Синдром выжившего

      Первое, что услышал Сонхун утром, было тихое, растерянное: «Где я?»       Он открыл глаза и увидел Рики, сидящего на краю дивана в гостиной. Парень выглядел совершенно потерянным — волосы растрёпанные, глаза широко открытые, полные непонимания. На нём была та же футболка, в которой он пришёл ночью, но теперь она была помятой от сна.       — Ты у нас дома, — негромко сказал Сонхун, садясь в кровати.       — Почему? — Рики провёл рукой по волосам, явно пытаясь собрать мысли. — Я что-то сделал? Произошло что-то плохое?       В его голосе не было паники, только искреннее недоумение.       — Тебе приснился кошмар, — осторожно объяснил Сонхун, вставая с кровати. — Ты позвонил мне, и я пришёл к тебе. Мы решили, что лучше тебе переночевать здесь.       Рики нахмурился, пытаясь вспомнить, но Сонхун видел, что в его глазах лишь пустота.       — Извини, — тихо сказал младший, — я не помню.       — Это нормально. Не извиняйся.       — Мне стыдно, — прошептал Рики, опуская голову. — Я доставляю вам проблемы, а даже не помню почему.       — Ты не доставляешь проблем, — Сонхун подошел к дивану и сел рядом. — Мы семья, Рики. А семья помогает друг другу.       Из кухни донёсся знакомый звук — Джеюн ставил чайник. Этот простой, домашний шум, казалось, немного успокоил младшего. Сонхун же напрягся, вспомнив вчерашнюю ночь — интересно, захочет ли Джеюн поговорить сейчас или же стоит оставить все попытки на вечер?       — Может, ты вспомнишь позже, — добавил Сонхун, подойдя к Рики. — Или не вспомнишь. И то, и другое — нормально.       Рики кивнул, но Сонхун видел, что его это всё равно беспокоит. Потеря контроля над собственной памятью пугала их всех, но особенно Рики.       Ближе к восьми утра, когда они завтракали втроём на маленькой кухне, память начала возвращаться к Рики отдельными фрагментами. Сначала он вспомнил телефонный звонок — как рыдал в трубку, не в силах справиться с ужасом. Потом — галлюцинацию Сону, стоящего у окна с пулевым ранением в животе.       — О боже, — прошептал он, роняя ложку в тарелку с кашей. — Я же кричал на тебя.       — Ты был напуган, — спокойно ответил Сонхун. — Для тебя это было реальностью.       — Но я понимаю теперь, что это были галлюцинации. Понимаю, что его не было, — Рики потёр виски, будто пытаясь прогнать остатки кошмара. — Но почему же тогда было так страшно?       Джеюн, который до этого молчал, наконец заговорил:       — Потому что страх не всегда логичен.       — Мне приснилось, что он винит меня в своей смерти, — тихо сказал Рики. — Что я должен был умереть вместо него.       — Но ты этого не чувствуешь сейчас, днём? — спросил Сонхун.       Рики задумался.       — Чувствую, но… не так остро. Как будто между мной и этими мыслями есть стекло. Я вижу их, но они не могут меня достать.       — Тогда оставайся здесь, пока это стекло не станет толще, — предложил Джеюн. — У нас есть место, и нам не тяжело.       Рики хотел было возразить, но Сонхун его остановил:       — Не из жалости — из заботы. Разница есть.       Следующие три дня Рики провёл в основном на диване, свернувшись калачиком под пледом с Тэо на коленях. Сонхун приходил с работы и видел всё ту же картину: Рики лежал на боку, бездумно гладя котёнка и глядя в никуда. Иногда на столе стояла недоеденная тарелка супа, который готовил Джеюн, иногда даже она оставалась нетронутой.       Джеюн в эти дни был подчёркнуто вежлив. Говорил «доброе утро» и «как дела на работе?», готовил завтрак на троих, заботился о Рики с той же нежностью, что и всегда. Но Сонхун чувствовал дистанцию в каждом жесте, в каждом взгляде. Джеюн не избегал его, но и не искал близости. Вечерами они ложились в одну постель, но спали каждый на своей половине, не касаясь друг друга даже случайно.       На четвёртый день что-то изменилось.       Сонхун проснулся от звука работающего телевизора в гостиной. На кухне пахло кофе и чем-то ещё — сладким, домашним. Он нашёл Рики у плиты, где тот что-то переворачивал на сковороде лопаткой. Волосы были аккуратно зачёсаны назад, на нём была чистая футболка вместо той же самой пижамы, в которой он провёл последние дни.       — Доброе утро, — сказал Рики, не оборачиваясь. — Делаю панкейки. Джеюн любит панкейки, да?       Сонхун остановился в дверном проёме, не решаясь войти. Голос парня звучал почти нормально — не то радостно, не то принуждённо-бодро, но определённо живее, чем в последние дни.       — Любит, — осторожно подтвердил он. — А ты как себя чувствуешь?       — Лучше, — Рики аккуратно снял готовый панкейк со сковороды и положил на тарелку к остальным. — Решил, что хватит валяться как овощ. Мне на работу сегодня.       — Уверен, что готов?       — А кто вообще бывает готов? — Рики наконец обернулся, и Сонхун увидел, что под глазами у него всё ещё тёмные круги, а руки слегка дрожат, но взгляд стал осмысленным. — Но счета сами себя не оплатят.       В этот момент на кухню вошёл Джеюн, растрёпанный после сна, в домашних штанах и старой футболке. Он увидел Рики у плиты, панкейки на столе, и на его лице отразилось удивление, смешанное с осторожной надеждой.       — Ты готовишь, — констатировал он.       — Готовлю, — кивнул Рики. — Садитесь завтракать. Я уже поел.       Сонхун видел, что все панкейки лежат на тарелке нетронутыми, а рядом с плитой не было грязной посуды, но он не стал возражать. Джеюн тоже промолчал, только придвинул к столу дополнительный стул.       — Садись с нами, — попросил он. — Хотя бы кофе выпей.       Рики колебался несколько секунд, потом кивнул и налил себе кофе из турки. Сел напротив Сонхуна и Джеюна, обхватив кружку обеими руками, словно грелся.       — Как на работе? — спросил он у Сонхуна, и вопрос прозвучал почти как в старые времена.       — Нормально. Завоз новый пришёл, много работы с разгрузкой.       — Могу помочь, если хочешь, — неожиданно предложил Рики. — После работы зайду. У меня смена до четырёх.       Сонхун едва не подавился кофе. Рики не появлялся в супермаркете уже месяца два, с тех пор как у него начались панические атаки от большого скопления людей. А теперь предлагал помочь с разгрузкой в час пик.       — Ты уверен? Там довольно многолюдно к вечеру…       — Справлюсь, — Рики пожал плечами. — Нужно же когда-то начинать жить нормально.       Джеюн и Сонхун переглянулись через стол. В взгляде Джеюна читалось то же, что чувствовал и Сонхун: осторожная радость, смешанная с беспокойством. Слишком резкие перемены в настроении Рики обычно ничем хорошим не заканчивались.       — Хорошо, — сказал Сонхун наконец. — Но если станет тяжело, сразу уходишь. Без героизма.       — Договорились.       После завтрака Рики исчез в ванной на полчаса — принимал душ, брился, приводил себя в порядок. Когда вышел, был почти неотличим от того парня, которого Сонхун помнил год назад. Почти, если не считать слишком осторожных движений и того, как он избегал смотреть в зеркала.       — Увидимся вечером, — сказал Рики, натягивая куртку. — И спасибо за всё.       — Не за что, — ответил Джеюн. — Береги себя.       Когда дверь за Рики закрылась, в квартире повисла тишина. Сонхун и Джеюн стояли в прихожей, каждый погружённый в свои мысли.       — Он слишком быстро оправился, — наконец сказал Джеюн.       — Я тоже так думаю, — Сонхун потёр лицо руками. — Но может быть, ему действительно стало лучше?       — Или он просто решил, что больше не хочет быть обузой.       Эта мысль пронзила Сонхуна как ледяная игла. Потому что Джеюн мог оказаться прав. Потому что именно так поступил бы Рики — решил, что причиняет всем слишком много хлопот, и постарался «исправиться» любой ценой.       — Будем наблюдать, — сказал Сонхун. — И если что-то пойдёт не так…       — Если что-то пойдёт не так, мы будем рядом, — закончил Джеюн.       Это был первый раз за несколько дней, когда они говорили «мы» вместо «я». И хотя напряжение между ними никуда не делось, Сонхун почувствовал что-то похожее на облегчение.       Следующие две недели прошли как в тумане постепенного возвращения к жизни. Сонхун наблюдал, как Рики день за днём собирал себя по частям, словно мозаику, и каждый новый элемент казался одновременно обнадёживающим и тревожным.       В первый же день после того разговора за завтраком Рики вернулся около семи вечера, пахнущий машинным маслом и металлом, с небольшими царапинами на руках — верными признаками того, что день прошёл в настоящих делах, а не в попытках просто пересидеть смену. Сонхун был дома раньше обычного и успел заметить, как Рики остановился в дверях, словно не решаясь войти.       — Как дела? — спросил Сонхун, выглядывая из кухни.       — Нормально, — ответил Рики, разуваясь. — Главный механик дал мне простую работу — замена масла, проверка тормозных колодок. Ничего сложного.       Но Сонхун видел, как дрожали пальцы младшего, когда он развязывал шнурки, как осторожно он двигался, словно каждое движение давалось с усилием. За ужином Рики съел половину порции риса с курицей, приготовленную Сонхуном, и это было больше, чем он ел за последние дни, вместе взятые.       — Завтра попробую зайти к тебе после работы, — сказал Рики Сонхуну, когда они мыли посуду. — Если предложение помочь с коробками ещё действует.       Сонхун едва не уронил тарелку.       — Действует, конечно. Но ты уверен? После рабочего дня в мастерской…       — Хочу попробовать, — перебил его Рики.       На следующий вечер Рики действительно появился в супермаркете около пяти. Сонхун работал в подсобке, разбирая коробки с консервами, когда в дверном проёме появилась знакомая фигура. Младший выглядел усталым, но решительным.       — Показывай, что таскать, — сказал Рики, закатывая рукава футболки.       Они работали молча, перенося коробки из подсобки на полки. Сонхун краем глаза наблюдал за Рики — как тот морщился, когда в торговом зале становилось слишком шумно, как замирал, услышав резкий звук упавшего товара, как старался держаться подальше от основного потока покупателей. Но не уходил, а продолжал работать, методично и сосредоточенно, словно каждая перенесённая коробка была маленькой победой над собственным страхом.       — Хватит на сегодня, — сказал Сонхун через час, когда заметил, что руки Рики начали заметно дрожать.       — Я могу ещё…       — Рики, хватит на сегодня.       Парень кивнул, не споря. На выходе из магазина он остановился и обернулся к Сонхуну:       — Завтра снова приду. Если можно.       — Конечно можно.       И он приходил. Каждый день после работы в мастерской Рики появлялся в супермаркете и помогал с разгрузкой. Сначала выдерживал только час, а к концу недели уже мог работать до закрытия. Сонхун видел, как с каждым днём движения младшего становятся увереннее, как он перестаёт шарахаться от каждого неожиданного звука, как постепенно начинает шутить с коллегами Сонхуна.       Но дома картина была другой. Рики готовил. Каждый вечер, возвращаясь с двух работ, он всё равно находил силы встать к плите и приготовить ужин на троих. Сначала простые блюда — жареный рис, мисо-суп, омлет. Потом более сложные — тушёное мясо с овощами, рамэн с нуля, даже пробовал печь хлеб. Сонхун понимал, что это не просто желание помочь — это была попытка Рики доказать себе и им, что он не обуза, что он приносит пользу.       — Не обязательно каждый день готовить, — сказал ему однажды Джеюн, когда они ужинали особенно изысканным блюдом из курицы в кисло-сладком соусе. — Мы справимся и сами.       — Мне нравится, — ответил Рики, не поднимая глаз от тарелки. — Это… успокаивает.       Джеюн не стал настаивать, но Сонхун видел беспокойство в его глазах.       Тэо тоже почувствовал перемены. Котёнок, который раньше предпочитал спать на коленях у Джеюна, теперь неотступно следовал за Рики. Устраивался рядом, когда тот готовил, мурчал, когда младший гладил его после работы, даже спал на краю дивана, где Рики проводил вечера. Словно чувствовал, что именно этот человек сейчас больше всего нуждается в безусловной любви и поддержке.       — Похоже, ты завоевал его сердце, — заметил Джеюн, наблюдая, как Тэо уютно устроился на груди у Рики, пока тот читал на диване.       — Мы понимаем друг друга, — тихо ответил Рики, почесав котёнка за ухом.       К концу второй недели изменения стали ещё более заметными. Рики начал вставать раньше всех и готовить завтрак. Не просто кофе и бутерброды, — полноценные завтраки с яичницей, свежими овощами, иногда даже блинчиками. Когда Сонхун спросил, во сколько он встаёт, чтобы всё успеть, Рики пожал плечами:       — Всё равно не сплю. Лучше уж с пользой время провести.       Это объясняло тёмные круги под глазами, которые не исчезали, несмотря на внешние улучшения. Рики функционировал, работал, заботился о них, но спал плохо — Сонхун слышал по ночам, как тот ворочается на диване, тихо разговаривает с Тэо, иногда включает телевизор на минимальной громкости.       Однажды Сонхун проснулся среди ночи и увидел полоску света под дверью. Осторожно приоткрыл дверь и увидел Рики, сидящего на полу перед телевизором с Тэо на коленях. На экране шла какая-то старая комедия, звук был почти неслышен, но Рики не смотрел на экран — он смотрел в окно, где в свете уличных фонарей качались ветки деревьев.       — Не спится? — тихо спросил Сонхун, входя в комнату. Рики не вздрогнул — значит, слышал его шаги.       — Засыпаю нормально. Просто просыпаюсь рано, — солгал он.       Сонхун сел рядом на диван. Тэо мурчал на коленях у Рики, но не покидал своего места.       — Кошмары всё ещё снятся?       Рики помолчал долго, поглаживая котёнка.       — Иногда. Но я справляюсь. Просто встаю и смотрю что-нибудь лёгкое. Помогает.       — А если не помогает?       — Помогает, — твёрдо сказал Рики. — Я научился справляться.       В его голосе была такая решительность, что Сонхун не решился расспрашивать дальше. Но беспокойство никуда не делось. Рики слишком старался быть «нормальным», слишком контролировал себя, слишком боялся стать обузой. И это было не менее тревожно, чем его прежние приступы паники.       Но не только Рики занимал мысли Сонхуна в те дни. Напряжение между ним и Джеюном не исчезло, а лишь приобрело другую форму, стало более тонким, но от этого не менее болезненным.       Джеюн был безупречно вежлив. Говорил «спасибо» за каждую мелочь, спрашивал, как прошёл день, обсуждал бытовые вопросы. Но все эти разговоры происходили словно через стеклянную стену — формально близко, но по сути недосягаемо далеко. Джеюн не сердился, не упрекал, не устраивал сцен. Он просто… отстранился.       Раньше, до их ссоры, Джеюн имел привычку встречать Сонхуна с работы. Часто появлялся в прихожей, когда Сонхун открывал дверь, спрашивал, как дела, иногда обнимал. Теперь этого не было. Джеюн мог быть дома, мог готовить на кухне или читать в гостиной, но он не выходил навстречу. Сонхун приходил домой и находил его за каким-то делом, получал дежурное «привет, как работа?», и на этом их общение на ближайший час заканчивалось.       В постели стало ещё хуже. Они по-прежнему спали вместе, но каждый на своей стороне кровати, не касаясь друг друга даже случайно. Джеюн засыпал быстро — или делал вид, что засыпает, — повернувшись к стене. Сонхун лежал и слушал его дыхание, такое ровное, что казалось нарочито спокойным.       — Спокойной ночи, — говорил Джеюн, устраиваясь на своей половине кровати.       — Спокойной, — отвечал Сонхун.       И это были единственные слова, которые они произносили друг другу в спальне.       Сонхун пробовал нащупать путь к примирению, но каждая попытка разбивалась о вежливую стену, которую выстроил Джеюн. Когда Сонхун предлагал посмотреть вместе фильм, Джеюн соглашался, но сидел на противоположном конце дивана и действительно смотрел фильм, не отвлекаясь на разговоры, как раньше. Когда Сонхун пытался помочь с готовкой, Джеюн благодарил его и находил ему какое-то задание, но работали они молча, словно коллеги, а не любовники.       Хуже всего было то, что Джеюн избегал его взгляда. Раньше между ними постоянно происходил молчаливый диалог — взгляды, улыбки, поднятые брови в ответ на что-то смешное или нелепое. Теперь, когда Джеюн смотрел на Сонхуна, в его глазах была лишь пустая вежливость, как у незнакомца.       Рики, конечно, заметил перемены. Сонхун видел, как младший наблюдает за ними исподтишка, как морщится, когда между Сонхуном и Джеюном повисает неловкая пауза, как старается заполнить молчание болтовнёй о работе или о Тэо.       — У вас всё в порядке? — спросил он однажды Сонхуна, когда они вдвоём разгружали коробки в супермаркете.       — Почему ты спрашиваешь?       — Просто… вы какие-то странные стали. Вежливые слишком.       Сонхун отложил коробку и посмотрел на Рики. Парень выглядел лучше, чем две недели назад — щёки порозовели, руки перестали дрожать, в глазах появилось больше жизни. Но беспокойство за них с Джеюном было написано у него на лице.       — Небольшие разногласия, — сказал Сонхун. — Ничего серьёзного.       — Из-за меня?       — Нет. Совсем не из-за тебя.       Но Рики не поверил — Сонхун видел это по его лицу. И правда была в том, что их ссора действительно началась из-за Рики, даже если теперь речь шла уже о более глубоких проблемах в отношениях.       В конце третьей недели Сонхун понял, что больше не может притворяться, будто всё в порядке. Напряжение между ним и Джеюном стало настолько осязаемым, что даже Тэо начал нервничать, метался между ними, мяукал без причины и прятался под диваном. Рики готовил всё более изысканные блюда, словно пытаясь компенсировать царящую в квартире атмосферу вкусной едой, но даже его кулинарные шедевры не могли скрыть того факта, что их маленькая семья трещала по швам.       Переломный момент наступил в пятницу вечером. Сонхун вернулся домой позже обычного — пришлось задержаться в супермаркете из-за инвентаризации — и обнаружил Джеюна на кухне, моющего посуду после ужина. Рики сидел в гостиной с учебником японского языка, который купил на прошлой неделе, решив, что нужно подтянуть язык для лучшей интеграции в общество. Тэо спал у него на коленях.       — Оставил тебе в холодильнике, — сказал Джеюн, не оборачиваясь. — Рики готовил карри. Очень вкусное.       — Спасибо, — ответил Сонхун и направился к холодильнику, но остановился на полпути. — Джейк.       — М?       — Нам нужно поговорить.       Джеюн выключил воду и обернулся. На его лице не отразилось ни удивления, ни раздражения — лишь усталое смирение человека, который давно ждал этого разговора.       — Сейчас?       — Да, сейчас.       Джеюн кивнул и снял резиновые перчатки. Они прошли в спальню и закрыли дверь. Сонхун сел на край кровати, Джеюн остался стоять у окна, скрестив руки на груди.       — Я не могу больше так, — начал Сонхун. — Эта холодная вежливость, это… расстояние между нами. Я понимаю, что ты злишься, и у тебя есть на это право, но…       — Я не злюсь, — спокойно сказал Джеюн.       — Тогда что?       Джеюн помолчал, глядя в окно на огни Кобе. Город жил своей обычной жизнью — где-то светились окна квартир, по улицам ездили машины, люди возвращались домой с работы. Нормальная, мирная жизнь, которую они когда-то считали само собой разумеющейся.       — Я устал, — наконец сказал он. — Устал от того, что мы не можем быть честными друг с другом. Устал от недомолвок, от этих… игр в секреты. Мы прошли через ад вместе, Сонхун. Мы выжили, когда другие умирали. Мы добрались сюда, построили что-то похожее на жизнь. И при этом мы не можем просто разговаривать друг с другом.       Сонхун почувствовал, как что-то сжимается у него в горле.       — Дело не только в Хисыне, — продолжал Джеюн. — Хотя это тоже больно. Больно знать, что ты не доверяешь мне настолько, чтобы рассказать о том, что один из наших друзей жив. Но дело не только в этом.       — Я доверяю тебе…       — Нет, — Джеюн наконец посмотрел на него. — Ты принимаешь решения за меня. Ты решил, что я не смогу справиться с информацией о Хисыне, что я обязательно проболтаюсь Рики. Ты решил, что лучше знаешь, что мне нужно.       — Я просто хотел…       — Уберечь меня. Я знаю, — в голосе Джеюна не было злости, только бесконечная усталость. — Но я не хочу, чтобы меня оберегали, Сонхун. Я хочу быть твоим партнёром, а не тем, кого нужно защищать от правды.       Сонхун молчал, понимая, что Джеюн прав, но не зная, что сказать. Привычка оберегать того, кого он любил, была настолько сильной, что он даже не замечал, когда это превращалась в недоверие.       — А ещё, — тихо добавил Джеюн, — мне больно видеть, как ты винишь себя во всём, что происходит с Рики. Как ты думаешь, что если будешь идеальным, если будешь контролировать каждую мелочь, то сможешь исправить то, что с ним случилось. Но ты не можешь, Сонхун. Никто из нас не может.       — Я не…       — Можешь. Ты чувствуешь себя виноватым в том, что выстрелил тогда. И теперь пытаешься компенсировать это, беря на себя всю ответственность за его восстановление. Но так нельзя. Это разрушает тебя и нас с тобой.       Сонхун опустил голову, сжав кулаки. Слова Джеюна резали, потому что были правдивыми.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он.       — Я хочу, чтобы ты перестал быть героем, — мягко сказал Джеюн. — Я хочу, чтобы ты позволил мне разделить с тобой эту ношу. Я хочу, чтобы ты доверял мне настолько, чтобы рассказывать правду, даже если она болезненная.       Молчание затянулось. Сонхун сидел на краю кровати, чувствуя, как каждое слово Джеюна оседает в нем тяжелым грузом. Он знал, что должен что-то сказать, должен объяснить или оправдаться, но язык словно прилип к нёбу. Всё, что он мог делать — защищать, контролировать, принимать решения за других — вдруг оказалось неправильным. И самое страшное, что Джеюн был прав.       — Я боюсь, — наконец выдавил он, не поднимая головы. — Боюсь, что если я перестану всё контролировать, то потеряю вас. Что если я доверюсь, расслаблюсь, то случится что-то ужасное, и я опять не смогу никого защитить.       Джеюн медленно подошёл к кровати и сел рядом, но не прикасаясь. Между ними осталось несколько сантиметров пространства, но Сонхуну казалось, что это пропасть.       — А что, если ты потеряешь нас именно из-за того, что пытаешься контролировать? — тихо спросил Джеюн. — Что, если твоя защита на самом деле отталкивает нас друг от друга?       Сонхун поднял голову и посмотрел на него. В глазах Джеюна он увидел не злость или обиду, а глубокую печаль. И это было еще больнее, чем любые упреки.       — Я не знаю, как по-другому, — признался Сонхун. — Вся моя жизнь была построена на том, что я должен быть сильным, должен контролировать всё. А теперь ты говоришь мне, что это неправильно, и я… я просто не знаю, кто я без этого.       Джеюн наконец протянул руку и накрыл его ладонь своей. Прикосновение было осторожным, почти неуверенным — так касаются чего-то хрупкого, что может сломаться от неосторожного движения.       — Ты — человек, который достоин любви не за то, что защищаешь нас, а просто за то, что ты есть, — сказал он. — Ты тот, кто заслуживает поддержки, а не только дает ее. Ты — наш друг и мой… — он помолчал, подыскивая слова, — мой человек, независимо от того, насколько хорошо ты справляешься с ролью защитника.       Что-то в груди Сонхуна болезненно сжалось и тут же расслабилось, словно узел, который держался слишком туго и наконец развязался. Он повернул ладонь и переплел их пальцы.       — Прости, — сказал он. — Прости, что не рассказал о Хисыне. Прости, что решал за тебя. Я… я действительно думал, что поступаю правильно, но теперь понимаю, что просто боялся.       — Чего именно?       — Что если Рики узнает, что Хисын жив, он попытается его найти. А я не готов отпустить его одного в мир, где столько опасностей. Я боялся, что потеряю еще одного из вас.       Джеюн кивнул, и Сонхун увидел в его глазах понимание.       — А теперь что нас беспокоит больше всего? — спросил Джеюн после паузы. — То, что Рики знает о Хисыне, но никогда не спрашивает о нем. Это… странно, не находишь?       Сонхун задумался. Действительно, с того самого первого дня, когда он рассказал Рики правду о Хисыне, парень ни разу не поинтересовался подробностями. Не спросил, где тот живет, как дела, почему не выходит на связь. Словно эта информация прошла мимо него, как незначительная деталь.       — Может быть, он просто… забыл? — неуверенно предположил Сонхун. — У него же бывают провалы в памяти.       — Или, может быть, для него проще притвориться, что этого разговора не было, чем разбираться с тем, что значит знать, что Хисын жив, но не хочет общаться с нами.       Сонхун медленно кивнул, но что-то в его памяти настойчиво скребло изнутри. Джеюн повернулся к нему всем телом, в его глазах промелькнуло беспокойство.       — Ты думаешь, это здоровая реакция?       — Я не знаю, что здорово, а что нет, после всего, через что мы прошли, — честно ответил Сонхун. — Может, Рики просто вытеснил из памяти то, что причиняет боль. Может быть, для него это единственный способ выжить.       Джеюн провёл ладонями по лицу.       — Может быть, пора поговорить с ним? — предложил он. — Напрямую спросить, что он помнит, что чувствует. Мы же не можем вечно гадать и строить предположения.       — А если это всё разрушит? — возразил Сонхун. — Что, если упоминание о Хисыне снова вызовет у него истерику или что-то хуже?       — А что, если молчание разрушает его изнутри? — парировал Джеюн. — Сонхун, мы уже прошли через это с тобой. Секреты и попытки защитить друг друга от правды только отдаляют нас друг от друга.       Сонхун знал, что Джеюн прав, но страх все еще сжимал его горло. Страх потерять контроль над ситуацией, страх причинить боль тем, кого он любит, страх принять неправильное решение. Эти страхи стали его постоянными спутниками, и даже осознание их не делало их менее острыми.       — Хорошо, — сказал он наконец. — Но не сегодня. И не завтра. Дай мне время подумать, как лучше подойти к этому разговору.       Джеюн кивнул и снова взял его за руку.       — Конечно. Но, Сонхун… обещай мне, что мы действительно поговорим с ним. Не через месяц, не через полгода, а скоро.       — Обещаю.       Они легли, не выключая ночник — полная темнота все еще пугала их обоих. Сонхун прижался к Джеюну спиной, чувствуя тепло его тела, размеренное дыхание. Но сон всё не шел. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. Рики, Хисын, тайны, которые они хранили, ложь во спасение, которая, возможно, причиняла больше вреда, чем правда.       А может быть, они все слишком быстро повзрослели? Может быть, Рики просто научился скрывать свои эмоции так же хорошо, как все остальные? Ведь каждый из них носил маску «всё в порядке» при посторонних, каждый изо всех сил старался казаться нормальным в этом новом мире, где они должны были начать все заново.       — Ты не спишь? — тихо спросил Джеюн.       — Думаю.       — О чем?       — О том, что мы все изменились. И может быть, Рики изменился больше всех, просто мы этого не замечаем, потому что он самый младший, и мы все еще воспринимаем его как ребёнка.       Джеюн обнял его крепче.       — Он и есть еще ребёнок, Сонхун. Ему восемнадцать.       — В восемнадцать я уже работал и содержал семью, — напомнил Сонхун. — А Рики прошел через зомби-апокалипсис, потерял дом, друзей, привычный мир. Он видел смерть, насилие, отчаяние. После такого детство заканчивается быстро.       — Тем более важно поговорить с ним. Не как с ребёнком, которого нужно защищать от правды, а как со взрослым, который имеет право знать, что происходит с людьми, которых он любит.       Сонхун закрыл глаза и попытался представить этот разговор. Как он подойдет к Рики, что скажет? «Помнишь ли ты, как я рассказывал тебе о Хисыне?» «Почему ты не спрашиваешь о нем?»       Каждый вариант казался неправильным, каждый мог причинить боль или разрушить хрупкое спокойствие, которое Рики так тщательно выстраивал. Но и продолжать жить в неопределенности было нельзя. Джеюн был прав — секреты разъедали их отношения изнутри, создавали стены там, где должны были быть мосты.       Постепенно дыхание Джеюна стало ровным и глубоким, и Сонхун почувствовал, как напряжение медленно покидает его тело. Тепло любимого человека, его присутствие рядом действовали как якорь, удерживающий Сонхуна в настоящем моменте, не давая мыслям унестись в темные закоулки прошлого или неопределенного будущего.       Он сосредоточился на простых вещах: на том, как поднимается и опускается грудь Джеюна, на легком запахе его шампуня, на мягком свете ночника, отбрасывающем знакомые тени на стены их маленькой спальни.       Сонхун позволил глазам закрыться, чувствуя, как сознание постепенно погружается в дремоту. Последней мыслью перед сном было желание, чтобы завтрашний день принес ясность в ситуацию с Рики, чтобы они нашли правильные слова для трудного разговора… Но сон, когда он наконец пришел, принес не покой, а тревогу.       Сонхун стоял в коридоре их школы в Сеуле — того, которого больше не существовало. Стены были покрыты трещинами, краска осыпалась хлопьями, и повсюду царила гнетущая тишина. Он знал, что это сон, но не мог проснуться, не мог заставить себя вернуться в безопасную спальню в Кобе.       Он шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался гулким эхом. Двери классов были приоткрыты, из них сочился тусклый, нездоровый свет. Сонхун заглядывал в каждый, ища Рики, но видел только пустоту и разрушение.       — Рики? — позвал он, и его голос растворился в воздухе, как будто слова поглотила сама атмосфера этого места. — Где ты?       Наконец он добрался до спортзала. Дверь была закрыта, но из-под нее просачивался холодный белый свет.       Сонхун толкнул дверь, и она открылась со скрипом. Зал был пуст. Совершенно, абсолютно пуст. Ни мебели, ни спортивного инвентаря, ни вещей Рики, ни следа его присутствия. Только голые стены и этот странный, мертвенный свет, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.       — Рики! — крикнул Сонхун, и паника начала подниматься в его груди, сжимая горло. — Рики, где ты?!       Он выбежал из зала и начал носиться по коридорам, открывая все двери подряд. Каждый класс был пуст и наполнен тем же холодным светом и гнетущей тишиной. И нигде, абсолютно нигде не было Рики.       Постепенно Сонхун начал понимать ужасную истину этого сна: Рики исчез. Не ушел, не спрятался — исчез. Как будто его никогда не существовало, как будто он растворился в воздухе, оставив после себя только пустоту и холод.       — Нет, — шептал Сонхун, продолжая бежать по бесконечным коридорам. — Нет, нет, нет…       Он видел лица других учеников, — пустые, едва различимые, с тёмными глазами и пугающими улыбками — которые смотрели на него с недоумением, когда он спрашивал о Рики. Как будто они не понимали, о ком он говорит. Как будто Рики никогда не было рядом с ними.       — Кого ты ищешь? — спрашивал Джеюн, и в его глазах не было узнавания, не было понимания. — Сонхун, о ком ты говоришь?       И тогда Сонхун понял самое страшное: это не просто исчезновение, — Рики стирал себя из их жизни, из их памяти, медленно и методично, пока не остался только он, Сонхун, который помнил, что кто-то важный должен был быть рядом, но не мог этого доказать.       Сонхун упал на колени посреди пустого коридора, и крик, который вырвался из его груди, был полон отчаяния и беспомощности. Он понимал, что опоздал, что не заметил признаков, не задал правильных вопросов, не протянул руку помощи вовремя.       И в этом кошмаре самым ужасающим было не то, что Рики ушёл, а то, что все остальные забыли о его существовании, и только Сонхун остался с болью утраты человека, которого, казалось, никогда не было…       Сонхун проснулся с криком, застрявшим в горле, весь в холодном поту. Сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он резко сел, тяжело дыша, пытаясь понять, где находится.       Спальня в Кобе. Мягкий свет ночника. Джеюн рядом с ним, уже проснувшийся от его резкого движения.       — Хун? — голос Джеюна был полон тревоги. — Что случилось? Кошмар?       — Да, — прохрипел Сонхун, всё ещё не в состоянии отделить сон от реальности. Образы пустых комнат и исчезнувшего Рики стояли перед глазами так ярко, словно это происходило наяву. — Рики… он…       Джеюн сел и обнял его, прижимая к себе.       — Он в порядке, спит в соседней комнате. Помнишь? Мы видели его несколько часов назад.       Но даже логичные слова Джеюна не могли развеять липкий страх, который сон оставил в душе Сонхуна. Он цеплялся за воспоминания о вчерашнем вечере — как Рики читал книгу, сидя на диване в гостиной, как почёсывал кота за ухом. Всё это было реальным, не так ли?       — Мне нужно его увидеть, — внезапно сказал Сонхун, пытаясь встать с кровати.       — Сонхун, сейчас три часа ночи, — мягко остановил его Джеюн. — Ты разбудишь его, напугаешь. Что ты ему скажешь? «Извини, что разбудил, просто мне приснилось, что тебя не существует»?       Сонхун замер, понимая абсурдность ситуации, но страх все еще сжимал его изнутри. В кошмаре было что-то слишком реальное, слишком пророческое.       — А что, если сон что-то значит? — прошептал он. — Что, если Рики действительно… что, если он планирует…       — Остановись, — твердо сказал Джеюн. — Не додумывай то, чего нет. Сны — это отражение наших страхов, а не предсказания будущего.       Сонхун кивнул, но руки все еще дрожали.       Они сидели в тишине несколько минут, Сонхун постепенно приходил в себя, когда внезапно дверь в их спальню тихо приоткрылась. В проеме показалась знакомая фигура — высокий силуэт Рики, освещенный слабым светом коридора.       — Извините, — тихо сказал он, не входя в комнату полностью. — Я слышал… крик. Всё в порядке?       Сонхун почувствовал, как напряжение мгновенно покинуло его плечи. Рики был здесь, живой, реальный, с взъерошенными волосами и обеспокоенным выражением лица. Не исчезнувший, не стёртый из реальности — просто сонный подросток, который услышал странные звуки и пришёл проверить.       — Да, всё хорошо, — быстро ответил Джеюн, но его взгляд зацепился за одежду Рики. — Ты в куртке? Где ты был?       Рики смущенно пожал плечами, зайдя в комнату на шаг. На нем действительно была его черная куртка, слегка влажная от ночного воздуха.       — Ходил к себе домой, — сказал он, не встречаясь глазами с Джеюном. — За бритвой.       Сонхун едва слышно пробормотал:       — У нас есть запасная в шкафчике в ванной, мог бы взять.       Но он тут же понял истинную причину ночной прогулки Рики.       Просто хотел прогуляться. Тот же беспокойный сон, те же демоны, которые не давали покоя им всем в тёмные часы. Рики справлялся с ними по-своему — движением, воздухом, одиночеством на пустынных улицах Кобе, где можно было идти и не бояться неожиданно налететь на толпу или услышать за спиной подозрительный шум.       — Как дела на улице? — спросил Джеюн, и в его голосе не было упрёка, только понимание.       — Тихо, — ответил Рики, расслабляясь. — Дует ветер с моря. Несколько машин проехало. Всё… нормально.       Он говорил это как мантру, как заклинание, которое помогало поверить в реальность мирной жизни. Всё нормально: никто не кричит, никто не бежит, нет звуков разбивающегося стекла или металла, нет запаха дыма и крови.       — Тебе приснился кошмар? — внезапно спросил Рики, переводя взгляд на Сонхуна.       Сонхун кивнул, не доверяя собственному голосу. В свете ночника лицо Рики выглядело бледным, усталым. Темные круги под глазами говорили о том, что сон у него тоже не задался.       — О чём? — мягко поинтересовался младший, присаживаясь на край кровати, не снимая куртки.       — О тебе, — честно ответил Сонхун. — Ты… исчез. И все забыли, что ты когда-либо существовал.       Рики усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.       — Звучит не так уж плохо, если честно.       — Рики, — предостерегающе произнес Джеюн.       — Что? — Рики пожал плечами. — Иногда кажется, что было бы проще, если бы меня просто… не было. Тогда вам не пришлось бы обо мне беспокоиться.       Сонхун резко выпрямился.       — Не говори так. Никогда не говори так.       Интенсивность в его голосе заставила Рики поднять взгляд. В глазах старшего горело что-то почти отчаянное, остаток того ужаса, который он испытал во сне.       — Я не имел в виду… — начал Рики, но Сонхун перебил его:       — Ты важен для нас. Твоё исчезновение не сделало бы ничего проще — оно сделало бы все невыносимым.       Рики моргнул, явно не ожидая такой эмоциональной реакции. Джеюн положил руку на плечо Сонхуна, тихо напоминая ему о необходимости сохранять спокойствие, но сам смотрел на Рики с такой же серьезностью.       — Он прав, — сказал Джеюн. — Мы семья, Рики. Неполная, странная, травмированная, но семья. И семьи не бросают друг друга.       Рики отвел взгляд, но Сонхун заметил, как дрогнули его губы.       — Иногда мне снится, что я их всех подвел, — тихо признался Рики, глядя на свои руки. — Что если бы я был быстрее, сильнее, умнее… то смог бы их спасти.       — А мне снится, что я не смог спасти тебя, — ответил Сонхун. — И это самый страшный кошмар из всех возможных.       Повисла тишина. За окном где-то вдалеке прогудел поздний поезд — звук, который год назад мог бы заставить их всех замереть в ужасе, прислушиваясь, не приближается ли опасность. Теперь это был просто звук нормальной жизни, напоминание о том, что мир продолжает функционировать.       Рики поднял голову и посмотрел прямо на Сонхуна. В его глазах была какая-то незащищенность, которую он обычно тщательно скрывал за маской безразличия или легкой иронии.       — Можно… можно тебя обнять? — тихо спросил он, и в его голосе слышалась неуверенность, словно он ожидал отказа.       Сонхун на мгновение застыл от удивления. За все время Рики ни разу не просил об объятиях. Более того, он всегда стремился избегать физического контакта — прятал руки в длинные рукава своих кофт, быстро отстранялся, если кто-то пытался его обнять, садился так, чтобы не касаться никого случайно.       — Конечно, — мягко ответил Сонхун, раскрывая объятия.       Рики осторожно наклонился вперёд, и Сонхун обнял его, чувствуя, как напряженные плечи младшего постепенно расслабляются. Рики не просто терпел объятие — он активно прижался к Сонхуну, уткнувшись лицом ему в плечо. Его дыхание было неровным, словно он сдерживал слезы. Джеюн молча наблюдал за ними, и в его взгляде читались те же удивление и осторожная надежда, что чувствовал Сонхун. Это было важно — этот момент означал что-то большее, чем просто объятие.       Они сидели так несколько минут, пока дыхание Рики не выровнялось. Когда он наконец отстранился, его глаза были красными, но лицо выглядело более спокойным, чем за последние недели.       — Спасибо, — прошептал он, быстро вытирая глаза рукавом куртки.       — Не за что, — ответил Сонхун, и это была не просто вежливость, а обещание.       Рики встал с кровати, поправил куртку и направился к двери. У порога он обернулся:       — Спокойной ночи. И… если приснится ещё кошмар… можешь прийти. В любое время.       — И ты тоже, — сказал Джеюн. — Если тебе приснится кошмар — приходи. Не обязательно в одиночку справляться с ними.       Рики кивнул, хотя в его глазах читалось сомнение — старые привычки сдавались нелегко. Он тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Сонхун и Джеюн остались в тишине, прислушиваясь к звукам его шагов по коридору, приглушенному стуку мебели. Только когда все стихло, Сонхун повернулся к Джеюну.       — Он впервые сам попросил об объятии, — тихо сказал он, все еще не до конца веря в то, что это произошло. — За все это время… он всегда старался держаться в стороне.       — Он меняется, — сказал Джеюн, ложась обратно на подушку. — Стал более открытым.       Сонхун нахмурился, чувствуя, как в груди поднимается знакомое беспокойство. Джеюн был прав — Рики действительно менялся, но эти изменения пугали Сонхуна своей внезапностью. Ещё месяц назад заставить Рики признать, что у него проблемы со сном, было невозможно. Он упорно делал вид, что всё в порядке, что темные круги под глазами — это нормально для парня его возраста. А теперь он не только признавал свои кошмары, но и просил утешения. Сонхун должен был радоваться этому прогрессу, но вместо этого чувствовал тревогу.       — Слишком быстро, — пробормотал он, глядя в потолок. — Эти изменения… они произошли слишком резко. Буквально пару недель назад он ещё отшучивался, когда мы пытались заговорить о его состоянии.       Джеюн повернулся к нему, изучая его лицо в полумраке.       — Ты думаешь, что что-то случилось?       — Не знаю, — честно ответил Сонхун. — Может быть, и нет. Может быть, он просто дошёл до точки, когда больше не может нести всё это в одиночку. Но… — он замолчал, подбирая слова.       — Но?       — Он выглядит хуже, — признался Сонхун. — Да, он стал более открытым, но одновременно с этим он стал выглядеть более измученным. Ещё и эти ночные прогулки… И его руки…       Сонхун замолчал, вспоминая. Во время объятия он заметил, что руки Рики дрожали. Не от холода — квартира была теплой, и куртка согревала его во время прогулки. Это была нервная дрожь, признак глубокого истощения или стресса.       — Шрамы?       — Нет, — возразил Сонхун. — Ну… то есть, да, но… — замялся он. — Они дрожат. И он старается этого не показывать. Джейк… а что если он не выздоравливает? Что если он, наоборот, приближается к какой-то критической точке?       Мысль эта пугала его больше любых кошмаров. В тех снах, где Рики исчезал, по крайней мере была фантастическая причина — стирание из реальности. Но сейчас угроза была более реальной и от этого более страшной. Депрессия, чувство вины — всё это могло привести к тому, что Рики действительно захочет исчезнуть, только не из их памяти, а из жизни.       — Мы поговорим с ним завтра, — решительно сказал Джеюн.       Сонхун кивнул, но беспокойство не покидало его. Он думал о том, как Рики сказал, что иногда ему кажется — было бы проще, если бы его просто не было. В тот момент это прозвучало как случайная фраза, мимолетная мысль. Но теперь, анализируя последние недели, Сонхун начинал понимать, что это могло быть чем-то большим.       Рики всегда винил себя за то, что произошло в школе. Не только за смерть одноклассников — он винил себя за то, что выжил, когда другие погибли. Это чувство вины преследовало их всех, но у Рики оно было особенно острым. Он был младшим, и остальные всегда старались его защитить. В его глазах это означало, что каждая жертва ради его спасения была напрасной, каждая смерть — его виной.       За окном прогудела машина, и Сонхун невольно прислушался к звукам из соседней комнаты. Тишина. Рики, вероятно, лежал в постели, так же не в силах заснуть, как и они. Возможно, он снова собирался на прогулку, или просто лежал, уставившись в потолок, обдумывая их разговор.       — Я боюсь, что мы теряем его, — прошептал Сонхун так тихо, что Джеюн с трудом расслышал слова. — Не так, как в моем сне, а по-настоящему. И не знаю, как это остановить.       Джеюн молча обнял его, притянув ближе к себе. Они оба понимали, что слов утешения здесь недостаточно. Впереди их ждал сложный разговор с Рики, и никто не мог гарантировать, что они найдут правильные слова или что Рики будет готов их выслушать. Но они должны были попробовать, потому что альтернатива — потерять его по-настоящему — была невыносимой.       Утром Сонхун проснулся раньше обычного. Солнечный свет просачивался сквозь тонкие занавески, заливая комнату мягким золотистым сиянием. Джеюн ещё спал рядом, тихо посапывая в подушку, и Сонхун на мгновение позволил себе просто полежать, наблюдая за его спокойным лицом. Такие моменты покоя стали редкостью в их жизни.       Он осторожно поднялся с кровати, стараясь не разбудить Джеюна, и направился на кухню приготовить кофе. Привычный ритуал помогал ему настроиться на день и отогнать остатки беспокойных снов. Пока кофе заваривался, Сонхун посмотрел в окно на улицу внизу. Суббота выглядела обманчиво мирно — люди неспешно прогуливались по тротуарам, дети играли в небольшом парке напротив, торговцы открывали свои лавки. Обычная жизнь, к которой они все еще привыкали.       Сонхун не обернулся, когда Джеюн вошёл на кухню, морщась от яркого света.       — Доброе утро, — пробормотал Джеюн, садясь в кровати. — А где Рики?       — Не знаю, — ответил Сонхун. — Может, на работу ушёл?       Джеюн нахмурился, пытаясь припомнить.       — В субботу? Хотя… возможно, его вызвали на какой-то срочный заказ.       Эта мысль немного успокоила их. В автомастерской, где работал Рики, иногда случались срочные ремонты, особенно если клиент планировал дальнюю поездку на выходные. И Рики никогда не отказывался от дополнительного заработка — деньги нужны были всем им, особенно учитывая, что их документы были не совсем легальными, а работу найти было сложно.       — Наверное, поэтому он и попросил вчера об объятии, — сказал Джеюн, возвращаясь на кухню. — Знал, что сегодня будет тяжелый день.       Сонхун кивнул, но беспокойство полностью не исчезло. Что-то в этом объяснении не сходилось.       Они позавтракали в относительной тишине, каждый погруженный в свои мысли. Джеюн время от времени поглядывал на телефон, но сообщений от Рики не было. Сонхун пытался сосредоточиться на обычных утренних делах, но мысли постоянно возвращались к младшему.       — Может, позвоним ему? — предложил Джеюн, когда они закончили завтракать.       Сонхун кивнул и набрал номер Рики. Длинные гудки, а затем автоответчик. Голос Рики, записанный ещё в те времена, когда он звучал более беззаботно: «Привет, вы дозвонились до Ни-Ки. Оставьте сообщение, и я обязательно вам перезвоню».       — Рики, это Сонхун. Где ты? Позвони, когда услышишь это сообщение.       Они решили подождать. Возможно, Рики был занят на работе и не мог ответить на звонок. Сонхун занялся домашними делами, а Джеюн стал перебирать вещи на полках. Но каждые полчаса один из них поглядывал на телефон, проверяя, не пришло ли сообщение.       К полудню терпение иссякло. Сонхун снова позвонил Рики — тот же результат. Автоответчик. Джеюн послал Рики сообщение: «Где ты? Мы волнуемся. Позвони или напиши, что все в порядке». Ответа не было.       К двум часам дня Сонхун не выдержал и предложил пойти к мастерской. Они знали, где она находилась — Рики несколько раз называл адрес вскользь. Добраться туда можно было на автобусе за полчаса.       Мастерская располагалась в промышленном районе, в старом здании из красного кирпича. Звуки работающих механизмов доносились изнутри, но когда они зашли, Рики среди работников не было. Владелец, невысокий мужчина средних лет с добрыми глазами и вечно грязными от машинного масла руками, с удивлением посмотрел на них.       — Рики сегодня не приходил, — сказал он на ломаном английском. — У него же выходной по субботам.       Сонхун почувствовал, как к горлу подкатил ком.       — Что-то случилось? — забеспокоился владелец. — Рики-кун в порядке?       — Мы… мы не знаем, где он, — признался Джеюн. — Думали, он пошел на работу. Может, срочный заказ или что-то такое.       Владелец нахмурился.       — Он хороший парень. Тихий, работящий. Если что-то случилось… может, в полицию обратиться?       Сонхун и Джеюн переглянулись. Полиция была последним местом, куда они хотели обращаться. Слишком много вопросов, слишком много внимания к их статусу беженцев. К тому же Рики исчез всего на несколько часов — полиция вряд ли воспримет это серьезно.       — Мы еще поищем, — сказал Сонхун. — Спасибо вам.       Обратная дорога показалась бесконечной. Они молчали, каждый думая о том, где мог быть Рики. Сонхун перебирал в памяти последние дни, пытаясь найти подсказки. Вчерашний разговор, просьба об объятии, признание о ночных кошмарах. Может быть, это было не началом выздоровления, а, наоборот, последней попыткой попрощаться?       Мысль эта была настолько ужасной, что Сонхун физически почувствовал боль в груди. Нет, только не Рики. Он не мог… он бы не стал… Но голос в глубине сознания шептал: «А что если стал? Что если все эти разговоры о том, что лучше бы его не было, были не просто словами?»       Дома они снова попытались дозвониться — снова автоответчик. Джеюн написал еще одно сообщение, более отчаянное: «Рики, пожалуйста, дай знать, что ты в порядке. Нам не важно, где ты, просто скажи, что с тобой всё хорошо».       Часы тянулись мучительно медленно. Сонхун не мог усидеть на месте — он ходил по квартире, выглядывал в окно, проверял телефон каждые пять минут. Джеюн пытался сохранять спокойствие, но напряжение было видно в каждом его движении.       — А что если он ушел навсегда? Как Хисын? — вдруг спросил Сонхун, озвучив страх, который мучил его весь день. — Что если мы потеряли его?       — Не говори так, — резко ответил Джеюн. — Он вернётся. Должен вернуться.       Но в его голосе слышалась та же неуверенность, что и у Сонхуна.       К вечеру они оба были на грани нервного срыва. Темнело, когда Сонхун уже готов был звонить в полицию, несмотря на все свои опасения, когда услышал знакомый звук ключей в замке. Дверь открылась, и в квартиру вошел Рики. Он выглядел усталым, волосы были растрёпаны, одежда помята. И что-то было не так с его походкой — он двигался чуть неуверенно, словно земля под ногами была не совсем твердой.       — Рики! — Сонхун бросился к нему, но остановился, почувствовав запах алкоголя. — Где ты был? Мы весь день тебя искали!       Рики медленно разулся, повесил куртку на крючок и посмотрел на них с выражением удивления, которое выглядело слегка преувеличенным.       — Искали? Зачем? — он говорил четко, но в голосе была характерная вялость, выдававшая его состояние. — Я просто… гулял.       — Гулял? — повторил Джеюн, подходя ближе. — Рики, ты пропал на целый день! Мы не знали, где ты, звонили тебе, ездили в мастерскую…       — В мастерскую? — Рики усмехнулся, и в этой улыбке было что-то горькое. — Зачем? Сегодня же суббота.       — Мы беспокоились, — сказал Сонхун. — Ты не оставил записки, не отвечал на звонки…       Рики прошел в гостиную и тяжело опустился на диван. Он выглядел не просто пьяным — он выглядел опустошенным, словно этот день высосал из него все силы.       — Я гулял, — повторил он, глядя в пол. — Просто ходил по городу. Думал.       — О чем? — осторожно спросил Джеюн, садясь рядом.       Рики пожал плечами.       — О разном. О том, как все было бы проще, если бы… — он не закончил фразу, но Сонхун почувствовал, как у него замирает сердце.       — Если бы что? — его голос прозвучал резче, чем он намеревался.       Рики поднял на него взгляд, и в его глазах было столько боли, что Сонхун невольно отступил.       — Если бы меня просто не было, — тихо сказал Рики. — Всё было бы гораздо проще.       Повисла тишина. Сонхун чувствовал, как в груди растёт паника, смешанная с гневом: на Рики за то, что он так думал о себе; на себя за то, что не смог предотвратить это; на весь мир за то, что довел их до такого состояния.       — Не смей так говорить, — сказал он, и голос его дрожал. — Никогда больше не смей так говорить.       — Почему? — Рики встал с дивана, качнувшись от резкого движения. — Потому что это правда? Потому что вы оба это знаете, но боитесь признать?       — Это не правда! — Сонхун тоже встал, чувствуя, как внутри него закипает что-то темное и болезненное. — Это твоя больная фантазия!       — Больная фантазия? — Рики засмеялся, но смех этот был лишен всякой радости. — Может быть. Но знаешь что? Если бы меня действительно не было, Сону был бы жив. И все остальные тоже.       — Это не твоя вина!       — А чья же? — Рики шагнул ближе, и Сонхун почувствовал перегар. — Скажи мне, чья? Кто еще должен был умереть вместо них?       — Никто! — крикнул Сонхун, теряя самообладание. — Никто не должен был умирать! Это не игра, где нужно выбирать, кому жить, а кому нет!       — Но выбор был сделан, — сказал Рики с горькой усмешкой. — И почему-то выбрали меня. Самого бесполезного из всех.       — Ты не бесполезный!       — Нет? — Рики покачал головой. — Тогда скажи мне, что я делаю в этой жизни? Работаю в автомастерской, живу в чужой стране, мучаю кошмарами себя и вас… Какой от меня толк?       Сонхун чувствовал, как внутри него что-то рвется. Все накопленное за месяцы напряжение, страх, беспокойство — все это вылилось наружу в виде гнева.       — Толк? Ты хочешь знать, какой от тебя толк? — он говорил громче, чем следовало, но остановиться уже не мог. — Толк в том, что ты жив! В том, что ты дышишь, думаешь, чувствуешь! В том, что где-то в этом мире есть человек, который носит имя Рики и который важен для нас!       — Важен? — Рики качнул головой. — Я обуза! Вы заботитесь обо мне, как о ребёнке, которого нужно постоянно опекать! Боитесь оставить одного, проверяете каждый час, не сделал ли я чего-то глупого…       — Мы заботимся о тебе, потому что любим!       — Любите? — в голосе Рики прозвучала горечь. — Или жалеете? Может быть, вы просто не можете избавиться от чувства вины за то, что выжили, и я — удобный способ эту вину искупить?       Слова ударили Сонхуна как пощечина. Частично потому, что в них была доля правды. Но это не было единственной причиной их заботы о Рики.       — Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он тише, но голос все еще дрожал от гнева.       — Не знаю? — Рики сделал еще шаг вперед. — Тогда объясни мне! Объясни, почему вы скрывали от меня правду о Хисыне!       Сонхун замер. Джеюн, который до этого молча наблюдал за их перепалкой, резко поднял голову.       — Мы хотели тебя защитить, — попытался объяснить Сонхун.       — Защитить? — Рики обернулся, и в его глазах блестели слезы. — От чего? От реальности? От того, что мир — дерьмовое место, где люди забивают хуй на своих друзей? Место, где такие, как я, продолжают жить без всякой на то причины?       — Ты не можешь так думать о себе!       — Почему нет? — голос Рики сорвался. — Почему я не могу думать о себе правду? Я…. я просто существую. Ем вашу еду, занимаю ваше место, трачу ваше время на свои проблемы.       — Это не так!       — Тогда почему вы лжете мне?! — крикнул Рики. — Почему скрываете от меня то, что я имею право знать?! Если я действительно часть вашей семьи, если вы действительно меня любите, то почему относитесь ко мне как к ребёнку, которого нужно оберегать от правды?!       Сонхун открыл рот, чтобы ответить, но слов не нашлось. Потому что Рики был прав. Они обращались с ним как с ребёнком, принимали за него решения, скрывали то, что, по их мнению, могло бы причинить ему боль. И, делая это, они причиняли ему ещё большую боль.       — Мы думали… — начал он, но Рики перебил его.       — Вы думали, что я не справлюсь. Что я слишком слабый, чтобы выдержать еще одну потерю. И знаете что? Может быть, вы правы. Может быть, я действительно настолько жалок.       — Рики, нет…       — Но тогда зачем продолжать эту игру? — Рики вытер глаза рукавом рубашки. — Зачем притворяться, что я важен, если на самом деле вы думаете обо мне как о сломанной игрушке, которую нужно беречь?       — Потому что ты важен! — крикнул Сонхун, чувствуя, как на глазах выступают слезы. — Потому что без тебя наша жизнь не имеет смысла! Потому что мы уже потеряли слишком много, и мысль о том, что можем потерять и тебя, сводит нас с ума!       — Значит, дело не во мне, — тихо сказал Рики. — Дело в вас. В вашем страхе остаться одинокими. В вашей потребности кого-то спасать, чтобы чувствовать себя нужными.       Слова резали как ножом, потому что в них была доля правды. Но это не была вся правда.       — Дело в том, что мы тебя любим, — сказал Джеюн, впервые за весь вечер подключаясь к разговору. — Любим не потому, что ты нуждаешься в спасении, не потому, что чувствуем вину, не потому, что боимся остаться одни. Мы любим тебя за то, кто ты есть.       — За то, кто я есть? — Рики засмеялся горько. — Я даже не знаю, кто я есть. Всё, что я знаю о себе — что я выжил, когда другие погибли. Что я трус, который прятался, пока его друзья умирали. Что я груз, который вы тащите на себе из чувства долга.       — Ты не груз, — твердо сказал Джеюн. — Ты наша семья.       — Семья не лжет друг другу, — ответил Рики. — Семья доверяет друг другу правду, даже если она болезненная.       И снова он был прав. Сонхун чувствовал, как гнев сменяется пониманием собственной вины. Они действительно поступили неправильно, скрыв от Рики информацию о Хисыне. Они думали, что защищают его, но на самом деле лишили его права горевать, права знать правду о судьбе друга.       — И раз уж мы выяснили, что я не семья вам, а просто… — начал Рики после долгой паузы, и голос его звучал устало, почти обречённо, — просто проект по спасению, то, думаю, пора заканчивать эту игру.       Он направился к двери, но походка его была неуверенной, и Сонхун невольно шагнул вперёд, готовый поддержать, если тот упадёт.       — Спасибо, — Рики обернулся на пороге гостиной, и в его глазах была такая боль, что Сонхун почувствовал, как у него перехватывает дыхание. — Спасибо вам за всё. За то, что приютили меня, когда я был никем.       — Рики, что ты делаешь? — голос Сонхуна дрожал.       — То, что должен был сделать уже давно, — Рики попытался улыбнуться, но получилось криво. — Перестать быть обузой. Пойду домой.       Он сделал шаг к выходу, но Джеюн быстро оказался между ним и дверью.       — Сейчас почти полночь, — сказал он твёрдо. — И ты пьян. Никуда ты не пойдёшь.       — Не указывай мне, что делать, — Рики попытался обойти его, но Джеюн схватил его за руку.       — Рики, послушай меня…       — Отпусти! — Рики дёрнулся, но в его движениях не было прежней силы. Алкоголь и эмоциональное истощение сделали своё дело.       — Нет, — Джеюн крепче сжал его запястье. — Я не отпущу тебя бродить по ночному городу в таком состоянии. Ты можешь ненавидеть нас, можешь думать о нас что угодно, но я не позволю тебе причинить себе вред.       — Я не хочу причинить себе вред! — крикнул Рики. — Я просто хочу жить своей жизнью!       — Своей жизнью ты начнёшь жить завтра, — сказал Джеюн, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которая помогала им выживать в первые дни апокалипсиса. — А сегодня ты остаёшься здесь.       Он буквально потащил Рики обратно в гостиную, несмотря на его сопротивление. Рики пытался вырваться, но силы были неравными — Джеюн был трезв и полон решимости, а Рики едва держался на ногах.       — Ты не можешь меня заставлять! — выкрикнул Рики, когда Джеюн усадил его обратно на диван.       — Могу, — коротко ответил Джеюн. — И буду, если потребуется. Сонхун, принеси воды и что-нибудь поесть.       Сонхун молча прошёл на кухню, чувствуя себя так, словно весь мир перевернулся. Несколько часов назад он беспокоился о том, где Рики и всё ли с ним в порядке. А теперь Рики сидел в их гостиной и говорил о том, что хочет уйти, что они для него не семья, что его жизнь была бы лучше где-то ещё.       Когда он вернулся с подносом, Рики сидел, уткнувшись лицом в ладони, а Джеюн стоял рядом, словно охранник. Молчание в комнате было тяжёлым, наполненным болью и недосказанностью.       — Выпей, — Сонхун поставил стакан воды перед Рики.       Тот поднял голову, посмотрел на него покрасневшими глазами и покачал головой.       — Не надо, — тихо сказал он. — Не надо больше обо мне заботиться. Я не стою этого.       — Заткнись, — резко сказал Сонхун, и Рики удивлённо моргнул. — Просто заткнись и выпей воду. И съешь сэндвич. А завтра, когда протрезвеешь, мы поговорим нормально.       — Нормально? — Рики горько усмехнулся. — А что нормального в том, что я живу за ваш счёт и трачу ваше время на свои проблемы?       — То, что ты часть нашей семьи, — сказал Джеюн, садясь рядом. — И семьи так и поступают — заботятся друг о друге.       — Но я не забочусь о вас, — прошептал Рики. — Я только причиняю боль и добавляю проблем в вашу жизнь.       — Это не так, — начал Сонхун, но Рики перебил его.       — Вы знаете, что это так. Просто не хотите в этом признаваться.       Он взял стакан воды дрожащими руками и сделал несколько глотков. Потом посмотрел на сэндвич, но есть не стал.       — Я устал, — сказал он тихо. — Я так устал от всего этого. От того, что каждый день просыпаюсь и понимаю, что всё ещё здесь. Что всё ещё должен притворяться, что хочу жить.       — Рики…       — Нет, послушайте меня, — он поднял руку, останавливая Джеюна. — Я знаю, что вы думаете. Что это депрессия, что это пройдёт, что мне нужна помощь. Но это не пройдёт. Потому что проблема не в депрессии. Проблема в том, что я действительно не нужен этому миру.       — Ты нужен нам, — твёрдо сказал Сонхун.       — Почему? — Рики посмотрел на него. — Скажи мне честно, почему? Что я даю вам такого, чего не могли бы дать десятки других людей?       Сонхун открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Не потому, что он не знал ответа, а потому, что любой ответ, который он мог дать, прозвучал бы для Рики как жалость или ложь.       — Вот именно, — кивнул Рики, увидев его замешательство. — Вы не можете ответить, потому что правильного ответа нет. Я не делаю вашу жизнь лучше. Я не привношу в неё радость или смысл, а просто существую рядом с вами.       — Ты напоминание о том, что мы выжили, — сказал Джеюн. — О том, что несмотря на весь ужас, мы всё ещё здесь. Все пятеро.       — Трое, — поправил Рики. — Джея с нами нет.       — Но ты есть, — Джеюн наклонился ближе. — И это важно. Важно для нас.       Рики долго смотрел на него, а потом медленно покачал головой.       — Вы говорите это, потому что так должно быть. Потому что хорошие люди не бросают друзей. Но я освобождаю вас от этого долга.       — Это не долг! — вспылил Сонхун. — Чёрт возьми, Рики, почему ты не можешь понять? Мы не держим тебя рядом из чувства долга.       Рики не сопротивлялся, когда его раздевали, как ребёнка. Он был слишком пьян и слишком устал для сопротивления. Джеюн принес чистую футболку и домашние штаны, и они вдвоем переодели его, стараясь не причинять лишнего беспокойства.       — Спать, — пробормотал Рики, когда его укладывали на диван. — Хочу спать.       — Спи, — Сонхун укрыл его пледом. — Утром поговорим.       Но Рики уже не слышал. Он провалился в глубокий, беспокойный сон, изредка вздрагивая и бормоча что-то неразборчивое во сне.       Сонхун и Джеюн долго сидели рядом, наблюдая за его сном. Они оба понимали, что этот разговор — только начало. Что им предстоит долгий и сложный путь к тому, чтобы научиться быть честными друг с другом, чтобы стать настоящей семьей, а не просто группой выживших, объединенных общей травмой.

***

      Утро началось с того, что Сонхун проснулся от звука льющейся воды в ванной. Первой его мыслью было облегчение от того, что Рики всё ещё здесь, что он не ушёл среди ночи, как угрожал. Второй — тревога от предстоящего разговора.       Джеюн ещё спал, уткнувшись лицом в подушку, и Сонхун осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить его. В квартире пахло кофе, и это было хорошим знаком — значит, Рики не просто принимал душ перед уходом, а собирался завтракать.       Когда Сонхун вышел на кухню, Рики стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде. Он был одет в чистую одежду, волосы ещё влажные после душа, и выглядел… нормально. Словно вчерашний вечер был просто плохим сном.       — Доброе утро, — сказал Рики, обернувшись. — Омлет хочешь?       Сонхун растерянно моргнул. Рики говорил обычным тоном, без вчерашней боли и горечи. Более того, он улыбался — не очень уверенно, но всё же улыбался.       — Ты… как себя чувствуешь? — осторожно спросил Сонхун.       — Голова немного болит, — Рики пожал плечами. — Но в целом нормально. А что?       — Ты не помнишь, что было вчера вечером?       Рики нахмурился, явно пытаясь что-то вспомнить.       — Вчера? — он почесал затылок. — Я гулял по городу, потом пришёл домой… Кажется, мы о чём-то говорили? Но честно говоря, плохо помню. Слишком много выпил, наверное.       Сонхун уставился на него. Рики действительно не помнил. Не помнил своих слов о том, что лучше бы его не было. Не помнил обвинений в том, что они держат его рядом из жалости. Не помнил своих угроз уйти.       — Конечно, не помнишь, — сказал он, и в голосе его звучало раздражение. — Как удобно.       Рики моргнул, не понимая причины такой реакции.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что ты снова всё забыл, — Сонхун скрестил руки на груди. — Как всегда, когда тебе не хочется иметь дело с последствиями своих поступков.       — Сонхун, я правда не помню… — начал Рики, но Сонхун перебил его.       — Ты не помнишь, как пришёл домой пьяный? Как кричал на нас? Как говорил, что было бы лучше, если бы тебя вообще не было?       Каждое слово било как пощёчина. Сонхун видел, как краска заливает чужое лицо — от стыда, от непонимания, от ужаса от того, что он мог сказать такое.       — Я… я этого не говорил, — слабо возразил Рики.       — Говорил, — твердо сказал Сонхун. — И не только это. Ты обвинял нас в том, что мы тебя жалеем, что ты для нас обуза, что мы лжем тебе из чувства вины. Ты хотел уйти среди ночи, и Джеюну пришлось буквально силой тебя удерживать.       Рики слушал, и с каждым словом ему становилось всё хуже. Не потому, что он помнил эти слова, — он их не помнил — а потому, что они звучали правдоподобно.       — Я не хотел… — начал он.       — Не хотел что? — огрызнулся Сонхун. — Заставить нас беспокоиться? Или не хотел помнить об этом сегодня утром?       — Сонхун, пожалуйста, — Рики попытался встать, но голова снова закружилась, и он остался сидеть. — Я правда не помню. Это не отговорка, это… у меня проблемы с памятью, ты же знаешь.       — Знаю, — кивнул Сонхун, но голос его не стал мягче. — И знаешь, что я думаю? Я думаю, что это очень удобно — забывать всё неприятное. Забывать, когда ты делаешь больно людям, которые тебя любят.       — Это не так! — Рики почувствовал, как на глазах выступают слезы. — Я не специально забываю! Ты думаешь, мне приятно просыпаться и не помнить, что происходило? Ты думаешь, я выбираю жить в тумане?       — Не знаю, что ты выбираешь, — сказал Сонхун. — Но знаю, что каждый раз, когда нужно отвечать за свои слова и поступки, у тебя вдруг случается провал в памяти.       Слова Сонхуна резали как ножи, но самое страшное было в том, что Рики не мог их опровергнуть. Он действительно не помнил многих вещей из последних месяцев — особенно тех моментов, когда был расстроен или зол. Просыпался утром с ощущением, что что-то случилось, но не мог понять что именно.       — Может быть, ты прав, — тихо сказал он. — Может быть, я подсознательно выбираю забывать. Но если это так, то я не контролирую этот процесс.       — Тогда начни контролировать, — резко сказал Сонхун. — Начни бороться с этим, вместо того чтобы прятаться за свою болезнь.       — Ты считаешь, что я притворяюсь? — Рики поднял на него глаза.       — Я не знаю, — честно ответил Сонхун. — Но знаю, что так больше продолжаться не может. Мы не можем каждый раз терпеть твои срывы, а потом утром делать вид, что ничего не случилось, потому что ты «не помнишь».       Рики стоял, уставившись в пол, чувствуя, как внутри него растет отчаяние. Сонхун был прав — он не мог вечно жить в этом замкнутом круге. Но он действительно не знал, как из него выбраться.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он, не поднимая головы.       — Хочу, чтобы ты начал лечиться, — сказал Сонхун, и голос его немного смягчился. — Хочу, чтобы ты перестал убегать от проблем. Хочу, чтобы ты поверил нам, когда мы говорим, что любим тебя, и перестал искать причины, почему это не может быть правдой.       — А если я не смогу?       — Тогда… — Сонхун замолчал, и Рики поднял на него глаза. — Тогда я не знаю, что будет. Потому что мы не можем спасти человека, который не хочет быть спасённым.       В коридоре появился Джеюн, разбуженный криками. Он выглядел сонным и растерянным.       — Что здесь происходит? — спросил он.       — Рики не помнит вчерашний вечер, — сказал Сонхун, не отводя взгляда от побледневшего Рики.       Джеюн посмотрел на Рики, потом на Сонхуна, и понимание отразилось на его лице.       — Рики, — осторожно начал он, — вчера ты сказал, что хочешь уйти от нас. Что считаешь себя обузой.       — Но это неправда, — прошептал Рики, но голос его дрожал. — Я не хочу уходить. Вы… вы моя семья.       — Вчера ты говорил, что мы не семья, — сказал Сонхун жестоко. — Что семья не лжёт друг другу, а мы солгали тебе насчёт Хисына.       Рики вздрогнул, словно его ударили.       — Я не помню, — сказал он беспомощно. — Клянусь, я не помню, чтобы говорил такое.       — А теперь представь, каково нам было это слышать, — продолжал Сонхун, чувствуя, как гнев полностью захватывает его. — Представь, каково было узнать, что человек, о котором мы заботимся, считает эту заботу жалостью. Что он думает, будто лучше бы его вообще не было.       — Я не думаю так! — крикнул Рики. — Это был не я!       — Это был ты! — крикнул в ответ Сонхун. — Пьяный ты, который наконец-то сказал то, что думает на самом деле!       — Хун, остановись, — попытался вмешаться Джеюн, но Сонхун не слушал.       — Знаешь, что самое забавное? — продолжал он. — Ты обвинял нас во лжи. Говорил, что мы скрываем от тебя правду. А сам всё это время лгал нам, притворяясь, что хочешь жить, что благодарен нам за заботу.       — Я благодарен! — по лицу Рики текли слёзы. — Я не лгал!       — Тогда почему говорил вчера противоположное?       Рики сполз по стене на пол, обхватив колени руками. Он плакал, и вид его слёз только усилил гнев Сонхуна.       — Вот и снова, — сказал он горько. — Снова мы должны тебя утешать, снова заботиться о твоих чувствах. А как же наши чувства, Рики? Как же то, что нам было больно слышать, что ты хочешь от нас уйти?       — Сонхун, хватит, — твёрдо сказал Джеюн, вставая между ним и Рики. — Он не помнит. Он напуган и растерян.       Сонхун посмотрел в заплаканные глаза Рики и почувствовал, как гнев начинает смешиваться с болью. Внезапно ему стало трудно дышать — не от ярости, а от чего-то другого, что подступало к горлу комом. Он развернулся и быстро пошёл по коридору к спальне, которую делил с Джеюном.       Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Сонхун прислонился к ней спиной, закрыл глаза и попытался восстановить дыхание. Руки дрожали — то ли от злости, то ли от того же чувства, которое терзало его каждую ночь, когда он просыпался в холодном поту от кошмаров.       Дверь тихо скрипнула, и в спальню вошёл Джеюн. Он закрыл дверь за собой и остановился у порога, изучающе глядя на Сонхуна.       — Что ты ещё ему наговорил? — спросил он тихо, но в голосе слышалось напряжение.       Сонхун не ответил, отвернувшись к окну. За стеклом виднелись крыши соседних домов, залитые утренним солнцем. Мирная картина, которая должна была успокаивать, но только усиливала чувство нереальности происходящего.       — Сонхун, я спрашиваю тебя, — повторил Джеюн, делая шаг вперёд. — Что ты ещё сказал Рики?       — Я сказал ему правду, — резко ответил Сонхун, не оборачиваясь. — То, что ты боишься сказать.       — Какую правду?       — Что он использует свою болезнь как оправдание. Что он прячется за провалы в памяти, когда ему не хочется отвечать за свои поступки.       Джеюн вздохнул.       — Хун, он действительно болен. У него посттравматическое расстройство, депрессия, проблемы с памятью…       — И это даёт ему право говорить нам в лицо, что он хочет умереть? — развернулся Сонхун, и Джеюн увидел в его глазах не только гнев, но и боль. — Что он для нас обуза? Что наша забота — это жалость?       — Он был пьян, Хун. Люди говорят всякое, когда пьяны.       — Люди говорят то, что думают на самом деле, когда пьяны! — вскричал Сонхун. — А сегодня утром он снова «ничего не помнит». Как удобно, правда?       Джеюн подошёл ближе, и Сонхун увидел усталость в его глазах. Они все были уставшими — от прошлого, от настоящего, от попыток залечить раны, которые, казалось, никогда не заживут.       — Ты думаешь, он притворяется? — спросил Джеюн.       — Я не знаю, что думать, — признался Сонхун, и голос его дрогнул. — Но я знаю, что не могу больше так жить. Каждый раз одно и то же — он срывается, говорит что-то ужасное, а потом мы все делаем вид, что ничего не случилось, потому что он «не помнит».       — А что ты предлагаешь? Бросить его?       — Я предлагаю перестать потакать ему! — Сонхун провёл рукой по волосам. — Джейк, мы не помогаем ему, мы только позволяем ему глубже погружаться в это состояние.       — Он наш друг. После всего, что мы пережили вместе…       — Именно поэтому это так больно! — перебил его Сонхун. — Потому что я помню того Рики, каким он был раньше. А теперь… теперь он просто медленно умирает, и мы можем только смотреть на это.       Джеюн замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина.       — Знаешь, что меня больше всего пугает? — тихо сказал Сонхун. — То, что часть меня начинает думать так же, как он. Что иногда я просыпаюсь ночью и думаю — а стоило ли выживать? Стоило ли бороться за эту жизнь, если мы всё равно сломлены?       — Сонхун…       — И тогда я смотрю на тебя рядом со мной, — продолжал Сонхун, поворачиваясь к Джеюну, — и понимаю, что да, стоило. Потому что у нас есть шанс на счастье, на нормальную жизнь. Но Рики… он не хочет этого шанса. Он цепляется за боль, потому что так привычнее.       — Ты не имеешь права судить его, — сказал Джеюн, и в голосе его появились стальные нотки. — Ты не знаешь, через что он проходит.       — А ты знаешь? — вспыхнул Сонхун. — Ты, может быть, читаешь его мысли? Или ты просто решил, что понимаешь его лучше, чем я?       — Я пытаюсь быть сочувствующим…       — Ты пытаешься быть святым! — резко сказал Сонхун. — Всегда пытаешься всех спасти, всех понять, всем помочь. А знаешь что? Иногда люди не хотят, чтобы их спасали!       — Значит, ты предлагаешь просто сдаться? Бросить его, как бросают больных животных?       Эти слова ударили Сонхуна как пощёчина. Он почувствовал, как внутри него что-то ломается.       — Как ты можешь так говорить? — прошептал он. — Как ты можешь сравнивать меня с теми, кто бросает людей?       — А как ты можешь быть таким жестоким к человеку, который страдает? — ответил Джеюн. — Рики болен, Хун. Он не притворяется, он не играет на наших чувствах. Он болен, и ему нужна помощь, а не обвинения.       — Помощь? — горько засмеялся Сонхун. — Мы целый год пытаемся ему помочь! Но, кажется, быть жертвой проще, чем брать ответственность за свою жизнь!       — Прекрати! — повысил голос Джеюн. — Ты говоришь ужасные вещи!       — Я говорю то, что думаю! То, что боюсь сказать вслух, потому что ты сразу обвинишь меня в бессердечности!       — Потому что ты и есть бессердечный! — вспыхнул Джеюн. — Если ты можешь так говорить о человеке, который…       — О человеке, который что? — перебил его Сонхун. — Который спас нам жизнь? Который был храбрым и сильным? Джейк, этого человека больше нет! Тот Рики умер в Сеуле, а то, что осталось — это просто…       — Просто что? — опасно тихо спросил Джеюн. — Договаривай.       Сонхун замолчал, понимая, что зашёл слишком далеко. Но гнев и боль, накопившиеся за долгие месяцы, требовали выхода.       — Просто оболочка, — закончил он. — Тень того, кем он был.       Лицо Джеюна побледнело.       — Ты… — он покачал головой. — Я не узнаю тебя. Человек, в которого я влюблён, никогда бы не сказал такого.       — Человек, в которого ты влюблён, тоже умер в том аду, — тихо ответил Сонхун. — Мы все умерли. Разница только в том, что кто-то пытается жить дальше, а кто-то решил остаться мёртвым.       — И ты считаешь, что Рики выбрал остаться мёртвым?       — Да, считаю.       — А как же ты? — Джеюн подошёл ближе, и в его глазах горели слёзы ярости. — Ты тоже выбрал? Потому что человек, которого я люблю, не стал бы так жестоко обращаться с тем, кто нуждается в помощи.       — Не смей использовать свою любовь как оружие против меня! — крикнул Сонхун. — Не смей говорить мне, что я недостоин твоих чувств только потому, что не готов играть в игру «спасём Рики» до конца жизни!       — Это не игра! — крикнул в ответ Джеюн. — Это наш друг! Наша семья!       — Наша семья — это мы с тобой! — Сонхун схватил Джеюна за плечи. — Мы! А всё остальное — это прошлое, которое нам нужно отпустить!       Джеюн оттолкнул его руки.       — Значит, ты готов предать всё, во что мы верили? Всё, за что боролись?       — Я готов быть честным! Я больше не могу притворяться, что всё в порядке!       — А я не могу быть с человеком, который готов бросить друга в беде! — Джеюн развернулся к двери. — Может быть, мне тоже пора быть честным.       — Что ты хочешь сказать? — Сонхун почувствовал, как сердце сжимается от страха.       — Я хочу сказать, что человек, которого я полюбил, никогда бы не превратился в того, кем ты стал сегодня утром.       — Джейк, не смей…       — Не смей что? Говорить правду? — Джеюн обернулся. — Ты требуешь честности от всех, но сам не готов посмотреть в зеркало.       — Я прекрасно вижу, кто я, — прошипел Сонхун. — Я человек, который устал быть сиделкой при психически больном!       — А я вижу человека, который превратился в эгоистичного труса!       Что-то внутри Сонхуна взорвалось. Рука сама поднялась и со всей силы опустилась на щёку Джеюна. Звук пощёчины оглушительно прозвучал в тишине комнаты. Джеюн отшатнулся, прижав ладонь к пылающей щеке, глядя на Сонхуна с таким шоком и болью, что тот мгновенно понял, что совершил непоправимое.       Сонхун замер, пытаясь осознать масштаб произошедшего. Он ударил Джеюна. Человека, которого любил больше жизни. Человека, который прошёл с ним через ад и остался рядом. Человека, который был единственным светлым пятном в этом сломанном мире.       — Джейк… — выдохнул он, простирая руку, но Джеюн отступил.       — Не надо.       — Джейк, прости, я не хотел… я не знаю, что на меня нашло…       Сонхун сделал шаг к нему, и Джеюн увидел в его глазах такой ужас, такое раскаяние, что на мгновение его гнев померк. Но красное пятно на щеке горело, напоминая о том, что только что произошло.       — Прости меня, — голос Сонхуна дрожал, как у ребёнка. — Джейк, прошу тебя, прости меня. Я не хотел… я никогда не хотел причинить тебе боль. Никогда!       Он протянул руку, пытаясь коснуться лица Джеюна, но тот отшатнулся, словно от огня.       — Не трогай меня, — тихо сказал Джеюн, и в его голосе не было злости — только глубокая, пронизывающая усталость. — Пожалуйста, просто… не трогай меня сейчас.       — Джейк…       — Мне нужно время, — прервал его Джеюн, не поднимая глаз. — Мне нужно время, чтобы понять, что только что произошло. И кто ты такой на самом деле.       — Ты знаешь, кто я! — отчаянно сказал Сонхун. — Я тот же человек, который…       — Нет, — покачал головой Джеюн. — Человек, которого я знал, никогда бы не поднял на меня руку.       Сонхун почувствовал, как что-то внутри него окончательно разбивается на мелкие осколки. Это было хуже физической боли — это было разрушение всего, что для него имело значение.       — Я сломался, — прошептал он. — Джейк, я тоже сломался, как и Рики. Но я не хотел причинить тебе боль…       — Но причинил, — сказал Джеюн, наконец подняв на него глаза. — И не только сейчас. Всё, что ты говорил о Рики… это тоже причиняло боль. Мне и ему.       Сонхун закрыл лицо руками. Он представил, как Рики стоял за дверью, слушая каждое жестокое слово. Каждое обвинение. Каждую фразу о том, что он — лишь тень, оболочка, что лучше бы ему умереть…       — Я монстр, — выдохнул Сонхун сквозь пальцы. — Я стал монстром.       — Нет, — тихо сказал Джеюн. — Ты стал человеком, который не справляется с болью. Но это не оправдывает то, что ты сделал. Ни слова о Рики, ни… это.       Он коснулся щеки, и Сонхун увидел, как его пальцы дрожат.       — Мне нужно время, — повторил Джеюн. — Нам обоим нужно время, чтобы понять, можем ли мы после этого…       Он не закончил фразу, но Сонхун понял. Вопрос висел в воздухе: можем ли мы после этого быть вместе? Можем ли мы вернуть то, что было между нами? Или он своими руками разрушил единственное хорошее, что у них осталось после апокалипсиса?       — Сколько времени? — хрипло спросил он.       — Не знаю, — честно ответил Джеюн. — Я не знаю.       И тут они услышали звук, который заставил их обоих застыть — хлопок входной двери. Не резкий, не громкий, а тихий, почти незаметный. Такой, каким захлопывается дверь, когда человек старается не привлекать внимания.       Они переглянулись, и в глазах друг друга увидели одну и ту же мысль.       — Рики, — прошептал Джеюн.       Они бросились к двери, Сонхун первым выскочил в коридор, но тот был пуст. Только лёгкий запах морского ветра — кто-то недавно открывал дверь на лестничную площадку.       — Рики! — крикнул Сонхун, но в ответ была только тишина.       Они вернулись в квартиру, обыскивая каждую комнату, хотя оба знали, что его здесь нет. В гостиной на журнальном столике лежал смятый плед. В ванной не было его зубной щётки. На вешалке в прихожей отсутствовала его куртка.       И только когда они зашли на кухню, то увидели на столе сложенный вчетверо лист бумаги. Сонхун потянулся к нему, но Джеюн перехватил его руку.       — Подожди, — сказал он. — Может быть, нам не стоит читать это. После того, что мы сказали…       Они стояли, глядя на записку, не решаясь её открыть. Оба понимали, что в этих строчках может содержаться что-то, что навсегда изменит их жизни. Что-то, чего они не смогут взять обратно.       Наконец Джеюн осторожно развернул бумагу. Почерк Рики был неровным, буквы разного размера — видно было, что он писал быстро, может быть, дрожащими руками.             «Ребята, не ищите меня, я ушёл домой. Не потому, что обиделся или разозлился, а просто понял, что пора.             Сонхун, ты прав. Я действительно цепляюсь за боль, потому что так привычнее. И ты прав — часть меня умерла в том аду. Большая часть. То, что осталось… я сам не знаю, что это такое.             Джеюн, не вини его. Он сказал то, что думал, а я заставил его думать именно так. Я был обузой для вас.             Вы заслуживаете быть счастливыми. Заслуживаете жить, а не просто выживать. А рядом со мной вы не сможете этого.             Я не собираюсь делать ничего глупого. Просто хочу побыть один. Понять, кто я теперь и стоит ли этот «кто-то» того, чтобы продолжать жить.             Спасибо вам за всё. Я вас люблю — это единственное, в чём я уверен.             Рики.»       Джеюн закончил читать и медленно опустил руку с запиской. Они стояли в тишине, переваривая прочитанное.       — Он думает, что мы будем в порядке, — тихо сказал Джеюн. — После всего, что произошло… он думает, что мы будем в порядке.       Сонхун посмотрел на него — на красное пятно на щеке, на усталые глаза, на опущенные плечи — и понял, что ничего не будет в порядке. Возможно, уже никогда.