувство вины пожирает его так же, как и Рики, только по другим причинам?       — Иногда люди исчезают, чтобы защитить других, — осторожно сказал он.       — От чего защитить? — Голос Рики стал выше. — От себя? От своей заботы? Хисын никогда никому не причинил вреда! Он всегда был тем, кто всех спасал!       — Рики…       — Нет! — младший оттолкнулся от стены и начал мерить шагами небольшое пространство перед подъездом. — Не говори мне, что он мог нас бросить ради нашего же блага. Это чушь! Он знал, что я без него… что мне без него тяжело!       — Может быть, ему самому было тяжело, — попытался объяснить Сонхун. — Может быть, он тоже винил себя в том, что произошло.       — В чём?! — Рики остановился и уставился на него. — В смерти Сону? Но он же сделал всё, что мог!       — Иногда этого недостаточно для самого человека.       Рики молча смотрел на него несколько секунд. Потом его лицо начало меняться. Гнев сменился непониманием, потом болью, потом чем-то похожим на панику.       — Ты… ты что-то знаешь, — прошептал он. — Сонхун, ты что-то знаешь о Хисыне!       — Рики, пойдём домой. Поговорим там.       — Нет! — младший схватил его за руку. — Скажи сейчас! Он жив? Хисын жив?       Сонхун посмотрел в отчаянные глаза Рики и понял, что больше не может врать. Но и правду сказать не мог. Не всю.       — Я не знаю точно, — сказал он максимально честно. — Джей говорил… говорил, что возможно. Что он мог выжить.       — Джей?! — голос Рики сорвался на крик. — Джей знает, где Хисын?!       — Рики, успокойся…       — Не говори мне успокоиться! — младший начал дрожать, и Сонхун понял, что начался новый приступ. — Вы все знали! Знали, что он жив, и молчали! Как вы могли?!       — Мы не знали наверняка…       — Врёшь! — Рики отступил на шаг, и его лицо исказилось от ярости и боли одновременно. — Врёшь! Вы знали, и никто мне не сказал! А я… я думал, что он мёртв! Каждую ночь думал, что он мёртв из-за меня!       — Рики, послушай…       — Нет! — младший схватился за голову и начал качать её из стороны в сторону. — Нет, нет, нет! Это не может быть правдой! Если он жив… если он жив и не приходит… значит, он меня ненавидит! Значит, он винит меня в смерти Сону!       — Это не так!       — Конечно, так! — Рики начал задыхаться. — Конечно! Он знает, что это моя вина! Знает, что если бы не я, Сону был бы жив! Поэтому и не приходит! Поэтому не хочет меня видеть!       Он упал на колени прямо на тротуар и начал раскачиваться взад-вперёд, обхватив голову руками. Из его горла вырывались странные звуки — не плач, не стоны, а что-то среднее.       — Он ненавидит меня, — шептал Рики. — Ненавидит, ненавидит, ненавидит…       Сонхун опустился рядом с ним и попытался обнять, но младший резко отдернулся.       — Не трогай меня! Ты лжец! Все вы лжецы! Говорили, что мне не за что винить себя, а сами скрывали правду!       — Рики, мы хотели защитить тебя…       — От чего?! От того, что человек, который значил для меня больше всех, считает меня убийцей?!       — Он не считает тебя убийцей!       — Откуда ты знаешь?! — Рики поднял голову, и Сонхун увидел в его глазах такую боль, что сердце сжалось. — Ты же сказал, что не знаешь точно! Может, он и правда меня винит! Может, поэтому и не приходит!       На улице было тихо, только изредка проезжали редкие ночные машины. Рики продолжал качаться на коленях, и его дыхание становилось всё более прерывистым.       — Я хочу умереть, — вдруг сказал он совершенно спокойным голосом. — Хочу умереть, чтобы не чувствовать этой боли.       — Рики, нет.       — Почему нет? — младший посмотрел на него с детской наивностью. — Хисын меня ненавидит. Сону мёртв из-за меня. Зачем мне жить дальше?       — Потому что…       Сонхун запнулся. Что он мог сказать? Что Хисын не ненавидит его? Но сам Хисын своим нежеланием возвращаться словно подтверждал противоположное. Что жизнь прекрасна? Но их жизнь была полна кошмаров и боли. Что всё наладится? Но когда и как?       — Потому что тебе только восемнадцать, — сказал он наконец. — Потому что ты не видел ещё половины того, что может дать жизнь. Хорошего.       — Какого хорошего? — горько рассмеялся Рики. — Ночных кошмаров? Приступов паники? Галлюцинаций?       — Рики…       — А знаешь, что самое страшное? — продолжал младший, словно не слыша его. — Я до сих пор жду. Каждый вечер жду, что он придёт. Постучит в дверь и скажет: «Привет, Рики. Я вернулся.» И мы будем сидеть и разговаривать до утра, как раньше. А он расскажет, где был все это время, и всё объяснит.       Голос его стал мечтательным, почти счастливым. Но потом лицо снова исказилось болью.       — Но он не придёт. Никогда не придёт. Потому что не может простить мне смерть Сону. Потому что каждый раз, глядя на меня, будет вспоминать ту кровь на полу.       — Это не…       — Правда? — Рики встал с колен и отряхнул джинсы. — А что правда, Сонхун? То, что вы месяцами скрывали от меня, что он может быть жив? То, что я мог бы попытаться его найти, поговорить с ним, объяснить? То, что вместо этого я сходил с ума от вины?       Сонхун не находил слов. Потому что, в сущности, Рики был прав. Они действительно скрывали. Из лучших побуждений, но скрывали.       — Где он? — тихо спросил младший.       — Рики…       — Где он, Сонхун? Если ты хоть немного меня любишь, скажи, где он.       Сонхун закрыл глаза. Он помнил слова Джея, но он также видел боль в глазах Рики, которая с каждым днём становилась всё сильнее.       — Я не знаю, — медленно произнёс он. — Правда. Он звонит только Джею, и всегда с разных номеров, будто боится, что мы как-то его вычислим…       Рики всхлипнул и начал плакать — тихо, безнадёжно. Стоял посреди пустой улицы и плакал, как потерянный ребёнок.       — Пойдём домой, — мягко сказал Сонхун, беря его за руку. — Поговорим с Джеюном. Он умнее меня, может, что-то подскажет.       — А если Хисын действительно меня ненавидит? — прошептал Рики, позволяя себя вести. — Что я тогда буду делать?       — Тогда мы что-нибудь придумаем.       — Что?       Сонхун посмотрел на Рики — измученного, сломленного, но всё ещё надеющегося — и понял, что не знает ответа. Не знает, что делать, если Хисын действительно откажется встречаться. Не знает, как залечить раны, которые, казалось, только углубляются с каждым днём.       Но он знал, что они не могут продолжать жить во лжи. Какой бы болезненной ни была правда, она лучше неопределённости, которая убивала Рики медленно, но верно.       Когда они поднялись на четвёртый этаж и Сонхун начал искать в кармане ключи, но дверь квартиры вдруг открылась сама. На пороге стоял Джеюн в домашней пижаме, волосы растрёпанные ото сна, но глаза абсолютно ясные. В руках у него была дымящаяся кружка.       — Привёл, — негромко сказал Сонхун, и в его голосе слышалась усталость. — Как и обещал.       Джеюн молча отступил, пропуская их в квартиру. Рики прошёл первым, не поднимая глаз, и тут же опустился на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене. Сонхун задержался на пороге, встретившись взглядом с Джеюном.       — Плохо? — тихо спросил тот.       — Очень.       Джеюн кивнул, словно ожидал такого ответа. Он поставил кружку на комод в прихожей и присел рядом с Рики. Младший сидел, обхватив колени руками, и тихо покачивался взад-вперёд. Глаза его были сухими, но красными от слёз.       — Привет, Рики, — мягко сказал Джеюн. — Как дела?       — Хреново, — честно ответил младший, не поднимая головы. — Как всегда.       — Понятно. Чай будешь?       — Не хочу.       — А печенье? У нас есть то, что ты любишь. С шоколадом.       Рики покачал головой. Джеюн бросил вопросительный взгляд на Сонхуна, который всё ещё стоял у двери, не решаясь войти полностью.       — Что-то ещё случилось? — спросил он.       Сонхун закрыл глаза и медленно выдохнул. Как сказать человеку, которому доверяешь больше всех на свете, что скрывал от него такую важную информацию? Как объяснить, что молчал не из недоверия, а из желания защитить?       — Джеюн… — начал он, но тут в разговор вмешался Рики.       — Хисын жив, — сказал он тихо, но отчётливо. — Оказывается, он жив-здоров, а мне никто не говорил.       На лице Джеюна отразилось полное непонимание. Он медленно повернулся к Сонхуну, и в его глазах появилось что-то, чего Сонхун там раньше не видел.       — Что он имеет в виду? — спросил Джеюн очень ровным голосом.       — Джейк…       — Что он имеет в виду, Сонхун?       — Джей рассказал мне вчера. Хисын иногда ему звонит. Не часто, и каждый раз с разных номеров, но…       — Вчера, — повторил Джеюн, и его голос стал ещё тише. — И ты мне не сказал.       — Я хотел, но…       — Но что?       Сонхун понял, что попал в ловушку. Джеюн смотрел на него с таким выражением лица, которое он не мог расшифровать. Не злость, не обида — что-то более сложное и болезненное.       — Ладно, не важно, — выдохнул Джеюн, помассировав висок. — Поговорим об этом потом.       Рики поднял голову и посмотрел на них двоих. В его глазах была не злость, а какая-то странная отрешённость, словно он наблюдал происходящее со стороны.       — Не ругайтесь, — сказал он устало. — Не важно уже.       — Мы не ругаемся, — возразил Джеюн.       Внезапно в напряжённую атмосферу ворвался тихий мяукающий звук. Все трое повернулись к двери, где в щель двери протиснулось маленькое и серое тельце.       — Тэо, — впервые за весь вечер Рики улыбнулся.       Котёнок неуверенно вошёл в прихожую, волоча за собой искривлённый хвост. Серая шерсть была взъерошенной, на левом ухе красовалась небольшая царапина, но жёлтые глаза светились любопытством. Тэо подошёл к Рики и начал тереться о протянутую ладонь, громко мурлыча.       — Он скучал по тебе, — заметил Джеюн. — Сидел у двери и ждал, когда ты придёшь.       — Правда? — Рики почесал котёнка за ухом, и тот довольно зажмурился. — А я думал, кошки не привязываются к людям.       — Некоторые привязываются, — Сонхун присел рядом. — Особенно те, которые знают, что такое быть брошенным.       Рики поднял Тэо на руки и прижал к груди. Котёнок устроился поудобнее и продолжал мурлыкать, словно пытаясь успокоить своим теплом и вибрацией. Младший закрыл глаза и на несколько секунд просто дышал, впервые за весь вечер выглядя относительно спокойным.       — Я устал, — тихо сказал Рики через несколько минут. — Очень устал. Можно я лягу спать?       — Конечно, — Джеюн встал и протянул ему руку. — Иди в гостиную, я сейчас постелю тебе на диване.       Рики осторожно переложил котёнка на пол и поднялся, держась за руку Джеюна. Они прошли в гостиную, где Джеюн начал доставать из шкафа знакомые простыни и подушку. Сонхун наблюдал за этим ритуалом, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Этот диван, эти же простыни, та же подушка, которую Рики обнимал по ночам в первые месяцы после эвакуации, когда они все жили в одной квартире и никто не мог спать спокойно.       Тогда Хисын спал на полу рядом с диваном на матрасе. Каждую ночь, когда Рики просыпался от кошмаров, первое, что он видел, — это силуэт старшего в лунном свете. Хисын всегда просыпался от его всхлипов и тихо спрашивал: «Всё нормально?» И Рики кивал, хотя это была ложь, и они оба это знали.       — Спасибо, — прошептал Рики, когда Джеюн закончил стелить. — За всё.       — Не за что, — Джеюн поправил подушку. — Если что-то приснится, разбуди нас, хорошо?       Рики кивнул, хотя все трое знали, что он не разбудит их. Никогда не будил. Предпочитал терпеть кошмары в одиночестве, чем беспокоить других. Джеюн выключил свет, оставив только небольшую лампу в углу — он помнил, что Рики не любил полную темноту. Тэо тут же запрыгнул к Рики и устроился рядом с ногами, продолжая мурлыкать.       Сонхун и Джеюн прошли в спальню и закрыли дверь. Несколько минут они молча готовились ко сну — Джеюн складывал вещи, Сонхун снимал футболку и вешал её на стул. Напряжение в воздухе было почти осязаемым.       — Пару часов назад, — наконец заговорил Джеюн, не оборачиваясь к Сонхуну, — мы буквально пару часов назад обещали говорить друг другу правду. О чём угодно. Всегда.       — Джейк…       — А ты уже знал, что Хисын жив, и молчал, — Джеюн повернулся к нему, и в его глазах была боль. — Почему?       Сонхун опустился на край кровати и потёр лицо руками. Как объяснить? Как рассказать о том, что разрывало его изнутри с вчерашнего вечера?       — Я не мог рассказать тебе вчера, — медленно произнёс он. — Не при Рики.       — А после? Когда он уснул?       — После мы… — Сонхун запнулся, вспоминая вчерашний вечер. Как они лежали в постели, как Джеюн засыпал у него на плече, такой спокойный и такой уставший. — После я не хотел портить момент.       — Портить момент? — голос Джеюна стал тише, но в нём появились опасные нотки. — Сонхун, речь идёт о Хисыне. О нашем друге, которого Рики считает мёртвым. Какой, к чёрту, момент?       — Рики готовил вчера ужин, — тихо сказал Сонхун. — Улыбался, смеялся над твоими шутками. Впервые за целый год, Джейк. Впервые я видел его по-настоящему живым. И я не мог… не мог разрушить это. Не мог сказать ему, что тот человек, по которому он скорбит, просто не хочет его видеть.       — Но ты мог сказать мне. Потом, когда мы были одни.       — Мог, — согласился Сонхун. — И должен был. Но…       — Но что?       — Но я боялся, — Слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать. — Боялся твоей реакции. Боялся, что ты захочешь немедленно всё рассказать Рики. А я видел, как он страдает, и знал, что правда сделает только хуже.       Джеюн медленно сел на кровать, но не рядом с Сонхуном, а с другого края. Расстояние между ними казалось огромным.       — Ты решил за меня, — сказал он очень тихо. — Решил, что я поступлю неправильно.       — Нет! Я просто…       — Именно решил. Ты подумал, что я недостаточно умён или сдержан, чтобы правильно отреагировать на эту информацию. Что я немедленно побегу к Рики и всё ему расскажу, не подумав о последствиях.       Сонхун понял, что Джеюн прав. Именно это он и думал. Не потому что считал его глупым, а потому что знал — Джеюн слишком честный, слишком прямолинейный для таких игр. Он всегда говорил правду, даже когда она была болезненной.       — Прости, — сказал Сонхун. — Ты прав. Я не имел права решать за тебя.       — Нет, не имел, — Джеюн встал с кровати и подошёл к окну. За стеклом была темнота, изредка прорезаемая светом редких фонарей. — И ты знаешь, что самое обидное? Ты был прав насчёт моей реакции. Я действительно хотел сразу всё ему рассказать. Хотел встряхнуть его, заставить действовать. Но теперь, после того, что я видел сегодня…       Он замолчал, прислонившись лбом к холодному стеклу.       — Теперь что? — осторожно спросил Сонхун.       — Теперь я понимаю, что ты был прав в одном — правда действительно может убить его. Но ты был неправ в другом. Мы должны были решать это вместе. А не так, что ты один берёшь на себя ответственность и мучаешься в одиночку.       — Я не хотел тебя мучить.       — Но ты всё равно меня мучил. Потому что я видел, что с тобой что-то не так, и не понимал, что происходит. Думал, может, дело во мне. Может, в наших отношениях.       Сонхун почувствовал, как внутри всё сжимается от вины.       — Прости, — повторил он. — Правда, прости. Я поступил неправильно.       — Поступил, — согласился Джеюн, но в его голосе уже не было злости. — Мы все прошли через ад, Сонхун. Мы все потеряли что-то важное, но это не даёт нам права лгать друг другу.       Сонхун открыл рот, чтобы возразить, но понял, что не знает, что сказать. Потому что Джеюн снова был прав. Доверие — это не та вещь, которую можно дозировать в зависимости от обстоятельств.       — Я люблю тебя, — сказал он наконец. — Больше всего на свете. И именно поэтому хотел защитить тебя от…       — От чего? От жизни? От сложных решений? — Джеюн покачал головой. — Сонхун, я не хочу, чтобы ты меня защищал таким способом. Я хочу, чтобы ты мне доверял.       Тишина растянулась между ними, тяжёлая и болезненная. Из гостиной доносилось тихое мурлыканье Тэо и ровное дыхание Рики — видимо, он наконец заснул.       — Что нам теперь делать? — спросил Сонхун.       Джеюн долго молчал, глядя куда-то в сторону.       — Не знаю, — признался он наконец. — Нужно время, чтобы всё обдумать.       — Джейк…       — Я посплю сегодня на диване, — сказал Джеюн, направляясь к шкафу. — На случай, если Рики приснится что-то плохое.       — А как же…       — Нам обоим нужно время, — повторил Джеюн, доставая дополнительное одеяло. — Я не злюсь на тебя, Сонхун. Но я разочарован, и мне нужно понять, как с этим жить дальше.       Сонхун смотрел, как Джеюн готовится провести ночь на полу рядом с диваном, и чувствовал, как сердце разрывается на части. Это было правильное решение — Рики действительно мог проснуться от кошмара, ему могла понадобиться помощь. Но это также был способ Джеюна показать, что он не готов лежать в одной постели с человеком, который его обманул.       — Доброй ночи, — тихо сказал Джеюн, входя в гостиную с одеялом в руках.       — Доброй ночи, — ответил Сонхун пустому коридору.       Он постоял ещё несколько минут, слушая, как Джеюн устраивается на полу, как шуршит одеяло, как тихо скрипит диван под весом Рики. Потом упал на кровать — большую, пустую, холодную без Джеюна.       Лёжа в постели один, Сонхун смотрел в потолок и думал о том, как один неправильный выбор может разрушить то, что строилось месяцами. Он действительно хотел защитить их всех. Хотел сохранить тот редкий момент покоя, когда Рики смеялся за ужином, а Джеюн улыбался ему через стол. Но вместо этого он разрушил доверие единственного человека, мнение которого было для него важнее всего на свете.       За стеной послышался тихий всхлип — видимо, Рики проснулся от очередного кошмара. Затем приглушённый голос Джеюна, успокаивающий и нежный. Сонхун закрыл глаза и попытался не думать о том, что завтра им всем придётся решать, что делать дальше. Как связаться с Хисыном, стоит ли это делать, и готов ли Рики к встрече с правдой, какой бы она ни была?       Но больше всего его мучил вопрос: сможет ли Джеюн когда-нибудь снова ему доверять? И что он будет делать, если ответ окажется «нет»?..