Синдром выжившего

      Прошла неделя с тех пор, как Рики ушёл, оставив за собой только записку и пустоту, которая казалась громче любого крика. Семь дней, которые растянулись, словно месяцы, и семь ночей, которые превратились в бесконечное одиночество.       Сонхун сидел на диване в гостиной, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали знакомые узоры.       Он повернул голову к закрытой двери спальни. За ней лежал Джеюн, который уже третий час подряд не мог заснуть — Сонхун слышал, как тот ворочается в постели, как скрипят пружины старого матраса. Иногда доносились приглушённые всхлипы, которые Джеюн пытался спрятать в подушку, думая, что Сонхун спит.       Но Сонхун не спал. Он не спал уже два дня подряд, дремля урывками по полчаса, когда усталость брала своё. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникало лицо Джеюна в тот момент — шок, боль, недоверие. Красное пятно на щеке, которое исчезло через пару минут, но след от которого остался навсегда. Не на коже — в душе, в их отношениях и в том, как они теперь существовали рядом друг с другом, но не вместе.       Неделя прошла в странной рутине избегания. Утром Джеюн просыпался первым — Сонхун слышал, как он тихо встаёт, стараясь не скрипнуть половицей возле кровати. Потом звук воды в душе, негромкое бряканье посуды на кухне. Когда Сонхун наконец выходил из гостиной, завтрак уже был готов и накрыт на стол. Два прибора, чашки с дымящимся кофе, бутерброды, нарезанные аккуратными треугольниками — всё, как раньше. Но Джеюн никогда не дожидался, пока Сонхун сядет за стол. Он бормотал что-то о том, что нужно пораньше прийти на работу, хватал куртку и исчезал.       В первый день Сонхун попытался его остановить.       — Джейк, подожди, — позвал он, когда Джеюн уже стоял в прихожей, натягивая ботинки. — Давай поговорим.       Джеюн замер, не поднимая головы. Его пальцы дрожали на шнурках.       — О чём? — спросил он тихо.       — О нас. О том, что произошло.       — Я не готов, — быстро перебил Джеюн, наконец поднимая глаза. — Извини, но я не готов об этом говорить.       — Когда будешь готов?       Джеюн пожал плечами, словно сам не знал ответа на этот вопрос.       — Не знаю. Может быть, никогда.       И ушёл, оставив Сонхуна стоять посреди прихожей с остывающим кофе в руках.       С тех пор он больше не пытался заговорить о том, что произошло. Но молчание между ними росло, как опухоль, пожирая всё хорошее, что у них когда-то было.       Джеюн избегал его взгляда. Раньше они могли часами смотреть друг другу в глаза, разговаривая без слов, понимая с полувзгляда. Теперь Джеюн отводил глаза, как только их взгляды встречались. Он изучал пол, потолок, собственные руки — что угодно, лишь бы не смотреть на Сонхуна.       Во вторник Сонхун попытался приготовить ужин сам. Он знал, что Джеюн любит кимчи-чиге, который напоминал им о доме. О том доме, которого больше не существовало. Он потратил весь день, пытаясь найти правильные ингредиенты в местных магазинах, объясняясь с продавцами на ломаном японском.       Когда Джеюн вернулся вечером, кухня пахла знакомыми специями. Сонхун стоял у плиты, помешивая суп, и впервые за много дней на его лице была робкая улыбка.       — Пахнет как дома, — сказал он, обернувшись к Джеюну.       Тот замер в дверях кухни, и на мгновение Сонхун увидел в его глазах что-то мягкое, тёплое. Джеюн сделал шаг вперёд, потом ещё один…       — Осторожно, горячо! — Сонхун потянулся к верхней полке за прихваткой, которая лежала слишком высоко.       Резкое движение, поднятая рука — Джеюн отшатнулся так резко, что ударился спиной о дверной косяк. Глаза его расширились от ужаса, руки инстинктивно поднялись, защищая лицо.       Сонхун замер с прихваткой в руке, понимая, что только что произошло. Джеюн увидел поднятую руку и подумал… подумал, что он снова собирается его ударить.       — Джейк… — прошептал он, медленно опуская руку. — Я просто хотел достать прихватку…       Джеюн моргнул, словно просыпаясь от кошмара. Он посмотрел на прихватку в руке Сонхуна, потом на свои собственные руки, всё ещё поднятые в защитном жесте. Лицо его залилось краской стыда.       — Извини, — пробормотал он, опуская руки. — Я… я просто…       — Нет, — сказал Сонхун, осторожно положив прихватку на стол. — Это я должен извиняться. За то, что заставил тебя меня бояться.       — Я не боюсь тебя, — быстро возразил Джеюн, но голос его дрожал.       — Боишься, — тихо сказал Сонхун. — И это нормально. Я дал тебе повод.       Джеюн стоял, опустив голову, и его плечи тряслись от сдерживаемых рыданий.       — Мне так стыдно, — прошептал он. — Я знаю, что ты не хотел… я знаю, что ты никогда больше не поднимешь на меня руку. Но… я просто…       — Ты просто помнишь, — закончил за него Сонхун. — И это моя вина.       Они не ужинали тем вечером. Суп остыл на плите, а Джеюн заперся в спальне до самого утра. Сонхун слышал, как он плакал — тихо, сдержанно, словно боялся, что его услышат. Каждый всхлип был как удар ножом в сердце.       Среда прошла в полном молчании. Джеюн ушёл рано утром и вернулся только поздно вечером. Он принёс с собой запах дождя и какую-то книгу. Они едва обменялись парой фраз о бытовых вещах. «Будешь ужинать?» — «Я уже поел». «Хорошо спалось?» — «Нормально».       Каждое слово давалось с трудом, словно они разучились разговаривать друг с другом.       На следующий день Сонхун проснулся от звука разбившейся посуды. Он вскочил с дивана и бросился на кухню, где обнаружил Джеюна, сидящего на полу среди осколков разбитой чашки с забавным котиком, которую они купили в первые дни после переезда в Кобе. Джеюн сидел, уставившись на осколки, и слёзы текли по его щекам.       — Эй, всё в порядке? — Сонхун осторожно подошёл ближе, стараясь двигаться медленно, чтобы не напугать.       — Я хотел приготовить тебе кофе, — всхлипнул Джеюн. — Подумал, что… что, может быть, мы сможем позавтракать вместе. Как раньше. Но руки дрожали, и я…       Он показал на осколки, и Сонхун увидел, что его ладони действительно тряслись.       — Не важно, — мягко сказал Сонхун, присев рядом с ним на корточки. — Это просто чашка.       — Нет, не просто! — воскликнул Джеюн с неожиданной яростью. — Это была наша чашка! Мы выбирали её вместе, помнишь? Ты сказал, что котик похож на меня, когда я сонный…       Он замолчал, понимая, что говорит о времени «до». До той пощёчины. До того, как всё сломалось.       Сонхун протянул руку, чтобы смести осколки, но Джеюн резко отдёрнулся.       — Не надо, — сказал он. — Я сам.       — Джейк…       — Я сказал, сам!       Голос Джеюна сорвался на крик, и они оба замерли. Раньше Джеюн никогда не кричал. Даже в самые страшные моменты апокалипсиса он оставался спокойным, становился их якорем, их голосом разума.       — Извини, — тут же прошептал Джеюн, снова становясь тихим и покорным. — Я не хотел кричать. Просто… мне нужно делать что-то самому. Понимаешь?       Сонхун кивнул, хотя не понимал. Или понимал слишком хорошо. Джеюн пытался вернуть себе контроль над ситуацией, над своей жизнью. После того, как Сонхун отнял у него чувство безопасности, он цеплялся за мелочи — за право самому убрать осколки, самому решать, что и когда делать.       В пятницу они чуть не столкнулись в коридоре. Джеюн выходил из ванной, а Сонхун как раз направлялся туда. Узкий коридор, едва хватающий места для одного человека. Раньше это не было проблемой — они прижимались друг к другу, смеялись, иногда Сонхун специально загораживал проход, чтобы украсть поцелуй.       Теперь Джеюн прижался к стене, стараясь сделаться как можно меньше, чтобы они не соприкоснулись. Сонхун медленно прошёл мимо, чувствуя, как Джеюн задерживает дыхание.       — Джейк, — позвал он, когда тот уже почти скрылся в спальне.       Джеюн обернулся, и в его глазах мелькнула надежда — словно он всё ещё ждал, что Сонхун скажет какие-то волшебные слова, которые всё исправят.       — Я… — Сонхун запнулся, не зная, что сказать. Слова «извини» он произносил уже сотни раз за эту неделю, и они потеряли всякий смысл. — Хочешь, закажем пиццу на ужин?       Надежда в глазах Джеюна погасла.       — Конечно, — сказал он ровным голосом. — Как хочешь.       И закрыл дверь спальни.       В субботу Сонхун проснулся от того, что кто-то накрывал его одеялом. Сквозь полузакрытые веки он увидел силуэт Джеюна, который осторожно поправлял плед, стараясь не разбудить. Это происходило уже не первый раз за эту неделю — посреди ночи Джеюн тихо выходил из спальни и укрывал его получше.       Сонхун лежал неподвижно, притворяясь спящим, и чувствовал, как Джеюн задерживается рядом с диваном. Чувствовал его взгляд на своём лице. Иногда казалось, что Джеюн вот-вот протянет руку, коснётся его волос или щеки, как делал раньше. Но всегда, в последний момент, он отдёргивал руку и тихо возвращался в спальню.       Этой ночью было иначе. Джеюн стоял дольше обычного, и Сонхун слышал его неровное дыхание. Потом раздался тихий шёпот:       — Мне так не хватает тебя.       Слова были едва слышными, но они прошили Сонхуна насквозь. Он с трудом удержался, чтобы не открыть глаза, не сесть, не притянуть Джеюна к себе. Но он знал, что если пошевелится, если покажет, что слышал, то Джеюн больше никогда не подойдёт к нему так близко.       — Я скучаю по тому, как мы были вместе, — продолжал шептать Джеюн. — По тому, как ты обнимал меня по ночам. По тому, как мы смеялись над глупыми фильмами.       Сонхун почувствовал, как слёзы подступают к горлу. Он тоже скучал. По всему этому и ещё по тысяче мелочей, которые составляли их жизнь до того рокового вечера.       — Но я не могу, — голос Джеюна дрожал. — Я не могу забыть. Каждый раз, когда смотрю на тебя, я вижу этот момент. Твою руку, своё лицо в зеркале потом. И я ненавижу себя за то, что не могу просто простить и забыть.       Он замолчал, и Сонхун услышал всхлип.       — Рики был прав, — прошептал Джеюн. — Мы все сломаны. И, может быть, некоторые вещи нельзя починить.       Звук удаляющихся шагов. Скрип половицы. Тихий щелчок закрывающейся двери.       Сонхун открыл глаза и уставился в потолок. Слёзы текли по вискам, попадая в уши, но он не вытирал их. Он лежал и слушал, как Джеюн плачет в спальне, и понимал, что они оба тонут в этом молчании, в этом страхе, в осколках того, что когда-то было любовью.       Может быть, Рики действительно был прав. Может быть, некоторые вещи нельзя починить, как бы сильно ни хотелось.       Но самое страшное было в том, что несмотря на всё это — на избегание, на страх в глазах Джеюна, на бесконечное чувство вины — Сонхун всё ещё любил его. Любил так же сильно, как и раньше. И эта любовь делала всё происходящее ещё болезненнее.       Он повернулся на бок, притянул одеяло к лицу — то самое одеяло, которым его только что укрыл Джеюн — и попытался уснуть. Завтра будет воскресенье. Седьмой день этого ада. И он не знал, сколько ещё таких дней им предстоит прожить.       Сонхун закрыл глаза и попытался представить, как всё могло бы быть по-другому. Если бы он не сорвался тем утром. Если бы не сказал тех жестоких слов о Рики. Если бы не поднял руку на единственного человека, который значил для него больше жизни.       Но «если бы» не работают в реальном мире. В реальном мире есть только последствия. И с ними придётся жить всем им, если они вообще научатся жить заново.       Воскресенье началось с тишины — той особенной, звенящей тишины, которая бывает только после долгих дождей. Сонхун проснулся на диване от луча солнца, пробившегося сквозь тонкие занавески, и первым делом прислушался к звукам из спальни. Ничего. Даже скрипа матраса не было слышно.       Он поднялся, потянулся, чувствуя, как ноют мышцы спины после очередной ночи на неудобном диване, и направился к двери спальни. Обычно к этому времени он уже слышал, как Джеюн ворочается в постели, готовясь проснуться, или тихие звуки его дыхания. Но сейчас за дверью была абсолютная тишина.       — Джейк? — тихо позвал он, осторожно приоткрыв дверь.       Кровать была пуста. Одеяло аккуратно заправлено, подушка взбита, словно никто здесь и не спал. На прикроватной тумбочке лежала сложенная вчетверо записка, и даже издалека Сонхун узнал знакомый почерк Джеюна — аккуратный, с чёткими линиями, который не изменился даже после всего, что им пришлось пережить.       Он взял записку дрожащими пальцами. Внутри него поднималась паника — та же самая паника, которая охватывала его каждый раз, когда кто-то из их маленькой группы исчезал из поля зрения.             «Ушёл в библиотеку, не скучай.»       Всего несколько слов, написанных ровным почерком, но Сонхун перечитал их раз пять, прежде чем смысл дошёл до него.       Он сел на край кровати, всё ещё держа записку в руках. Кровать пахла Джеюном — знакомым запахом его шампуня и того едва уловимого аромата, который был только у него. Раньше Сонхун засыпал, вдыхая этот запах с соседней подушки. Теперь он спал на диване, а этот запах был только воспоминанием.       Он посмотрел на часы — половина десятого утра. В воскресенье библиотеки открывались только в одиннадцать, значит, Джеюн ушёл рано, возможно, даже не планируя сразу туда идти. Просто хотел выйти из дома. Подальше от Сонхуна.       Мысль эта резанула больно, но он заставил себя её принять. Они дошли до того, что Джеюн предпочитает сидеть в пустом здании, дожидаясь, пока откроется библиотека, лишь бы не находиться в одной квартире с человеком, которого когда-то любил.       Которого, возможно, всё ещё любит, — подумал Сонхун, вспоминая шёпот прошлой ночи. «Мне так не хватает тебя». Эти слова не давали ему покоя всю неделю. Джеюн скучал по нему, но не мог быть рядом. Любил, но боялся. И Сонхун не знал, что хуже — равнодушие или эта болезненная привязанность, которую они оба не могли ни принять, ни отпустить.       Он встал и пошёл на кухню, машинально включив кофеварку. Джеюн оставил ему завтрак — как всегда аккуратно накрытые тарелкой бутерброды и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Даже убегая от него, Джеюн не мог не позаботиться. Эта его забота была одновременно и благословением, и проклятием — она давала надежду на то, что не всё потеряно, но и напоминала о том, какими они были раньше.       Сонхун сел за стол и попытался есть, но еда казалась безвкусной. За окном воскресный Кобе просыпался медленно — редкие прохожие, закрытые магазины, тишина, которая так отличалась от хаоса, оставленного ими в Корее. Здесь было спокойно. Здесь можно было бы быть счастливыми. Если бы они помнили, как это — быть счастливыми.       Сонхун откинулся на спинку стула и закрыл глаза, позволяя себе на мгновение вернуться в прошлое. Не в недавнее прошлое, полное крови и бегства, а в то время, когда они были просто школьниками. Когда самой большой проблемой была контрольная по математике, а самым страшным — необходимость признаться в чувствах.       Шесть лет они сидели рядом. Шесть лет Сонхун украдкой смотрел на Джеюна, изучая профиль его лица, когда тот сосредоточенно решал задачи, или наблюдая, как он смеётся над шутками друзей во время перемены. Джеюн всегда был центром внимания — не потому, что добивался этого, а просто потому, что к нему тянулись люди. Он был добрым, умным, терпеливым. Он помогал отстающим с уроками, защищал младших от старшеклассников, всегда знал, что сказать, чтобы подбодрить расстроенного одноклассника.       А Сонхун был тихим мальчиком в углу, который не искал общения, но был таким же ярким — звезда школы, олимпийский чемпион. Он любил Джеюна издалека, как любят недостижимую звезду — безнадёжно, но искренне. Ему казалось, что у него никогда не хватит смелости подойти к нему, заговорить о чём-то большем, чем домашнее задание или планы на выходные.       Иногда ему казалось, что Джеюн тоже на него смотрит. Их взгляды пересекались, и Джеюн улыбался — не просто вежливо, а как-то особенно тепло. Или когда они работали над групповым проектом, Джеюн всегда выбирал место рядом с ним, даже если другие места были удобнее. Мелочи, которые могли ничего не значить, но которые Сонхун хранил в памяти как самые драгоценные воспоминания.       В старших классах эти знаки стали более явными. Джеюн стал задерживаться после уроков, если Сонхун оставался доделывать работу. Предлагал проводить его домой, хотя жил в противоположной стороне. Приглашал в кино или в кафе, и эти «дружеские» встречи всё больше походили на свидания, хотя ни один из них не решался назвать их так.       Сонхун планировал, что всё случится после выпускного. Он даже репетировал признание перед зеркалом, выбирая правильные слова, представляя, как Джеюн отреагирует. Может быть, они пойдут учиться в один университет. Может быть, снимут квартиру вместе. Может быть, через несколько лет…       Но выпускного не было. Вместо него был апокалипсис.       Сонхун открыл глаза и посмотрел на недоеденный бутерброд. Смешно, как наивно он думал тогда, что у них будет время. Что они смогут делать всё постепенно, осторожно, давая отношениям развиваться естественно. Что у них впереди годы, чтобы изучить друг друга, понять, как быть вместе.       Апокалипсис научил их, что времени нет. Есть только сейчас. Есть только этот момент, эта секунда, этот вздох. Завтра может не наступить, поэтому нужно жить сегодня.       Когда они признались друг другу в любви в том полуразрушенном доме в Бучоне, это было не романтично. Они были грязными, уставшими, напуганными. Джеюн плакал поглощённый эмоциями прошедших дней, а Сонхун обнимал его, чувствуя, как собственное сердце разрывается от боли и бессилия.       Их первый поцелуй случился тогда же, на крыше заброшенного дома, когда они смотрели на кишащий заражёнными город внизу. Их первая близость, пускай поверхностная и неловкая — в карантинном лагере в Инчхоне, когда они наконец поверили, что доживут до утра. Всё это происходило на фоне постоянной угрозы, постоянного страха, постоянной необходимости бежать дальше.       Может быть, поэтому их отношения с самого начала были такими интенсивными. Когда каждый день может стать последним, нет времени на постепенность. Нет времени на то, чтобы медленно узнавать привычки друг друга, притираться, учиться компромиссам. Есть только отчаянная потребность быть рядом, держаться друг за друга, как за единственное, что имеет смысл в разрушающемся мире.       И это работало, пока они бежали. Пока у них была общая цель, общий враг, общая необходимость выживать. Их любовь была якорем в буре, маяком в темноте. Она давала им силы продолжать, когда казалось, что дальше идти невозможно.       Но что происходит с такой любовью, когда буря утихает? Когда вы оказываетесь в безопасности, и вдруг обнаруживаете, что не знаете, как быть вместе, когда нет внешней угрозы, которая заставляла бы вас крепко держаться друг за друга?       Переезд в Кобе должен был стать новым началом. Они нашли работу, начали что-то похожее на нормальную жизнь. Но очень скоро Сонхун понял, что что-то не так.       Дело было в том, что их отношения изначально строились на экстремальных обстоятельствах. Они любили друг друга в контексте апокалипсиса, когда эмоции были обострены до предела, когда каждое чувство казалось жизненно важным. А теперь, в спокойной, размеренной жизни Кобе, они не знали, как любить по-другому.       Это было похоже на попытку воспроизвести симфонию, написанную для большого оркестра, на одном инструменте. Мелодия узнаваема, но чего-то катастрофически не хватает. Глубины, полноты, той эмоциональной силы, которая заставляла сердце замирать.       Они пытались. Планировали романтические ужины, которые превращались в рутинные разговоры о работе. Дарили друг другу подарки, которые казались правильными в теории, но не вызывали той радости, которую должны были вызывать.       Постепенно они перестали пытаться. Не сразу, не резко — просто медленно сдались. Романтические ужины сменились едой перед телевизором. Совместные прогулки — параллельными походами в магазин. Разговоры о чувствах — обсуждением бытовых вопросов.       И Сонхун не знал, как это исправить. Он любил Джеюна, — это было единственным, в чём он был абсолютно уверен — но он не знал, как показать эту любовь так, чтобы Джеюн почувствовал её. Не знал, как пробиться сквозь ту стену осторожности и отстранённости, которую тот построил вокруг себя.       Может быть, поэтому он так сорвался в то утро. Фрустрация, накапливавшаяся месяцами, наконец нашла выход. Неправильный, разрушительный выход, который причинил боль человеку, которого он больше всего хотел защитить.       Сонхун встал из-за стола и подошёл к окну. Внизу мимо проходила семья — родители и двое детей, которые весело болтали и смеялись. Такая простая, естественная близость. Именно этого не хватало ему и Джеюну — простоты. Лёгкости, способности просто быть рядом, не думая постоянно о том, правильно ли они себя ведут.       Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. Библиотека уже открылась. Джеюн, наверное, сидит в читальном зале, уткнувшись в какую-нибудь книгу, и делает вид, что увлечён чтением. На самом деле он, скорее всего, просто прячется. От Сонхуна, от их квартиры, от необходимости разговаривать о том, что происходит между ними.       Сонхун взял телефон, чтобы написать сообщение, потом передумал. Что он может сказать? «Вернись домой»? «Давай поговорим»? «Извини»? Он произносил все эти слова уже сотни раз за последнюю неделю, и они не работали.       Может быть, Джеюн прав, избегая разговора. Может быть, некоторые вещи действительно нельзя исправить словами. Может быть, их отношения были обречены с самого начала — не потому, что они не любили друг друга, а потому, что не знали, как любить правильно.       В школе всё казалось таким простым. Тогда Сонхун думал, что любовь — это просто признаться в чувствах, быть вместе, заботиться друг о друге. Он не понимал, что любовь — это навык, которому нужно учиться. Что недостаточно чувствовать что-то; нужно уметь это чувство выражать, делиться им, строить на его основе совместную жизнь.       Апокалипсис не дал им времени этому научиться. Он бросил их в глубокую воду, где нужно было выживать, а не учиться плавать красиво. Они научились держаться друг за друга, чтобы не утонуть, но так и не освоили искусство движения в спокойной воде.       А теперь, когда буря закончилась, они обнаружили, что не умеют плавать без неё. Что их любовь была реакцией на внешние обстоятельства, а не самостоятельной силой, способной существовать в мире и покое.       Они пропустили стадию ухаживания, медленного сближения, изучения характеров и привычек друг друга. Сразу перешли к этапу «жизнь и смерть вместе», минуя всё остальное. И теперь, когда угроза исчезла, они остались с чувствами, которые не знали, как выразить, и отношениями, которые не знали, как строить.       Это не значило, что их любовь была неправильной или неискренней. Она была очень реальной, очень глубокой. Но она была любовью военного времени — интенсивной, отчаянной, направленной на выживание. А им нужна была любовь мирного времени — спокойная, устойчивая, способная существовать в рутине повседневной жизни.       И самое страшное, что Сонхун не знал, возможна ли такая трансформация. Можно ли научиться любить заново? Можно ли построить новые отношения на основе старых чувств? Или некоторые вещи действительно нельзя починить, как сказал Джеюн прошлой ночью?       Он отошёл от окна и посмотрел на пустую квартиру. На диван, где он спал уже неделю. На закрытую дверь спальни, откуда доносился запах Джеюна, но самого Джеюна там не было. На кухню, где завтрак застывал на столе.       Это не было жизнью — это было существованием в одном пространстве, избегание друг друга под видом совместного быта. И если они продолжат так дальше, то через месяц, два, полгода превратятся в чужих людей, которые когда-то любили друг друга, но забыли как.       Но Сонхун не был готов сдаться. Не сейчас, когда Джеюн всё ещё шептал по ночам, что скучает по нему. Не когда между ними ещё оставалась эта хрупкая связь — забота друг о друге, готовность укрыть одеялом, приготовить завтрак, написать записку, чтобы не волновался.       Это было не много, но это было что-то. Основа, на которой, возможно, можно было построить что-то новое. Не восстановить старое — оно было слишком тесно связано с травмой и болью, — а создать что-то другое. Что-то более прочное, более подходящее для жизни, а не для выживания.       Сонхун встал из-за стола и направился к углу гостиной, где в плетёной корзинке спал их котёнок.       Тэо проснулся от прикосновения и потянулся, мурлыкая. Иногда Сонхуну казалось, что котёнок единственный в их доме, кто по-настоящему знает, что такое радость.       — Проголодался, малыш? — тихо спросил Сонхун, почёсывая котёнка за ушком.       Он пошёл на кухню и открыл банку влажного корма — недорогого, но качественного, который Джеюн выбрал в зоомагазине.       Тэо прибежал на звук открывающейся банки и начал тереться о ноги Сонхуна, мурлыкая. Сонхун поставил мисочку на пол и присел рядом, наблюдая, как котёнок ест. Забавно, что единственные по-настоящему спокойные моменты в их доме теперь были связаны с этим маленьким серым созданием. Как будто Тэо был островком нормальности в море их сложностей.       — Хотя бы ты счастлив, — пробормотал Сонхун, почёсывая котёнка за ушком.       Тэо поднял голову от миски и посмотрел на него жёлтыми глазами. В них не было тревоги или страха — только доверие и любовь. Чистые, простые эмоции, которые не требовали объяснений или анализа. Котёнок не знал об их прошлом, не мучился вопросами о будущем. Он просто жил в настоящем моменте, принимая ласку и отдавая её в ответ.       «Если бы всё было так просто», — подумал Сонхун.       Котёнок доел завтрак и снова начал тереться о ноги Сонхуна. Сонхун взял его на руки, и Тэо устроился у него на груди, мурлыкая. Его серая шёрстка была мягкой и тёплой, а слегка искривлённый хвост щекотал руку.       — Джейк вернётся вечером, — сказал Сонхун котёнку. — Он всегда возвращается. Даже когда не хочет.       Тэо зажмурился от удовольствия, когда Сонхун начал гладить его по головке. Иногда Сонхуну казалось, что котёнок понимает больше, чем показывает. Что он чувствует напряжение в доме и пытается его сгладить своим присутствием. Что он специально приходит к тому из них, кто грустит, и требует внимания, отвлекая от тяжёлых мыслей.       Сонхун вспомнил, как несколько дней назад проснулся посреди ночи от кошмара. Очередной сон о заражённых, о бегстве, о том, как они потеряли друг друга в толпе заражённых. Он сидел на диване, тяжело дыша, пытаясь отличить сон от реальности, когда почувствовал, как что-то мягкое запрыгнуло к нему на колени.       Тэо устроился у него на груди и начал мурлыкать — тихо, ритмично, как колыбельная. Постепенно дыхание Сонхуна выровнялось, сердце перестало бешено колотиться. Он гладил котёнка и слушал его мурчание, пока не успокоился достаточно, чтобы снова заснуть.       Котёнок не мог решить их проблемы. Но он давал им что-то важное — повод быть нежными. Возможность проявлять заботу, не боясь быть отвергнутыми. Общую ответственность, которая не была болезненной, как их отношения, но радостной и естественной.       Сонхун поставил Тэо на пол и посмотрел на часы. Он мог остаться дома, ждать, пока Джеюн вернётся из библиотеки, и попытаться снова поговорить с ним. Но опыт последней недели показал, что разговоры не работают. Слова только ухудшают ситуацию, заставляя их обоих сказать что-то, о чём потом приходится жалеть.       Может быть, стоило попробовать другой подход. Не говорить, а показать. Не требовать внимания, а заслужить его. Не пытаться вернуть то, что было, а создать что-то новое.       Сонхун надел куртку и кроссовки. На улице было солнечно, и после дождливой недели это казалось хорошим знаком. Кобе просыпался после воскресного утра — открывались кафе, на улицах появлялись люди, город наполнялся жизнью.       Сонхун шёл по знакомым улицам и думал о том, как много изменилось за год. Когда они только приехали в Японию, всё казалось чужим и враждебным. Язык, которого они толком не знали. Культура, которую не понимали.       Но постепенно Кобе стал домом. Они почти выучили японский, нашли работу. У них была своя жизнь, свои планы, своё место в этом городе.       Почему же тогда он чувствовал себя потерянным?       Сонхун остановился возле парка, где они часто гуляли в первые месяцы после переезда. Тогда это были единственные прогулки, которые Джеюн мог выносить — подальше от толпы, в окружении деревьев и тишины. Здесь он постепенно учился не оборачиваться на каждый шорох, не напрягаться от каждого незнакомого звука.       Сейчас в парке было много людей — семьи с детьми, пожилые пары, молодёжь. Год назад такое скопление людей заставило бы их обоих развернуться и уйти. Сейчас Сонхун спокойно прошёл мимо детской площадки, где весело кричали малыши, мимо скамеек, где сидели подростки с музыкой.       Прогресс. Они оба многому научились за этот год. Научились жить с травмой, не позволяя ей полностью управлять их жизнью. Научились работать, общаться с людьми, строить планы на будущее. Почему же они не могли научиться быть вместе?       Он сел на скамейку у пруда, где плавали утки. Несколько детей кормили их хлебом, радостно смеясь, когда утки подплывали ближе. Такая простая радость, такая естественная. Когда он в последний раз видел Джеюна таким счастливым?       Сонхун попытался вспомнить. Может, тот день, когда они забрали Тэо из приюта? Но даже тогда его радость была… сдержанной. Как будто он боялся слишком сильно радоваться, опасаясь, что счастье может исчезнуть в любой момент.       А ведь когда-то Джеюн умел радоваться. В школе он был тем самым мальчиком, который мог расхохотаться над глупой шуткой, который искренне восхищался красивым закатом, который умел находить хорошее даже в плохих днях. Апокалипсис забрал у него эту способность — не полностью, но значительную её часть.       И Сонхун не знал, как её вернуть. Как научить человека, которого ты любишь, снова доверять миру настолько, чтобы позволить себе быть по-настоящему счастливым. Как убедить его, что не всё хорошее должно закончиться болью.       Может быть, проблема была не только в Джеюне. Может быть, Сонхун тоже потерял что-то важное. Способность видеть красоту в простых вещах. Умение радоваться моменту, не думая о том, что может пойти не так. Навык быть в отношениях не потому, что боишься остаться один, а потому, что действительно хочешь делиться жизнью с другим человеком.       Он достал телефон и посмотрел на экран. Никаких сообщений от Джеюна. Но и сам он не написал ничего. Что он мог сказать? «Как дела в библиотеке?» «Когда вернёшься?» «Я скучаю по тебе?» Все эти фразы казались неуместными, фальшивыми. Они говорили не то, что он действительно хотел сказать.       А что он хотел сказать? «Я не знаю, как нас исправить, но я не готов сдаваться»? «Я люблю тебя, но не умею это показать»? «Мне страшно, что мы превращаемся в чужих людей»?       Сонхун убрал телефон и продолжил наблюдать за утками. Одна из них — видимо, самка — плавала чуть в стороне от остальных. Она не подплывала к детям за хлебом, не участвовала в общей суете. Просто держалась поодаль, время от времени поглядывая на стаю, но не приближаясь.       «Как Джеюн», — подумал Сонхун.       После переезда в Кобе Джеюн всё чаще вёл себя именно так — держался рядом, но не слишком близко. Участвовал в их общей жизни, но с некоторой дистанции. Как будто был готов в любой момент отплыть подальше, если что-то пойдёт не так.       И чем больше Сонхун пытался сократить эту дистанцию, тем дальше Джеюн отплывал. Получался замкнутый круг — Сонхун чувствовал отстранённость и пытался стать ближе, что заставляло Джеюна отстраняться ещё сильнее, что заставляло Сонхуна пытаться ещё активнее.       До того утра, когда он окончательно сорвался.       Может быть, нужно было попробовать противоположный подход. Не приближаться, а дать пространство. Не требовать близости, а показать, что можно быть рядом без давления. Не говорить о любви, а просто любить — тихо, терпеливо, без ожиданий.       Но как это сделать, не отдалившись окончательно? Как найти баланс между «дай мне пространство» и «я всё ещё здесь»? Как показать, что ты готов ждать, не показывая, что согласен на роль стороннего наблюдателя в собственных отношениях?       Сонхун встал со скамейки и направился к выходу из парка. Мимо него прошла пара — мужчина и женщина лет сорока, которые о чём-то тихо разговаривали. Ничего особенного в их поведении не было, но что-то в них привлекло внимание Сонхуна. Может быть, то, как они шли — не держась за руки, но в одном ритме. Не глядя друг на друга постоянно, но явно осознавая присутствие партнёра. Спокойно, естественно, без напряжения.       Вот этого им и не хватало — естественности. Способности просто быть рядом, не анализируя каждое слово, каждый жест, каждое молчание. Умения доверять друг другу настолько, чтобы не бояться показать усталость, раздражение, грусть — все те эмоции, которые являются частью нормальной жизни.       Когда они бежали через заражённую Корею, у них не было выбора. Нужно было быть сильными друг для друга, поддерживать, не показывать слабость. Выживание требовало, чтобы они были лучшей версией себя — смелыми, решительными, готовыми на всё ради общего блага.       Но в мирной жизни никто не может быть лучшей версией себя двадцать четыре часа в сутки. Люди устают, расстраиваются, злятся по мелочам, ведут себя глупо или эгоистично. И здоровые отношения — это способность принимать друг друга не только в моменты героизма, но и в моменты обычной человеческой слабости.       Может быть, их проблема была в том, что они всё ещё пытались быть героями друг для друга. Джеюн старался быть идеальным — заботливым, понимающим, никогда не жалующимся. А Сонхун пытался быть сильным — защищающим, решающим проблемы, всегда готовым поддержать. Но герои не живут в квартирах в Кобе, не кормят котят и не ходят на работу каждый день. Герои нужны в экстремальных ситуациях, а для обычной жизни нужны просто люди.       Люди, которые могут сказать «я устал» или «мне грустно» или «я не знаю, что делать». Которые могут быть несовершенными, делать ошибки, просить помощи. Которые могут позволить себе быть уязвимыми, не боясь, что партнёр потеряет к ним уважение.       Сонхун остановился посреди улицы, поражённый внезапным пониманием. Им нужно было познакомиться заново. Не как герои апокалипсиса, а как обычные люди, живущие обычной жизнью. Узнать, что Джеюн любит смотреть старые фильмы по воскресеньям, как Сонхун реагирует на стресс на работе, какие у них планы на будущее теперь, когда будущее стало возможным.       Но как начать такое знакомство, когда между вами столько истории? Как отложить в сторону все ожидания, основанные на прошлом опыте, и посмотреть на человека свежим взглядом?       Может быть, стоило начать с малого. С жестов, которые не требовали объяснений или ответной реакции. С возможности показать, что он думает о Джеюне, не заставляя его чувствовать себя обязанным отвечать тем же.       Сонхун свернул на улицу, где располагалось несколько небольших магазинов. Среди них был цветочный — маленький, семейный, который держала пожилая японка. Сонхун часто проходил мимо, но никогда не заходил внутрь. Сегодня он остановился перед витриной, разглядывая аккуратно расставленные букеты.       Внутри было тихо и пахло свежестью. Хозяйка подняла голову от работы и улыбнулась ему — та же добрая, несколько застенчивая улыбка, с которой японские продавцы встречали иностранцев. Сонхун на ломаном японском объяснил, что ищет что-то простое, но красивое. Не для особого случая, просто так.       Женщина кивнула с пониманием и показала ему несколько вариантов. В итоге Сонхун выбрал букет из белых хризантем с несколькими веточками эвкалипта — скромный, но элегантный. Цветы пахли осенью и чем-то домашним, уютным. Они не кричали о романтике или извинениях, они просто были красивыми.       По дороге домой Сонхун думал о том, что скажет, когда Джеюн увидит цветы. Но чем больше он размышлял, тем яснее понимал — слова только всё испортят. Любое объяснение будет звучать как попытка что-то исправить, вернуть, доказать. А он хотел просто подарить красоту без условий и ожиданий.       Дома Тэо встретил его у порога, потершись о ноги. Сонхун поставил цветы в простую стеклянную вазу и разместил на кухонном столе — там, где Джеюн обязательно их увидит, но где они не будут выглядеть как демонстрация или требование внимания.       Потом он сел за тот же стол, достал тетрадь и ручку. Рука замерла над чистой страницей. Что он мог написать такого, чего не говорил уже сотни раз? Какие слова могли бы прорваться сквозь стену, которую они построили между собой из недосказанности и осторожности?       Сонхун начал писать медленно, честно, не пытаясь найти правильные слова — просто позволяя мыслям течь на бумагу.       «Джеюн,» — написал он, и даже это простое имя показалось тяжёлым на бумаге. Сколько раз он произносил его за последнюю неделю? Сколько раз оно повисало в воздухе между ними, как невысказанный вопрос?       «Я не умею говорить правильные слова. Каждый раз, когда пытаюсь объяснить то, что чувствую, получается только хуже. Слова застревают где-то между горлом и сердцем, и вместо них выходит что-то не то.       Но молчать тоже нельзя. Потому что за эту неделю молчания я понял, что мы теряем друг друга. Не из-за недостатка любви — любовь никуда не делась, я чувствую её каждый день, когда просыпаюсь и слышу твои шаги на кухне, когда вижу, как ты гладишь Тэо. Мы теряем друг друга из-за страха показать эту любовь неправильно.       Я боюсь сказать «я скучаю по тебе», потому что это прозвучит как упрёк. Боюсь сказать «мне нужно больше близости», потому что знаю, как трудно тебе открываться. Боюсь сказать «давай поговорим», потому что наши разговоры в последнее время только ранят нас обоих. И в результате мы живём как соседи по квартире, которые вежливо обходят острые углы, но больше не касаются друг друга по-настоящему.       За то, что произошло неделю назад, я извинялся уже сотню раз, но все мои извинения были о том, что я ударил тебя. А настоящие извинения должны быть за то, что я позволил нам дойти до точки, где удар показался мне выходом.       Мы ссорились из-за Рики, но дело было не в нём. Дело было в том, как мы научились злиться друг на друга вместо того, чтобы злиться на то, что с нами произошло. Как мы стали винить друг друга за боль, которую нам причинил весь остальной мир.       Ты сказал тогда, что я не понимаю, каково это — жить с тем, что мы пережили. Но я понимаю. Просто я пытаюсь прятать это от тебя, потому что боюсь, что если мы оба одновременно развалимся, то нас уже никто не соберёт.       Я до сих пор просыпаюсь ночами и проверяю, дышишь ли ты. Я до сих пор не могу заснуть в тишине, потому что тишина означала, что заражённые рядом. Я до сих пор переживаю, когда ты слишком долго не отвечаешь на сообщения.       Но самое страшное не это. Самое страшное — что я боюсь потерять тебя не от заражённых или болезни, а от того, что мы забыли, как любить друг друга в мирное время.       Я не знаю, как мы можем исправить то, что между нами сломалось. Но я знаю, что не хочу сдаваться. Не хочу, чтобы наша история закончилась тем, что мы выжили в аду, но не смогли выжить в раю.       Может быть, нам нужно начать заново. Не делать вид, что ничего не было, а признать, что мы оба изменились. Познакомиться с теми, кем мы стали, а не цепляться за тех, кем мы были.       Я купил цветы не потому, что хочу, чтобы ты простил меня. Я купил их, потому что хочу, чтобы ты знал — я всё ещё думаю о тебе. Всё ещё хочу делать тебе приятное. Всё ещё надеюсь, что у нас получится.       Не знаю, когда вернусь. Нужно кое-что сделать. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь.       Твой Сонхун.»       Он перечитал написанное и сложил листок пополам. Слова казались одновременно слишком простыми и слишком сложными, но это было честно. А честность — это всё, что у него осталось.       Он поставил записку рядом с вазой, так чтобы её невозможно было не заметить, и посмотрел на композицию. Белые хризантемы, простая стеклянная ваза, сложенный листок бумаги. Ничего особенного, но что-то в этом сочетании выглядело… обнадёживающе. Как начало чего-то нового.       Тэо запрыгнул на стол и обнюхал цветы, потом посмотрел на Сонхуна жёлтыми глазами.       — Присмотри за домом, — сказал Сонхун, почёсывая котёнка за ухом. — И за Джеюном, когда он вернётся.       Котёнок мурлыкнул, как будто понял.       Сонхун надел куртку и вышел на улицу. Улицы казались другими, когда у тебя была цель. Сонхун шёл быстро, но не торопясь, обдумывая то, что собирался сказать Рики. За последнюю неделю он мысленно репетировал этот разговор десятки раз, но каждый раз слова звучали неправильно — либо слишком формально, либо слишком эмоционально, либо просто фальшиво.       Как извиниться перед человеком за то, что ты обвинил его в проблемах, которые существовали задолго до него? Как объяснить, что твоя злость была направлена не на него, а на собственное бессилие? Как признать, что ты использовал его как козла отпущения, потому что на всё остальное злиться было слишком страшно?       Дом, где жил Рики, был типичным японским многоквартирником — узким, аккуратным, с крошечными балконами и точными рядами почтовых ящиков. Сонхун поднялся на этаж и постучал — три коротких удара, не слишком громких, но достаточно настойчивых. Из-за двери донеслись шаги, потом тишина. Рики, вероятно, смотрел в глазок, решая, стоит ли открывать.       — Это я, — сказал Сонхун.       Ещё одна пауза, потом щелчок замка. Дверь открылась, и Сонхун увидел Рики — взъерошенного, в старой футболке и домашних брюках, явно только что проснувшегося. Или только что притворявшегося, что спит.       — Привет, — сказал Рики осторожно. В его голосе не было ни злости, ни радости — просто усталость. — Что-то случилось?       — Можно войти? — спросил Сонхун. — Нужно поговорить.       Рики колебался секунду, потом отступил в сторону, пропуская его внутрь. Квартира была в том же состоянии, что и три недели назад, когда он забирал Рики к себе — грязная посуда в раковине, одежда на полу, запах застоявшегося воздуха.       — Кофе? — предложил Рики, направляясь к плите.       — Не нужно, — сказал Сонхун, но потом передумал. — Впрочем, да. Спасибо.       Им нужно было время, чтобы привыкнуть к присутствию друг друга. И ритуал приготовления кофе мог дать это время.       Рики молча налил воду в турку, засыпал кофе. Движения у него были точными, привычными, словно готовить кофе было единственным способ отвлечься от всего.       — Как дела? — спросил Сонхун, чувствуя глупость этого вопроса. Как могли быть дела у человека, с которым ты не разговаривал неделю после того, как устроил ему публичную отповедь?       — Нормально, — ответил Рики, не оборачиваясь. — Хожу на работу. Ем, сплю. Обычная жизнь.       — Это хорошо.       — Да.       Кофе начал закипать, наполняя квартиру густым ароматом. Рики снял турку с огня и разлил содержимое по двум маленьким чашкам.       Они сели за стол друг напротив друга. Рики держал чашку обеими руками, как будто грелся, хотя в квартире было тепло.       — Ты из-за того утра, — сказал Рики, не задавая вопроса.       Сонхун кивнул.       — Я хотел извиниться.       — За что именно? — в голосе Рики не было агрессии, только усталость. — За то, что накричал на меня? За то, что сказал, что я порчу вам жизнь? Или за то, что ударил Джеюна?       Сонхун поставил чашку на стол. Кофе был крепким, горьким, обжигающим — именно таким, каким его любил Рики.       — За всё, — сказал он честно. — Но в первую очередь за то, что свалил на тебя вину за наши с Джеюном проблемы.       — Но ведь правда свалил, — Рики посмотрел на него прямо, без вызова, просто констатируя факт. — Те недели, что я жил у вас, мы все понимали, что это не работает. Вы не могли нормально разговаривать друг с другом, потому что я был рядом. Не могли заниматься сексом, не могли ссориться, не могли просто быть парой. А потом я напился и сказал глупости, и всё взорвалось.       — Рики…       — Нет, подожди, — Рики поднял руку, останавливая его. — Я не говорю, что ты был прав. Но я понимаю, почему это произошло. Мы все были на пределе. И когда люди на пределе, они ищут, на кого свалить ответственность за своё дерьмо.       — Это не оправдание.       — Конечно, не оправдание, — Рики отпил кофе, поморщился от горечи. — Но объяснение. А с объяснением легче жить, чем с простой злостью.       Сонхун смотрел на него, удивляясь. Когда Рики успел стать таким мудрым? Или он всегда был таким, просто раньше прятал это за шутками и показной беззаботностью?       — Ты не портишь нам жизнь, — сказал Сонхун тихо. — Никогда не портил. Мы сами портим её себе, а потом ищем, кого обвинить.       — Знаю, — кивнул Рики. — Но спасибо, что сказал.       Они помолчали, допивая кофе. За окном слышались звуки японского воскресенья — голоса детей, шум машин, лай собаки. Обычная жизнь, которая продолжалась независимо от их внутренних драм.       — Что ты имел в виду тогда ночью? — спросил Сонхун осторожно. — Когда сказал, что лучше бы тебя не было?       Рики долго не отвечал, крутя в руках пустую чашку.       — Ты знаешь, — выдохнул он наконец. — Иногда я думаю, что мы выжили случайно. Что нас должно было быть меньше. И что я — тот лишний, который не должен был выжить.       — Это глупость.       — Может быть, — Рики пожал плечами. — Но когда ты видишь, как твоё присутствие усложняет жизнь людям, которых любишь, начинаешь думать всякое.       — Твоё присутствие не усложняет нашу жизнь, — сказал Сонхун. — Наша неспособность справиться с травмой усложняет нашу жизнь. Наше нежелание признать, что мы все повреждены и нуждаемся в помощи. Наша попытка притвориться, что мы можем жить как нормальные люди, когда мы ещё не научились быть нормальными людьми.       Рики посмотрел на него с удивлением.       — Откуда такая мудрость?       — От отчаяния, — честно ответил Сонхун. — Когда всё разваливается, начинаешь думать о вещах, которые раньше принимал как данность.       — Ваши отношения разваливаются?       Сонхун задумался над ответом. Разваливались ли они? Или просто трансформировались во что-то другое — что-то менее романтичное, но, возможно, более честное?       — Не знаю, — сказал он в итоге. — Может быть, они меняются. Может быть, нам нужно принять, что мы не те люди, которыми были год назад, и отношения у нас не могут быть такими же.       — А какими они могут быть?       — Этого тоже не знаю, — Сонхун улыбнулся грустно. — Вот поэтому и сижу здесь, пью твой убийственный кофе и извиняюсь за то, что сорвался на тебе вместо того, чтобы разобраться в собственных чувствах.       Рики засмеялся — впервые за весь разговор. Негромко, но искренне.       — Кофе действительно убийственный, — согласился он. — Но зато помогает проснуться.       Сонхун улыбнулся, чувствуя, как напряжение в его плечах начинает отпускать. Это было хорошо — смеяться вместе с Рики, как раньше. Как будто что-то важное встало на своё место.       — Рики, — сказал он после паузы, и серьёзность в его голосе заставила молодого человека поднять глаза. — Как дела с… ну, с тем, что было раньше? С Сону?       Лицо Рики мгновенно изменилось — улыбка исчезла, губы сжались в тонкую линию. Он поставил чашку на стол чуть резче, чем нужно.       — Давно не видел его, — сказал он коротко.       — Совсем?       — Совсем, — Рики встал и подошёл к окну, повернувшись к Сонхуну спиной. — Около двух недель, наверное.       Он повернулся к нему, прислонившись спиной к подоконнику. На лице у него было странное выражение — не облегчение, как можно было бы ожидать, а что-то похожее на растерянность.       — Мне больше вообще ничего не снится, — сказал он. — Вообще ничего. Раньше были кошмары, потом галлюцинации, потом опять кошмары, но хоть что-то было. А теперь я засыпаю и просыпаюсь, и между этим — пустота. Как будто восемь часов просто исчезают из жизни.       — Разве это не хорошо? — спросил Сонхун, хотя что-то в интонации Рики заставляло его насторожиться.       — Я думал, что хорошо, — ответил Рики, вернувшись к столу и опустившись на стул. — Первую неделю это было блаженством. Ложишься, закрываешь глаза, и следующее, что помнишь — будильник. Никаких снов, никаких воспоминаний, никаких мёртвых друзей, которые обвиняют тебя в том, что ты выжил, а они нет.       Сонхун ждал продолжения, понимая, что дальше будет «но».       — Но теперь я не чувствую, сколько сплю, — продолжил Рики, потирая лицо руками. — Понимаешь? Раньше, даже с кошмарами, я просыпался и знал — да, я спал, я отдыхал, или не отдыхал, но время прошло. А теперь… Два раза за последнюю неделю я проспал на работу. Просто не услышал будильник. Спал как мёртвый.       Он произнёс последние слова и поморщился, явно пожалев о выборе сравнения.       — Как долго спал? — спросил Сонхун.       — В первый раз — четырнадцать часов. Во второй — шестнадцать, — Рики покачал головой. — Начальник сказал, что если ещё раз опоздаю, уволит. И я не могу его винить. Кому нужен сотрудник, который может исчезнуть на целый день без предупреждения?       — А в выходные?       — В выходные ещё хуже, — признался Рики. — Ложусь в пятницу вечером, просыпаюсь в воскресенье днём. Иногда встаю поесть или в туалет, но это как во сне — не помню толком. Как будто организм пытается наверстать все бессонные ночи за прошлый год.       Сонхун внимательно посмотрел на него. Рики действительно выглядел… по-другому. Не усталым, как раньше, а каким-то размытым, словно не до конца присутствующим в реальности. Кожа была бледной, движения — чуть замедленными, глаза казались затуманенными.       — Ты обращался к врачу?       — К какому врачу? — Рики засмеялся без юмора. — Пойду и скажу: «Доктор, я больше не вижу галлюцинации своего мёртвого друга, зато сплю по двадцать часов в сутки?» Он решит, что у меня депрессия, и выпишет антидепрессанты. А я уже принимал антидепрессанты. Знаешь, что они делают? Превращают тебя в зомби.       Слово «зомби» повисло в воздухе между ними. Они все избегали этого слова — слишком много воспоминаний было с ним связано. Но иногда оно всё равно проскальзывало в разговор, как сейчас.       — Прости, — быстро сказал Рики. — Не хотел…       — Всё нормально, — остановил его Сонхун. — Просто… может, стоит попробовать найти специалиста? Кого-то, кто разбирается в посттравматических расстройствах?       — На что? — Рики развёл руками. — Я работаю механиком в автосервисе. Зарплаты хватает на аренду этой дыры и еду. Частные психологи здесь стоят как космический корабль.       Сонхун хотел предложить помощь — он и Джеюн могли бы скинуться, найти хорошего врача. Но понял, что это только усугубит чувство вины Рики. Тот и так считал себя обузой; предложение оплатить лечение только подтвердило бы его худшие страхи о себе.       — А что говорят коллеги? — спросил он вместо этого. — На работе заметили изменения?       — Коллеги думают, что я наркоман, — сухо ответил Рики. — Медленно двигаюсь, постоянно сонный, иногда не сразу отвечаю на вопросы. Классические признаки. Они не говорят прямо, но я вижу, как смотрят. Особенно после тех двух опозданий.       — Но ты же можешь объяснить…       — Что объяснить? — Рики посмотрел на него усталыми глазами. — Что я беженец из Кореи, переживший зомби-апокалипсис, и у меня проблемы со сном из-за посттравматического стресса? Думаешь, это сделает меня более привлекательным сотрудником?       Сонхун понял, что Рики прав. Признание в том, что у тебя ПТСР, могло закрыть двери во многие места работы. А для иностранца без связей и влиятельных знакомых это было особенно рискованно.       — Может, попробовать поменять режим? — предложил он. — Ставить несколько будильников, просить кого-то звонить тебе по утрам…       — Уже пробовал, — вздохнул Рики. — Ставлю пять будильников с интервалом в пять минут. Проспал все пять. Соседка сказала, что они орали полчаса. А я не слышал ни звука.       — Чёрт, — выдохнул Сонхун.       — Да, — согласился Рики. — Именно так. Знаешь, что самое странное? Раньше я боялся засыпать. Каждый вечер был как маленькая смерть — никогда не знал, что увижу, с кем встречусь, что они мне скажут. А теперь я боюсь не спать. Потому что когда я не сплю, мир кажется слишком реальным, слишком ярким, слишком громким. Как будто я отвык от бодрствования.       Рики встал и подошёл к окну снова, но на этот раз не отвернулся от Сонхуна.       — Иногда думаю, что мой мозг просто устал бороться, — сказал он. — Год кошмаров, потом месяцы галлюцинаций — и вот он сдался. Решил просто отключиться.       — А может, наоборот, — сказал Сонхун. — Может, он наконец решил, что можно расслабиться. Что опасность миновала.       — Тогда почему мне так хреново? Если это хорошо, почему я чувствую себя ещё более потерянным?       Сонхун не знал ответа на этот вопрос. Он сам чувствовал себя потерянным большую часть времени.       — Может, потому что теперь тебе нужно научиться жить без постоянного стресса, — сказал он в итоге. — Мы все привыкли к тому, что нужно постоянно быть начеку. А когда этого не требуется, мы не знаем, что делать с собой.       Рики кивнул задумчиво.       — Да, наверное, — он вернулся к столу, но не сел. — Знаешь, что ещё странно? Раньше я думал, что никогда не забуду Сону, а теперь пытаюсь вспомнить его лицо, а у меня не получается. Или пытаюсь вспомнить, как именно всё случилось в тот день, когда он погиб, и детали расплываются.       — Может, это и к лучшему?       — Не знаю, — Рики покачал головой. — С одной стороны, да. С другой — страшно забывать. Как будто предаёшь их всех — тех, кто не выжил.       — Ты не предаёшь, — твёрдо сказал Сонхун. — Ты просто исцеляешься. Медленно, но исцеляешься.       — Исцеляюсь, — повторил Рики, словно пробуя это слово на вкус. — Звучит слишком красиво для того дерьма, через которое мы проходим.       — Исцеление не всегда красиво, — заметил Сонхун. — Иногда оно болезненное и уродливое.       Они замолчали, и в комнате повисла тишина — не напряжённая, как в начале разговора, а какая-то примиряющая. Сонхун посмотрел на часы на своём телефоне и вздохнул.       — Уже почти девять, — сказал он, поднимаясь со стула. — Мне завтра рано на работу. Нужно идти.       Рики кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел в свою чашку, словно пытался найти там ответы на вопросы, которые их мучили.       — Спасибо, что пришёл, — сказал он негромко.       — Не за что, — ответил Сонхун, надевая куртку.       Он уже направился к двери, когда Рики вдруг спросил:       — А Хисын тебе не звонил? За последнее время?       Сонхун остановился, рука уже лежала на дверной ручке. Вопрос прозвучал как-то слишком небрежно — слишком небрежно для того, чтобы быть случайным.       — Нет, — ответил он, обернувшись. — Хисын звонит только Джею. Ты же знаешь.       — Знаю, — кивнул Рики. — Просто подумал… может, что-то изменилось.       В его голосе слышалась надежда, которую он пытался скрыть. Они все скучали по Хисыну — по их маленькой компании, которая была почти семьёй. Но Хисын ушёл, не сказав ни слова.       — Джей говорил, что он в порядке, — добавил Сонхун. — Живёт где-то в глуши, работает. Больше подробностей не сообщает.       — Да, я помню, — вздохнул Рики. — Просто иногда думаю, что могло бы быть проще, если бы мы все держались вместе. Как раньше.       — Раньше у нас не было выбора, — мягко сказал Сонхун. — Мы были вместе, потому что иначе не выжили бы. А теперь у каждого есть право выбирать, как жить дальше.       — Даже если этот выбор делает больно остальным?       Сонхун не ответил сразу. Этот вопрос мучил их всех — имел ли Хисын право просто исчезнуть из их жизни после всего, через что они прошли вместе? Но с другой стороны, разве могли они требовать от него остаться, если он не мог?       — Да, — сказал он в итоге. — Даже тогда. Мы не можем заставлять людей быть рядом, если им это причиняет боль.       — А что, если им причиняет боль быть вдали от нас?       — Тогда они вернутся, — ответил Сонхун. — Когда будут готовы.       Рики кивнул, но выражение его лица говорило о том, что он не очень верил в это. Сонхун тоже не был уверен — прошло уже полгода, а Хисын не подавал никаких признаков того, что хочет вернуться.       — Мне правда нужно идти, — сказал Сонхун, снова поворачиваясь к двери.       — Сонхун, — позвал его Рики.       Он обернулся и увидел, что Рики встал и смотрит на него с каким-то странным выражением — неуверенным, почти уязвимым. Это было непривычно. Рики почти никогда не показывал уязвимость, всегда держался немного в стороне, даже когда они были ближе всего.       — Можно… — Рики замялся, потом качнул головой. — Неважно. Иди.       — Что? — Сонхун полностью повернулся к нему. — Говори.       Рики постоял несколько секунд, явно борясь с собой, потом сделал шаг вперёд. Потом ещё один. И вдруг, не говоря ни слова, обнял Сонхуна.       Это было неожиданно, почти как в прошлый раз — Рики почти никогда не инициировал физический контакт.       Но сейчас его руки крепко обхватили плечи Сонхуна, и он прижался к нему так, словно боялся, что тот исчезнет. Обниматься было немного неудобно — Рики был выше, и Сонхуну пришлось встать на носки, но он не отстранился. Вместо этого он обнял Рики в ответ, чувствуя, как напряжённые мышцы молодого человека постепенно расслабляются.       — Спасибо, — прошептал Рики ему в плечо. — За то, что пришёл. За то, что выслушал. За то, что не исчез, как все остальные.       — Я никуда не исчезну, — пообещал Сонхун. — Мы семья, помнишь? Неважно, в каком дерьме мы все увязли.       Они стояли обнявшись ещё несколько минут, и Сонхун чувствовал, как дыхание Рики постепенно выравнивается. Наконец молодой человек отстранился, потёр влажные глаза рукавом и попытался улыбнуться.       — Извини, — сказал он. — Не хотел тебя задерживать.       — Не извиняйся, — ответил Сонхун. — Всё нормально.       Он хотел добавить что-то ещё — что Рики может звонить ему в любое время, что он всегда готов прийти и поговорить, что он не один. Но слова казались неуместными после такого момента близости. Вместо этого он просто кивнул и открыл дверь.       — Увидимся на следующих выходных? — спросил он.       — Да, — кивнул Рики. — Увидимся.       Сонхун вышел в коридор, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь, но из квартиры не доносилось никаких звуков. Рики, вероятно, уже готовился ко сну — к своему странному, беспробудному сну, который пугал его больше, чем раньше пугали кошмары.       Обратная дорога домой показалась короче. Может быть, потому что груз, который он нёс в своей груди, стал легче. Разговор с Рики не решил всех проблем — не вернул им прежней лёгкости общения, не стёр воспоминания о той злополучной ссоре, не избавил Рики от его нездорового сна. Но что-то важное встало на место. Что-то, что делало завтрашний день немного менее пугающим.       Он поднялся по лестнице к их квартире. В коридоре горел тусклый свет — Джеюн всегда оставлял его включённым, когда Сонхуна не было дома. Одна из тех маленьких заботливых привычек, которые они выработали за время жизни вместе.       Сонхун тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. Квартира встретила его теплом и уютными звуками — тиканье часов на кухне, мурлыканье Тэо где-то в глубине дома, едва слышное гудение холодильника. Звуки дома. Звуки безопасности.       Квартира была наполнена запахом домашней еды — что-то сытное и знакомое, что заставило желудок Сонхуна напомнить о себе тихим рычанием. Он снял ботинки, аккуратно поставив их на полочку у входа — ещё одна привычка, которую они выработали за время жизни вместе, потому что в их маленькой квартире каждый сантиметр пространства был важен.       На кухне его ждал сюрприз. На плите, под крышкой, томился горшочек с тем самым рагу, которое Джеюн готовил в особенно трудные дни — с говядиной, картофелем и морковью, щедро приправленное специями. Рядом с плитой, прислонённая к банке с рисом, лежала сложенная пополам записка. Сонхун узнал аккуратный почерк Джеюна ещё до того, как развернул её.             «Спасибо за извинения, но они не нужны — мы оба были неправы.             Дверь в комнату открыта, если захочешь зайти поговорить. Но если не захочешь, это тоже нормально. Я не буду давить.»       Сонхун перечитал записку дважды, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди — не облегчение, не радость, а что-то более сложное и глубокое. Надежда, может быть. Или просто благодарность за то, что человек, которого он любил больше всего на свете, готов дать им ещё один шанс.       Он налил себе полную тарелку рагу и разогрел в микроволновке. Ел он медленно, наслаждаясь каждой ложкой, думая о том, как Джеюн, наверное, стоял у плиты, помешивая содержимое кастрюли и думая о том же, о чём думал сейчас Сонхун — о том, что между ними сломалось, и о том, можно ли это починить.       После ужина Сонхун помыл посуду, стараясь не шуметь. Тэо появился на кухне, когда он вытирал руки полотенцем — котёнок потёрся о его ноги, мурлыча так громко, что это было слышно даже через закрытую дверь комнаты. Сонхун наклонился и почесал его за ухом.       — Привет, парень, — прошептал он. — Скучал по мне?       Тэо ответил ещё более громким мурлыканьем и попытался запрыгнуть ему на руки. Сонхун подхватил его, чувствуя тепло пушистого тела и вибрацию довольного урчания.       — Думаешь, он простит меня? — прошептал он коту в ухо.       Тэо лизнул его в нос шершавым языком, что Сонхун решил принять за утвердительный ответ.       Постояв с котом на руках ещё несколько минут, он осторожно опустил его на пол и направился к коридору. Дверь в их общую спальню действительно была приоткрыта — впервые за неделю. Обычно Джеюн плотно закрывал её на ночь, и Сонхун понимал почему. В закрытом пространстве проще контролировать уровень тревоги, проще почувствовать себя в безопасности. Открытая дверь была жестом доверия, маленьким актом веры в то, что между ними всё ещё что-то есть.       Сонхун осторожно заглянул в комнату. В мягком свете ночника, который они всегда оставляли включённым он видел силуэт Джеюна под одеялом. Тот лежал на боку, лицом к двери, и Сонхун мог разглядеть мирное выражение его лица. Джеюн спал глубоко, равномерно дыша, и на его лице не было следов того напряжения, которое он носил наяву последние недели.       Во сне Джеюн выглядел моложе — почти как тот четырнадцатилетний парень, в которого Сонхун влюбился в школе. Волосы растрепались и падали на лоб, губы были слегка приоткрыты, а длинные ресницы отбрасывали мягкие тени на щёки. Красивый, даже после всего, через что они прошли.       Сонхун тихо вошёл в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Одеяло сползло с плеча Джеюна, и Сонхун осторожно поправил его, укрывая спящего. Джеюн пошевелился во сне, тихо пробормотал что-то невнятное, но интонация была спокойной. Значит, не кошмар. Это было хорошо.       Постояв ещё несколько минут рядом с кроватью, Сонхун тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь, но не до конца — оставив ту же щель, что была, когда он пришёл. Джеюн оставил её открытой не случайно, и Сонхун не хотел разрушать этот хрупкий жест примирения.       В гостиной его ждал диван, застеленный знакомым пледом и подушкой с их кровати. Сонхун переоделся в пижаму, почистил зубы и лёг на диван, укрывшись пледом. Плед пах их общим кондиционером для белья — запахом дома, запахом их совместной жизни до ссоры. Он закрыл глаза и попытался заснуть, но мысли продолжали крутиться в голове.       За стеной тихо сопел Джеюн. Где-то в квартире ходил Тэо — слышались мягкие звуки его лап по линолеуму. На улице изредка проезжали машины, их фары на секунду освещали потолок гостиной через неплотно задвинутые шторы. Обычные звуки обычной ночи в обычном японском городе, где не было заражённых, не было смерти на каждом углу, не было необходимости постоянно прислушиваться к каждому шороху.       Но сон всё равно не шёл. Может быть, из-за кофе у Рики, — тот действительно варил его слишком крепко — а может быть, из-за всего, что произошло за вечер. Слишком много эмоций, слишком много важных разговоров, слишком много надежды на то, что завтра будет лучше, чем сегодня.       Сонхун повернулся на бок, устраиваясь поудобнее. Диван был не самым комфортным местом для сна — слишком короткий для его роста, с пружинами, которые чувствовались даже через матрас, но за неделю он успел к нему привыкнуть. Привыкнуть к засыпанию под звук телевизора в соседней квартире, к свету фонарей с улицы, к ощущению изгнания из собственной спальни.       Но сегодня это изгнание не казалось таким окончательным. Дверь была открыта. На плите было рагу. На столе лежала записка, в которой не было ни обвинений, ни упрёков — только готовность попробовать ещё раз. Завтра утром, может быть, они смогут поговорить. По-настоящему поговорить, не через закрытую дверь, не через записки, а глядя друг другу в глаза.       Мысль об этом разговоре была одновременно пугающей и обнадёживающей. Пугающей, потому что им предстояло сказать друг другу много болезненных вещей — о том, как они оба изменились, о том, что их отношения тоже изменились, о том, что любви может быть недостаточно для того, чтобы залечить все раны. Но обнадёживающей, потому что они оба, кажется, были готовы к этому разговору. Готовы признать свои ошибки, готовы выслушать друг друга, готовы попробовать найти новый способ быть вместе.       Сонхун потянулся за телефоном, лежавшим на полу рядом с диваном, и посмотрел на время. Половина одиннадцатого. Рики сейчас, наверное, уже спал — тем странным глубоким сном, который его одновременно пугал и облегчал.       А здесь, в их маленькой квартире, два человека пытались склеить обратно то, что разбилось от тяжести их общих травм. Медленно, осторожно, не зная, получится ли, но пытаясь.       Сонхун положил телефон обратно и закрыл глаза. За стеной Джеюн повернулся во сне, пружины кровати тихо скрипнули. Тэо запрыгнул на подоконник — его силуэт мелькнул в отблеске уличного фонаря. Где-то далеко гудел последний поезд, увозящий домой опоздавших работников и студентов.       Звуки жизни. Звуки надежды. Звуки завтрашнего дня, который, может быть, будет лучше сегодняшнего.

***

      Утром Сонхун проснулся от звука шагов на кухне и тихого позвякивания посуды. Он лежал на диване, укутанный пледом, и несколько секунд не мог понять, где находится. Но потом запах кофе и жареных яиц напомнил ему о вчерашнем вечере, о записке у плиты, о приоткрытой двери спальни.       Сонхун осторожно поднялся с дивана, размяв затёкшую шею. Диван действительно был слишком коротким для его роста, но сейчас это казалось мелочью. Он сложил плед, взбил подушку и направился в ванную, стараясь не шуметь. В зеркале на него смотрело помятое после сна лицо с отпечатком складки от наволочки на щеке — он выглядел как человек, который долго не высыпался, но впервые за неделю не чувствовал этой свинцовой усталости в теле.       Когда он вышел из ванной, Джеюн уже сидел за их маленьким кухонным столом с чашкой кофе в руках. Перед ним стояла вторая чашка — для Сонхуна. На столе дымились две тарелки с яичницей, тостами и нарезанными помидорами. Обычный завтрак, какие у них были до ссоры, до недели молчания и отдельного сна.       — Доброе утро, — сказал Джеюн, не поднимая глаз от чашки. Его голос звучал осторожно, почти застенчиво, как будто он не был уверен, что имеет право первым заговорить.       — Доброе утро, — ответил Сонхун, садясь напротив.       Кофе был горячим и крепким, точно таким, как он любил. Джеюн помнил. За все месяцы попыток построить новую жизнь на обломках старой, Джеюн всё ещё помнил, как Сонхун любит кофе.       Они ели молча, но это было не то неловкое молчание последних недель, полное невысказанных обвинений и подавленной боли. Это было тихое, почти мирное молчание людей, которые просто завтракают вместе утром четверга в маленькой квартире, где за окном начинает светать, а на плите остывает пустая сковорода.       — Рагу было очень вкусным, — наконец сказал Сонхун, доедая последний кусочек тоста. — Спасибо.       Джеюн кивнул и уголки его губ слегка дрогнули — не совсем улыбка, но что-то похожее на неё.       — Я помню, что ты любишь его после трудных дней, — сказал он тихо. — А вчера был трудный день.       — Да, — согласился Сонхун. — Но он закончился хорошо.       После завтрака они собирались на работу в привычной суете — Джеюн складывал ланч в пластиковый контейнер, Сонхун искал бейдж, который всегда куда-то пропадал. Тэо сидел на подоконнике и наблюдал за их движениями, изредка мяукая, когда кто-то из них проходил мимо слишком быстро.       У порога они остановились, натягивая ботинки. Сонхун уже протянул руку к ручке двери, когда почувствовал прикосновение к плечу. Джеюн стоял рядом, выглядя неуверенно, но решительно.       — Можно? — спросил он, и Сонхун кивнул, не до конца понимая, о чём речь.       Джеюн обнял его — осторожно, почти робко, как будто боялся, что Сонхун оттолкнёт его или напряжётся. Но Сонхун не напрягся. Он обнял в ответ, утыкаясь носом в знакомые волосы, вдыхая запах шампуня и кондиционера для белья. Ещё недавно, всего пару недель назад, такие объятия были обычным делом. Сейчас они ощущались как маленькое чудо.       — Хорошего дня на работе, — прошептал Джеюн ему в ухо, а потом, прежде чем Сонхун успел ответить, быстро поцеловал его в щёку. Лёгкий, почти невесомый поцелуй, но от него по телу разлилось тепло.       — И тебе, — ответил Сонхун, когда Джеюн отстранился. — Увидимся вечером.       Они вышли из дома вместе и разошлись на перекрёстке — Джеюн свернул направо, к ресторану, а Сонхун пошёл прямо, к супермаркету. Обычное утро, каких у них не было целую неделю.       На работе Сонхун был рассеянным. Он пробивал товары на кассе и отвечал на вопросы покупателей автоматически, а мысли его возвращались к утреннему завтраку, к осторожному объятию у двери, к поцелую в щёку. Не так давно всё это было привычным, само собой разумеющимся. Теперь каждый жест казался драгоценным.       Ёсида-сан, пожилая покупательница, которая приходила каждый четверг за молоком и хлебом, улыбнулась ему, расплачиваясь за покупки.       — Вы сегодня выглядите счастливее, чем обычно, — сказала она. — Что-то хорошее случилось?       Сонхун задумался. Что хорошего случилось? Они с Джеюном всё ещё не говорили о своих отношениях. Всё ещё не обсуждали то, что произошло неделю назад, ту ссору, которая разбила их мирную жизнь на осколки. Всё ещё спали в разных комнатах. Но что-то изменилось. Что-то начало заживать.       — Да, — ответил он, протягивая ей сдачу. — Кое-что хорошее.       Пятница прошла спокойно. Джеюн снова приготовил завтрак, они снова поели вместе, снова обнялись у двери перед уходом на работу. На этот раз поцелуй был не в щёку, а в губы — короткий, осторожный, но настоящий. Сонхун весь день ходил с улыбкой, которую не мог сдержать.       Вечером они вместе смотрели телевизор, сидя на диване. Не обнимаясь, не прижимаясь друг к другу, — ещё слишком рано для такой близости — но рядом. Джеюн комментировал дурацкую мелодраму, которую показывали по японскому телевидению, а Сонхун смеялся над его замечаниями. Тэо лежал у них в ногах, довольно мурлыча.       Суббота была их общим выходным. Обычно в такие дни они ходили в небольшой парк рядом с домом или за покупками в торговый центр, но больших скоплений людей они всё ещё избегали. Слишком много шума, слишком много движения — это напоминало о том времени, когда толпа могла означать опасность, когда нужно было всегда знать, где ближайший выход.       Вместо этого они остались дома. Джеюн читал книгу, — японский учебник — а Сонхун играл с Тэо в гостиной. Котёнок гонялся за привязанной к палочке ниткой с таким энтузиазмом, что это было почти смешно. Тэо был неотъемлемой частью их новой жизни — пушистым доказательством того, что они могут позволить себе заботиться о ком-то ещё.       — Хочешь прогуляться? — спросил Джеюн ближе к вечеру, отложив учебник. — Только по окрестностям. Недалеко.       Они гуляли по тихим улочкам их района, держась на почтительном расстоянии друг от друга, но всё же вместе. Джеюн показал ему небольшой храм, который обнаружил по дороге на работу, а Сонхун — магазинчик с корейскими продуктами, о котором узнал от коллеги.       — Может, в следующий раз зайдём туда, — сказал Джеюн, разглядывая витрину с знакомыми упаковками рамёна и кимчи. — Купим что-нибудь из дома.       Дом. Он сказал «дом», имея в виду Корею, но Сонхун подумал об их маленькой квартире, о Тэо на подоконнике, о запахе кофе по утрам. Может быть, дом — это не место, а люди, с которыми ты просыпаешься каждое утро.       Воскресенье началось с дождя. Не сильного ливня, а мелкой моросящей мороси, которая превращала мир за окном в размытую акварель. Джеюн стоял у окна с чашкой кофе в руках и смотрел на мокрые крыши соседних домов.       — Не люблю такую погоду, — сказал он, когда Сонхун подошёл к нему. — Напоминает о… тех временах.       Сонхун понимал. Дождь был проблемой тогда. Он заглушал звуки, мешал видеть, делал и без того опасный мир ещё более непредсказуемым. Они научились бояться дождя так же, как темноты и толпы.       — Но мы здесь, — сказал Сонхун, осторожно коснувшись плеча Джеюна. — В безопасности и в тепле.       Джеюн кивнул, но не отошёл от окна.       — Знаю. Просто… иногда трудно поверить, что всё это реально. Что мы действительно выжили, действительно добрались сюда, действительно можем позволить себе обычную жизнь.       — А что, если позволим себе поверить? — спросил Сонхун. — Хотя бы сегодня. Один день без страха, что всё рухнет.       Джеюн повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то мягкое и уязвимое.       — Можно попробовать, — сказал он.       Они провели день дома, делая обычные, почти скучные вещи. Сонхун готовил обед, Джеюн чинил подтекающий кран в ванной. Они смотрели фильм по телевизору, делились попкорном из одной миски. Джеюн даже позволил себе задремать, прислонившись к плечу Сонхуна, и не вздрагивал от каждого звука за окном.       Обычный воскресный день. Может быть, самый обычный за целый год.       Понедельник принёс новую рабочую неделю. Утренний ритуал уже стал привычным — завтрак вместе, объятие у двери, поцелуй на прощание. Джеюн уходил на работу с улыбкой, а Сонхун провожал его взглядом, пока тот не скрывался за поворотом.       На работе было спокойно. Понедельники всегда были тихими — люди ещё не оправились от выходных, покупали только самое необходимое. Сонхун успевал думать между покупателями, и мысли его возвращались к Джеюну. К тому, как тот улыбался за завтраком. К тому, как осторожно целовал его каждое утро, словно всё ещё боялся, что Сонхун может исчезнуть.       Они не говорили о том, что происходит между ними. Не обсуждали, означают ли эти поцелуи и объятия, что они снова вместе, или это просто шаги к примирению. Может быть, это было к лучшему. Слова могли разрушить хрупкое равновесие, которое они начали находить.       Вторник, среда, четверг — дни сливались в привычный ритм. Работа, дом, обеды и ужины вместе, вечера у телевизора. Джеюн всё ещё спал в спальне, а Сонхун на диване, но дверь между комнатами больше не закрывалась наглухо. Иногда ночью Сонхун слышал, как Джеюн ворочается во сне, и это было странно утешительно — знать, что он рядом, что если что-то случится, Сонхун услышит и сможет помочь.       В пятницу вечером пошёл дождь. Сначала лёгкий, но к ночи он усилился, и к утру субботы за окном была настоящая стена воды. Джеюн стоял у окна и хмуро смотрел на мокрую улицу.       — Надеюсь, к понедельнику закончится, — сказал он. — Не хочется идти на работу в такую погоду.       — А зонт? — спросил Сонхун.       — Сломался на прошлой неделе. Всё собираюсь купить новый, но забываю.       Сонхун мысленно сделал себе заметку — купить зонт. Может быть, два зонта, на всякий случай.       Суббота прошла дома, за книгами и фильмами. Дождь барабанил по окнам, Тэо сидел на подоконнике и зачарованно следил за каплями, стекающими по стеклу. Джеюн читал ту же книгу по японскому языку, время от времени бормоча что-то под нос, отрабатывая произношение.       — Как успехи? — спросил Сонхун.       — Медленно, но есть прогресс, — ответил Джеюн. — Хочу свободнее говорить с коллегами. Пока приходится объясняться в основном жестами.       — А повар? Тот, который всегда кричит? Он говорит по-английски?       Джеюн помрачнел.       — Да, говорит. Но предпочитает кричать на японском. Наверное, так эмоциональнее.       Сонхун нахмурился. За месяцы работы в ресторане Джеюн не раз рассказывал о поваре — Ямада, мужчине средних лет, который считал крик лучшим способом мотивации персонала. Сонхун не любил эти истории, но понимал, что работу найти нелегко, особенно без знания языка и с их статусом беженцев.       Воскресенье дождь наконец прекратился, но тучи всё ещё висели низко, угрожая новыми ливнями. Джеюн с утра был немного напряжён — завтра снова на работу, снова кухня ресторана с её жарой, паром и постоянным стрессом.       — Всё будет хорошо, — сказал Сонхун, обнимая его у двери в понедельник утром. — А если что — звони. Думаю, я смогу отлучиться с работы.       Джеюн кивнул, но в его глазах читалась тревога. За окном снова начинал накрапывать дождь.       — Зонт, — напомнил Сонхун. — Не забудь купить.       — Куплю, — пообещал Джеюн и поцеловал его на прощание.       Понедельник в супермаркете тянулся бесконечно. На улице лил дождь, покупателей было мало, и время словно остановилось. Сонхун то и дело поглядывал на часы, думая о Джеюне: «Надеюсь, он не промок по дороге на работу. Надеюсь, повар сегодня в хорошем настроении. Надеюсь, всё идёт нормально.»       К концу рабочего дня дождь превратился в настоящий ливень. Сонхун стоял у входа в супермаркет, натягивая капюшон и готовясь к забегу до дома, когда вспомнил о Джеюне. Тот, скорее всего, до сих пор не купил зонт. А ресторан, где он работал, находился в двадцати минутах ходьбы от дома.       Не раздумывая, Сонхун купил зонт в супермаркете и направился к ресторану. Он мог бы позвонить, предупредить, что идёт, но решил сделать сюрприз. Джеюн закончит работу, выйдет на улицу, а там его будет ждать Сонхун. Может быть, они дойдут до дома вместе, прижавшись друг к другу под одним зонтом, как влюблённые в романтических фильмах.       Ресторан находился на оживлённой улице, полной небольших кафе и закусочных. Сонхун никогда не заходил внутрь — Джеюн говорил, что персоналу не разрешают приводить друзей и родственников на рабочее место. Но он часто проходил мимо и всегда замедлял шаг, пытаясь заглянуть в окна, увидеть Джеюна за работой.       Сейчас он остановился у входа, складывая зонт и стряхивая с куртки капли дождя. В ресторане было многолюдно — ужин в самом разгаре, официанты сновали между столиками, на кухне явно царила обычная вечерняя суета. Сонхун подошёл к стойке администратора, молодой девушке с усталым лицом.       — Извините, — сказал он, — я пришёл за Джейком. Он работает на кухне, посудомойщик.       Девушка нахмурилась, будто не понимая половины слов.       — Ах, Джейк-кун! — просветлела девушка спустя несколько секунд. — Сейчас, минуточку.       Она скрылась за дверью, ведущей на кухню, и Сонхун остался ждать у стойки. Из глубины ресторана доносились звуки кухни — шипение сковородок, стук ножей по разделочным доскам, голоса поваров. И над всем этим — громкий, раздражённый крик на японском языке.       Сонхун нахмурился. Голос был знаком — Джеюн иногда имитировал интонации своего начальника, рассказывая о рабочих днях. Но сейчас в этом крике было что-то особенно злое, почти ярость.       Девушка-администратор так и не вернулась. Сонхун подождал ещё несколько минут, а потом решил зайти на кухню сам. В конце концов, он просто заберёт Джеюна и они уйдут. Ничего страшного.       Он прошёл через зал, стараясь не мешать официантам, и толкнул дверь на кухню. Внутри был ад — жар от плит, пар от кастрюль, запахи жареного мяса и специй. Повара работали в бешеном ритме, не обращая на него внимания.       И тут Сонхун увидел его.       Джеюн стоял у раковины, по локоть в мыльной воде, и мыл горы грязной посуды. Перед ним возвышался мужчина лет сорока в поварском колпаке — широкоплечий, с красным от жара и злости лицом. Он кричал на Джеюна, размахивая руками, тыкая пальцем в лицо. Джеюн стоял, опустив голову, и молча выслушивал поток японской брани.       А потом повар замахнулся и ударил его.       Не сильно, скорее шлепок, чем удар, но Сонхун увидел, как Джеюн дёрнулся, как его плечи съёжились от боли и унижения. Повар продолжал кричать, и другие работники кухни делали вид, что ничего не происходит, сосредоточенно занимаясь своими делами.       Что-то взорвалось в груди Сонхуна. Может быть, это была ярость. Может быть, защитный инстинкт, который год назад помог им выжить в аду апокалипсиса. А может быть, просто любовь — слепая, бессмысленная любовь к человеку, которого обижали на его глазах.       Он сделал шаг вперёд, не думая о последствиях, не думая о том, что может потерять работу или навлечь неприятности на Джеюна. В этот момент существовал только повар, который смел поднять руку на человека, которого Сонхун любил больше всего на свете.       — Эй! — крикнул он, и весь шум кухни на секунду стих.       Повар обернулся, удивлённо уставившись на высокого парня в мокрой куртке, который смотрел на него с таким выражением лица, словно готов был разорвать его на части голыми руками.       А Джеюн поднял голову и увидел Сонхуна. В его глазах мелькнули удивление, благодарность и ужас одновременно.       — Сонхун, нет, — прошептал он. — Не надо.       Но было уже поздно. Сонхун сделал ещё один шаг вперёд, и повар инстинктивно попятился. В глазах Сонхуна было что-то такое, что заставило опытного кухонного тирана на секунду забыть о своём превосходстве. Это была ярость человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться живых.       — Убирайся отсюда немедленно! — закричал Ямада, быстро оправившись от первого испуга. — Тебе нельзя здесь находиться! Охрана!       Но Сонхун не двигался с места, глядя на него с таким выражением, которое заставило нескольких поваров отложить ножи и напрячься. В воздухе повисло напряжение, готовое взорваться в любую секунду.       — Сонхун, пожалуйста, — голос Джеюна прозвучал тише шёпота, но Сонхун услышал. — Пойдём домой. Просто пойдём домой.       Только тогда Сонхун оторвал взгляд от Ямады и посмотрел на Джеюна. Тот стоял, сжавшись в комок, с красным пятном на левой щеке там, где его ударили. В его глазах читалась мольба — не о защите, а о том, чтобы Сонхун не делал ничего, что может навредить им обоим.       Повар, видимо, понял суть происходящего даже без перевода. Он что-то проворчал по-японски, размахивая руками, но уже не так агрессивно. В его голосе читалось раздражение, но не ярость. Наверное, он понял, что зашёл слишком далеко.       Джеюн начал что-то тараторить по-японски, наверняка извиняясь, но Сонхун остановил его, сжав плечо.       — Собирай вещи, — сказал он. — Мы идём домой.       В раздевалке Джеюн молча переодевался, стараясь не встречаться с Сонхуном взглядом. Его движения были резкими, нервными. Он дважды уронил куртку, прежде чем сумел её надеть, и никак не мог справиться с молнией.       — Дай я, — предложил Сонхун, но Джеюн мотнул головой.       — Сам справлюсь.       Дождь на улице не прекращался. Сонхун раскрыл зонт и попытался накрыть им обоих, но Джеюн держался на расстоянии, словно боялся прикосновений. Они шли домой молча, и только звук их шагов по мокрому асфальту нарушал тишину дождливого вечера.       Сонхун чувствовал, как напряжение исходит от Джеюна волнами. Тот шёл рядом, но казалось, что он находится где-то очень далеко, заперт в своих мыслях и переживаниях. Несколько раз Сонхун начинал что-то говорить, но каждый раз замолкал, не найдя правильных слов.       Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Что этот ублюдок больше не тронет его? Что завтра они найдут ему новую работу? Все эти слова казались пустыми и неуместными. Джеюн был унижен на глазах коллег, и Сонхун знал, что такие раны заживают очень долго.       У подъезда Джеюн замешкался, роясь в карманах в поисках ключей. Руки у него дрожали, и ключи никак не хотели попадать в замочную скважину.       — Блять, — прошипел он, когда ключ снова соскользнул. — Блять, блять, блять.       — Джейк…       — Я могу сам! — рявкнул Джеюн, и в его голосе прорезались нотки истерики. — Я не ребёнок, я могу открыть чёртову дверь!       Сонхун отступил, подняв руки в примирительном жесте. Он видел, что Джеюн на пределе, что любое неосторожное слово может стать спичкой в пороховой бочке. Лучше дать ему время успокоиться.       Наконец ключ попал в замок, и они поднялись на этаж. В квартире было тепло и тихо, только Тэо встретил их у двери, недовольно мяукая из-за того, что его ужин задерживается.       Джеюн скинул мокрую обувь у порога и прошёл прямо на кухню, не снимая куртки. Сонхун остался в прихожей, складывая зонт и не зная, следовать ли за ним. Тэо вновь мяукнул в знак приветствия, но словно почувствовал напряжение в воздухе и не стал тереться о ноги, как обычно.       С кухни не доносилось ни звука. Сонхун разулся, повесил куртку на крючок и медленно прошёл по коридору. Джеюн стоял спиной к двери, опершись руками о столешницу. Его плечи мелко дрожали.       — Джейк?       — Ты не должен был этого делать, — сказал Джеюн, не поворачиваясь. Его голос звучал странно, будто он с трудом контролировал дыхание. — Ты не должен был туда приходить.       — Он ударил тебя.       — Я знаю! — Джеюн резко обернулся, и Сонхун увидел, что пятно на его щеке стало ещё краснее. — Думаешь, я не заметил? Думаешь, мне понравилось?       — Тогда почему ты сердишься на меня?       — Потому что теперь у меня нет работы! — Джеюн сорвался на крик, а потом, словно испугавшись собственного голоса, понизил тон до шёпота. — Теперь у меня нет работы, а тебе могли предъявить обвинения в нападении. Ты видел, как ты на него смотрел? Все видели. Если бы ты его тронул…       — Он не имел права, — сказал Сонхун. — Никто не имеет права поднимать на тебя руку.       — В том мире — да, не имел права, — Джеюн прислонился спиной к столешнице, и Сонхун с ужасом увидел, как по его лицу катятся слёзы. — Но мы больше не в том мире, Сонхун. Мы здесь. Мы беженцы, которые не говорят на языке, у нас нет денег, нет связей, нет ничего. А работу найти… знаешь, сколько времени у меня ушло на то, чтобы найти эту чёртову работу?       Слёзы текли всё сильнее, а Джеюн злился на них, яростно вытирая лицо тыльной стороной ладони.       — Два месяца, — продолжил он. — Два чёртовых месяца я ходил по всем ресторанам в районе. Знаешь, на сколько собеседований меня даже не взяли, как только услышали мой акцент? А теперь… теперь что? Как я объясню следующему работодателю, почему меня уволили? Что скажу — мой парень пришёл на кухню и едва не подрался с поваром?       — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Сонхун, делая шаг вперёд. — Я помогу. Мы найдём…       — Не подходи! — Джеюн вскинул руки, останавливая его. — Не подходи ко мне сейчас. Я… мне нужно… я не могу…       Он сполз по стенке вниз, прижав ладони к лицу. Плечи его тряслись от рыданий, которые он пытался подавить. Сонхун смотрел на него и чувствовал, как что-то разрывается у него в груди.       Сначала всхлипы были тихими, почти беззвучными, но постепенно они переросли в рыдания — отчаянные, надрывные, такие, которые идут из самых глубин души. Всё, что он копил в себе за эти недели — унижения на работе, страх за их будущее, память о родном доме, который больше не существовал, — вылилось наружу.       Сонхун стоял рядом, не зная, что делать. Обнять? Джеюн мог оттолкнуть его. Сказать что-то? Любые слова могли показаться неуместными. Поэтому он просто ждал, готовый поймать Джеюна, если тот упадёт, готовый сделать всё, что потребуется.       Постепенно плач стал затихать, но дыхание Джеюна оставалось рваным, прерывистым.       — Джейк? — Сонхун опустился на колени рядом с ним. — Что с тобой?       — Не могу… — прошептал Джеюн между судорожными вдохами. — Не могу дышать… слишком громко…       Сонхун прислушался и понял. Дождь за окном усилился, превратившись в настоящий ливень. Звук капель о стекло слился в сплошной белый шум, который заполнил всю кухню. А для них, для тех, кто год назад научился выживать в тишине, кто привык прислушиваться к каждому звуку за стеной, любой громкий шум был сигналом опасности.       — Всё хорошо, — сказал Сонхун, протягивая руку к Джеюну, но тот отшатнулся.       — Нет, не хорошо! — голос Джеюна был высоким, паническим. — Слишком громко! Они услышат! Они придут, если будет так громко!       Сонхун понял. Джеюн больше не был здесь, в их безопасной кухне в Кобе. Он был где-то в разрушенном Сеуле, где дождь заглушал звуки приближающихся мертвецов, где любой шум мог стать последним.       — Джейк, послушай меня, — сказал Сонхун мягко, стараясь не делать резких движений. — Мы в Японии. Мы дома. Мы в безопасности.       — Нет, нет, нет… — Джеюн покачал головой, прижимая ладони к ушам. — Слишком громко, нужно быть тише…       Сонхун вспомнил. Наушники. У Джеюна были наушники — старые, потрёпанные, но работающие. Единственная вещь из прошлой жизни, которую он сумел сохранить. Белые беспроводные наушники, которые ему подарили родители на восемнадцатилетие, за год до начала кошмара. Джеюн берёг их как зеницу ока, хотя один почти не работал, а зарядка держалась от силы пару часов.       Сонхун выбежал из кухни и метнулся в спальню. Наушники лежали на тумбочке рядом с кроватью, аккуратно сложенные в потрёпанный чехол. Сонхун схватил их и бросился обратно.       Джеюн всё ещё сидел на полу, раскачиваясь взад-вперёд и что-то бормоча под нос. Дыхание его стало ещё более прерывистым.       — Вот, — Сонхун протянул ему наушники. — Надевай.       Джеюн поднял голову. Глаза его были красными от слёз, но взгляд стал более осмысленным.       — Они почти разряжены, — прошептал он.       — Ничего. Надевай.       Джеюн взял наушники дрожащими руками, включил их и вставил в уши. На секунду его лицо исказилось от разочарования — правый наушник опять работал вполсилы.       — Сломались, — сказал он обречённо.       — Не важно, — Сонхун осторожно опустился рядом с ним на пол. — Просто слушай музыку.       Джеюн нашёл в телефоне плейлист и включил первую попавшуюся песню. Это была какая-то старая баллада, медленная и тихая. Звук дождя не исчез совсем, но приглушился, смешавшись с мелодией.       Постепенно дыхание Джеюна начало выравниваться. Он всё ещё дрожал, но уже не хватал воздух ртом, как рыба на суше. Сонхун сидел рядом, не решаясь дотронуться до него, но готовый в любую секунду поймать, если тот упадёт.       — Лучше? — спросил он через несколько минут.       Джеюн кивнул, не открывая глаз. Слёзы всё ещё текли по его лицу, но медленно, без той отчаянной судорожности.       Музыка в наушниках играла уже несколько минут, когда Джеюн наконец открыл глаза. Дождь за окном всё ещё барабанил по стеклу, но теперь этот звук казался далёким и приглушённым. Сонхун сидел рядом на полу, прислонившись спиной к кухонному шкафу, и терпеливо ждал.       — Мне страшно, — признался Джеюн, снимая один наушник. — Не из-за работы или денег. Мне страшно, что… что мы больше не сможем быть теми, кем были раньше.       — О чём ты говоришь?       Джеюн замолчал, будто собираясь с духом. За окном дождь по-прежнему барабанил по стеклу, но теперь этот звук казался не угрожающим, а успокаивающим.       — Три недели назад, — наконец сказал он, — когда мы поссорились…       Сонхун похолодел. Он помнил то утро до болезненных подробностей — как они кричали друг на друга из-за ситуации с Рики, как Джеюн сказал что-то особенно злое, и как рука сама поднялась и опустилась, оставив красный след на его щеке. Сонхун сразу же ужаснулся тому, что сделал, но было уже поздно.       — Я не хотел, — прошептал он. — Клянусь, я не хотел. Это было… я не знаю, что на меня нашло.       — Я знаю, что не хотел, — сказал Джеюн. — И я знаю, что ты жалеешь. Но с тех пор… с тех пор что-то изменилось. Я боюсь, что мы больше не сможем доверять друг другу так, как раньше.       — Ты не доверяешь мне?       — Хочу доверять, — Джеюн сжал его руку сильнее. — Очень хочу. Но каждый раз, когда ты повышаешь голос, каждый раз, когда делаешь резкое движение… я вздрагиваю. И ненавижу себя за это, потому что знаю, что ты не причинишь мне вреда. Но тело помнит.       Сонхун закрыл глаза, чувствуя, как вина разъедает его изнутри. Он знал, что Джеюн говорит правду. В последние недели тот действительно вёл себя осторожнее, держался на расстоянии, инстинктивно отшатывался от резких движений.       — Что мне нужно сделать? — спросил он. — Скажи, что мне нужно сделать, чтобы исправить это.       — Не знаю, — честно ответил Джеюн. — Я правда не знаю. Может быть, время. Может быть… может быть, нам стоит попробовать начать сначала. Вспомнить, какими мы были до всего этого кошмара.       — А какими мы были?       Джеюн задумался, разглядывая переплетённые пальцы.       — Честно? Не помню, — сказал он наконец. — Помню, что мы были счастливы. Помню, что я ловил твои взгляды, волновался, оставаясь с тобой наедине, засыпал с мыслями о тебе. А сейчас…       — Сейчас что?       — Сейчас я не знаю, что чувствую, — голос Джеюна дрожал. — Мы всё время вместе. Спим в одной кровати, едим за одним столом, я знаю все твои привычки наизусть. Но это не близость, это… привычка. Бытовуха.       Сонхун молчал, переваривая его слова. Он понимал, о чём говорит Джеюн. Пять лет они испытывали чувства друг к другу, но встречаться начали только в период апокалипсиса, когда эмоции зашкаливали, а каждый день мог стать последним. Тогда казалось, что их любовь способна пережить всё.       Но потом пришла обычная жизнь — работа, быт, ежедневная рутина. И где-то в этой рутине потерялось то, что делало их особенными.       — Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.       — Не знаю, — прошептал Джеюн, и слёзы снова навернулись на его глаза. — Вот что самое страшное — я не знаю. Когда я смотрю на тебя, я не чувствую бабочек в животе. Когда ты обнимаешь меня, я не чувствую этого головокружения, как раньше. Может быть, это просто усталость. Может быть, мы оба слишком травмированы, чтобы чувствовать что-то, кроме потребности в безопасности. А может быть…       — Может быть, что?       — Может быть, я просто привык к тебе. Может быть, то, что я принимаю за любовь — это просто страх остаться одному.       Эти слова ударили Сонхуна сильнее любой пощёчины. Он отпустил руку Джеюна и откинулся назад, прислонившись спиной к кухонному шкафу.       — Понятно, — сказал он тихо.       — Нет, не понятно! — Джеюн развернулся к нему всем корпусом. — Ты не понимаешь. Я не хочу, чтобы это было правдой. Я хочу любить тебя так, как любил раньше. Хочу чувствовать то же самое, что чувствовал, когда мы только начали встречаться. Но я не знаю, как вернуть то, что мы потеряли.       — А что такое любовь, по-твоему? — спросил Сонхун через несколько секунд молчания.       — Что?       — Ты говоришь о бабочках в животе, о головокружении. А что, если это не любовь? Что, если это была просто влюблённость?       Джеюн нахмурился.       — А в чём разница?       — Влюблённость — это химия, — сказал Сонхун медленно, подбирая слова. — Это адреналин, это желание быть рядом постоянно, это невозможность думать ни о чём другом. А любовь… любовь — это когда ты готов стоять под дождём с зонтом, ожидая человека, который выйдет с работы. Это когда ты видишь, как его унижают, и готов порвать обидчика голыми руками. Это когда ты знаешь все его недостатки, но всё равно выбираешь его каждый день заново.       — Ты думаешь, я не выбираю тебя?       — Не знаю. А ты выбираешь?       Джеюн открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Он сидел, глядя на Сонхуна широко открытыми глазами, и Сонхун видел, как в них отражается внутренняя борьба.       — Я… — начал Джеюн и замолчал.       — В этом вся проблема, — сказал Сонхун грустно. — Ты не знаешь, выбираешь ли ты меня, или просто терпишь моё присутствие, потому что привык.       — Это не так!       — Тогда что?       — Я боюсь! — выпалил Джеюн. — Боюсь выбирать, потому что не уверен в своих чувствах. Боюсь любить тебя, потому что любовь причиняет боль. Боюсь доверять тебе, потому что ты можешь снова ударить меня. Боюсь остаться с тобой, потому что не знаю, смогу ли быть счастливым. И боюсь уйти, потому что без тебя я буду совсем один в этой чужой стране.       Слёзы снова потекли по его лицам, но на этот раз он не пытался их скрыть.       — Знаешь, что самое ужасное? — продолжил он сквозь слёзы. — Иногда я смотрю на тебя и думаю: а что, если я остаюсь не потому, что люблю, а просто потому, что боюсь? Что, если все эти месяцы я врал себе и тебе, убеждая, что между нами что-то есть?       — И что ты думаешь на этот счёт?       — Не знаю! — Джеюн всхлипнул. — Честно не знаю. Когда ты сегодня пришёл в ресторан, когда встал между мной и тем поваром… в тот момент я почувствовал что-то. Благодарность? Нежность? Любовь? Я не могу разобрать, что именно.       Сонхун протянул руку и осторожно коснулся его лица, стирая слёзы большим пальцем.       — Для меня любовь — это уважение, — сказал он тихо. — Это готовность принять человека таким, какой он есть, со всеми его страхами и сомнениями. Это желание защищать его, даже если он не просит о защите. Это готовность работать над отношениями, даже когда кажется, что проще сдаться.       — А если я не смогу полюбить тебя так, как ты заслуживаешь?       — Тогда мы расстанемся, — просто сказал Сонхун. — И это будет честно по отношению к нам обоим.       Джеюн вздрогнул, будто его ударили.       — Но я не хочу расставаться с тобой.       — Почему?       — Потому что… потому что…       Он замолчал, пытаясь найти слова. Сонхун терпеливо ждал, не торопя его.       — Потому что, несмотря на все мои сомнения, ты — единственный человек, рядом с которым я чувствую себя дома, — наконец сказал Джеюн. — Единственный, кто знает меня настоящего — не того весёлого парня, каким я притворяюсь на работе, не того сильного выжившего, каким пытаюсь казаться перед Джеем и Рики. Ты видел меня в самые худшие моменты моей жизни, и всё равно остался.       — Это не любовь, — мягко сказал Сонхун. — Это привязанность.       — А какая разница?       — Привязанность основана на страхе потерять. Любовь — на желании отдать.       Джеюн смотрел на него долго и пристально, будто видел впервые.       — Ты очень мудрый для двадцати лет, — сказал он наконец.       — Не мудрый. Просто честный.       Они сидели молча, слушая шум дождя. Тэо откуда-то появился и устроился рядом с ними, мурлыча и требуя внимания. Джеюн машинально погладил кота, не отрывая взгляда от лица Сонхуна.       Сонхун смотрел на него и чувствовал, как мир рушится. Не так, как рушился год назад — не огнём и кровью, а тихо, по кусочкам, как карточный домик от неосторожного движения.       — Дай мне один шанс, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. — Один-единственный шанс всё исправить.       — Как?       — Начнём сначала, — слова складывались сами собой, будто он уже давно об этом думал. — Давай представим, что мы впервые встретились. Что у нас не было этого кошмара, этих недель в чужих квартирах. Что мы просто… два человека, которые нравятся друг другу и хотят узнать друг друга получше.       Джеюн внимательно посмотрел на него.       — Ты имеешь в виду…?       — Свидания. Прогулки. Разговоры до утра. Всё то, чего у нас не было, — Сонхун помолчал, собираясь с духом. — Я хочу влюбиться в тебя заново, Джейк. И хочу, чтобы ты влюбился в меня. По-настоящему, не из привычки, не из страха одиночества. Потому что мы подходим друг другу.       — А если не подходим?       — Тогда узнаем это честно. И решим, что делать дальше.       Джеюн долго молчал, обдумывая предложение. На его лице сменялись выражения — сомнение, надежда, страх, снова сомнение.       — Это будет тяжело, — сказал он наконец. — Для нас обоих. Жить вместе и одновременно делать вид, что мы незнакомы… встречаться, как обычные пары, говорить обо всём, кроме того, что мы уже знаем друг о друге наизусть…       — Но стоит попробовать?       — Да, — Джеюн кивнул, и впервые за весь вечер на его лице появилась настоящая улыбка. — Да, стоит попробовать.       Они сидели на кухонном полу и смотрели друг на друга, будто впервые. В воздухе висело что-то новое — не влюблённость, но возможность влюблённости. Не любовь, но шанс её найти.       И тут зазвонил телефон Сонхуна.       Рингтон прорезал тишину кухни резко и неожиданно. Сонхун нащупал телефон в кармане и посмотрел на экран — звонил Рики.       — Извини, — сказал он Джеюну. — Наверное, что-то случилось.       Но когда он ответил, трубку долго никто не брал. Слышались какие-то звуки — шум воды, всхлипы, что-то ещё неразборчивое.       — Рики? — позвал Сонхун. — Ты там?       В трубке слышались прерывистые всхлипы, шум льющейся воды и какие-то неразборчивые слова на японском. Сонхун узнал голос Рики, но он звучал совершенно разбитым, будто парень плакал уже несколько часов подряд.       — Рики, говори со мной, — Сонхун поднялся с пола, жестом показав Джеюну, что что-то не так. — Что происходит?       — Хун… — наконец прохрипел Рики сквозь слёзы. — Хисын… он звонил вам?       Сонхун нахмурился. Рики прекрасно знал, что Хисын не звонит никому из них.       — Нет, Рики, он не звонил, — сказал Сонхун, стараясь говорить максимально спокойно. — А что случилось? Почему ты плачешь?       — Я думал… я думал, может, он передумал, — голос Рики дрожал так сильно, что слова едва различимы. — Может, решил вернуться домой. К нам. Но он не звонил, да? Совсем не звонил?       — Не звонил, — подтвердил Сонхун, и сердце у него сжалось от отчаяния в голосе младшего.       — Он же не мог просто бросить нас. Он обещал, что будет рядом.       — Рики-       — Он мне обещал!       Голос Рики прервался на всхлипе, и в трубке снова послышался шум воды. Сонхун понял, что парень находится в ванной — наверное, сидит на полу под душем, как делал это в первые месяцы после апокалипсиса, когда кошмары становились невыносимыми.       — Рики, слушай меня, — Сонхун говорил медленно и чётко, стараясь достучаться сквозь истерику. — Ты дома? В своей квартире?       — Да… нет… я не знаю, — всхлипнул Рики. — Хун, если он всё-таки позвонит… если Хисын позвонит, скажи ему… скажи, что я очень скучал. Что скучаю каждый день. Что думаю о том, что бы я хотел ему рассказать.       — Рики…       — Много чего хотел бы сказать. «Спасибо» за то, что он меня оберегал и поддерживал, «прости» за то, что не я не делал того же. Хотел бы рассказать о кошмарах и обнять его, чтобы он потрепал меня по волосам и сказал что-то типа «Не парься — прорвёмся». Как… как раньше.       Сонхун махнул ладонью по лицу, чувствуя, как боль в голосе Рики отзывается в его собственной груди. Он посмотрел на Джеюна, встретив его встревоженный взгляд, и с ужасом ощутил стекающую по щеке слезу.       — Рики, ты где сейчас? — спросил он, стараясь не выдать тревогу в голосе. — Не вешай трубку, ладно? Давай поговорим. Скажи мне, где ты сейчас.       Но вместо ответа в трубке раздались короткие гудки. Рики отключился.       Сонхун опустил телефон и посмотрел на экран, будто надеясь, что звонок продолжается. Руки дрожали так сильно, что он едва мог удержать телефон.       — Что случилось? — Джеюн поднялся с пола, подойдя к нему вплотную. — Сонхун, что с Рики?       — Я не знаю, — Сонхун провёл рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями. — Он плакал, говорил о Хисыне. Звучал так, будто… будто готов на что-то решиться.       Джеюн побледнел.       — Я еду к нему, — решительно сказал Сонхун, направляясь к прихожей за курткой.       — Я с тобой, — Джеюн последовал за ним.       — Нет, — Сонхун обернулся, мягко, но твёрдо остановив его жестом. — Останься дома. У тебя и так был тяжёлый день.       — Это не обсуждается. Рики — мой друг тоже.       — Конечно, твой друг. Но сейчас тебе нужно отдохнуть, — Сонхун натянул куртку, проверяя карманы на наличие ключей и кошелька. — То, что произошло в ресторане сегодня…       — При чём тут ресторан? — перебил Джеюн, нахмурившись. — Рики нужна помощь.       Сонхун остановился у двери, рука замерла на ручке. За спиной он слышал встревоженное дыхание Джеюна, перед глазами стояло лицо Рики — то, каким он был год назад, когда они только добрались до Японии. Худой до изможденности, с потухшими глазами, цеплявшийся за любую возможность услышать хоть что-то о Хисыне.       — Джейк, — он обернулся, встречаясь взглядом с Джеюном. — Пожалуйста, доверься мне в этом. Рики сейчас не в том состоянии, чтобы видеть нас обоих. Ему нужен кто-то один, кто сможет его выслушать и не будет задавать лишних вопросов.       — А что, если с ним действительно что-то случится? — голос Джеюна дрожал. — Что, если мы опоздаем?       — Не опоздаем, — твёрдо сказал Сонхун, хотя сам не был в этом уверен. — Я позвоню тебе, как только доберусь до него. Обещаю.       Джеюн колебался, явно разрываясь между желанием помочь и пониманием того, что Сонхун прав. Наконец он кивнул.       — Хорошо. Но если через час я не получу от тебя известий…       — Получишь, — Сонхун быстро поцеловал его в лоб. — Жди звонка.       Дождь на улице не утихал. Сонхун побежал к остановке, чувствуя, как холодные капли забиваются за воротник куртки. В голове крутились обрывки телефонного разговора с Рики — этот надломленный голос, речь сквозь слёзы, шум воды.       «Скажи ему, что я очень скучал» — эти слова звучали как прощание.       Автобус, казалось, ехал целую вечность. Сонхун сидел, вцепившись в телефон, и каждые несколько минут набирал номер Рики, но тот не отвечал. За окном мелькали огни Кобе — этого города, который стал им домом не по выбору, а по необходимости. Города, где каждый из них пытался начать новую жизнь, забыв старую.       Но забыть не получалось. Особенно Рики.       Сонхун поднялся на третий этаж, но перед дверью уже стояли люди.       Пожилая женщина в домашнем халате и мужчина средних лет в мокрой рубашке выглядели встревоженными и раздражёнными одновременно. Женщина что-то быстро говорила по-японски, размахивая руками, а мужчина стучал в дверь кулаком с такой силой, будто собирался её снести.       — Простите, — Сонхун подошёл к ним, стараясь вспомнить японские слова. — Что случилось?       Женщина повернулась к нему, и он увидел, что она на грани истерики. Она заговорила быстро, показывая на дверь Рики, потом на пол, потом куда-то вниз, к их квартире.       — Медленнее, пожалуйста, — попросил Сонхун. — Я не очень хорошо говорю по-японски.       Мужчина оказался более терпеливым. Он заговорил медленно, по слогам:       — Он нас затапливает, — он показал на пол у двери Рики. — Наша квартира… потолок… много воды.       Только тогда Сонхун заметил то, что должен был увидеть сразу — под дверью Рики натекла целая лужа. Вода просачивалась через щель в полу и, судя по всему, стекала вниз, в квартиру соседей.       Сердце Сонхуна провалилось.       — Рики! — он бросился к двери, начав колотить в неё кулаками. — Рики, открой! Это Хун!       Соседи удивлённо посмотрели на него. Женщина что-то сказала мужчине, и тот кивнул.       — Вы… друг? — спросил мужчина.       — Да, друг, — кивнул Сонхун, не переставая стучать в дверь. — Рики, пожалуйста, ответь мне! Я знаю, что ты дома!       Но ответа не было. Только это мерное капанье, которое теперь слышалось отчётливее, и шум воды, доносившийся сквозь дверь.       Сонхун достал телефон и снова набрал номер Рики. В квартире зазвонил телефон — значит, тот был дома. Звонок прерывался, но никто не брал трубку.       — Рики! — Сонхун практически кричал теперь, лупя по двери всей ладонью. — Что с тобой происходит? Открывай немедленно!       Соседи переговаривались между собой по-японски. Сонхун различал отдельные слова: «полиция», «слесарь», «управляющий дома». Женщина куда-то звонила, видимо, вызывая помощь.       Но Сонхун не мог ждать. В голове у него крутились слова Рики из телефонного разговора: «Если он всё-таки позвонит… скажи ему…», — и этот надломленный голос, полный отчаяния и прощания.       — Рики, пожалуйста! — он колотил в дверь уже двумя кулаками сразу. — Я не уйду! Слышишь? Не уйду, пока ты не откроешь!       В ответ тишина. Только вода, вода и ещё раз вода.       Сонхун отступил на шаг и внимательно посмотрел на дверь. Обычный замок, ничего сверхъестественного. В фильмах герои всегда выбивали двери плечом, но Сонхун понимал, что это чушь — он только сломает себе плечо.       — Простите, — он повернулся к соседям. — Нож… кухонный нож… у вас есть?       Мужчина нахмурился, не понимая, но послушно исчез в лестничном пролёте, а через минуту вернулся с кухонным ножом и какой-то металлической проволокой.       — Я помогу, — сказал он, подходя к замку.       Но у Сонхуна уже не было терпения на деликатную работу с замком. Он взял нож и начал пытаться подцепить засов, работая проволокой как отвёрткой. Руки дрожали, металл скользил, но он упорно продолжал.       Сонхун вцепился в ручку двери обеими руками, чувствуя, как его собственные пальцы становятся влажными от пота. Металл был холодным, противным, и скользил в ладонях. Замок поддавался плохо: то ли слишком старый, то ли, наоборот, слишком крепкий для такого дома. Нож, зажатый между дверью и косяком, соскальзывал, а проволока гнулась, не принося никакой пользы.       Сзади слышались голоса соседей, но для Сонхуна они были как шум за стеклом — отдалённый и ненужный. Весь его мир сжался до этого куска металла, до этой двери, за которой был Рики. Там, где сейчас лилась вода. Где раздавались короткие гудки вместо ответа. Где тишина была страшнее любого крика.       — Рики! — крик сорвался с его горла, больше похожий на рёв, чем на голос. — Держись, слышишь?! Я иду!       Сонхун отступил на шаг, стиснув зубы. В кино всё выглядело просто: удар плечом — и дверь с треском распахивается. Но в реальности он понимал, что может только ушибиться и потерять драгоценные секунды. Он упёрся ногой в стену и толкнул дверь всем телом, чувствуя, как в груди вспыхивает боль, но дерево едва дрогнуло.       — Чёрт! — его дыхание сбилось, грудь жгло, будто он пробежал марафон. Он снова налёг на дверь, ударив её бедром и плечом, и только тогда раздался первый предательский скрип.       Сонхун почувствовал прилив ярости. В голове мелькнула мысль: «Ты не имеешь права сдаться. Не сейчас». Он отпрянул ещё раз и навалился всем весом, вложив в удар отчаяние и страх.       Дверь содрогнулась, в замке что-то лопнуло. Металл звякнул, и деревянное полотно наконец поддалось, распахнувшись внутрь. Сонхун едва не упал вперёд, но удержался, вцепившись в косяк.       Первое, что он почувствовал — запах. Сырой, удушливый, с примесью железа. Запах крови, смешанной с тёплой водой. От него передёрнуло, и сердце ухнуло куда-то в пятки.       Квартира встретила его полумраком. Свет в коридоре не горел, только тусклое мерцание из ванной выхватывало куски пространства. По линолеуму стекала вода, растекаясь лужами и пропитывая его кроссовки. Каждое движение отзывалось чавкающим звуком.       Он двинулся вперёд, осторожно, как будто боялся, что пол провалится у него под ногами. Вода становилась всё теплее, всё краснее. Он видел, как она капает из приоткрытой двери ванной, как тянет за собой тонкие розовые струйки, превращая их в мутные разводы.       Сонхун остановился у двери. Рука дрожала так сильно, что он едва смог коснуться ручки. Он понимал: за этой дверью — то, чего он больше всего боялся.       Он толкнул дверь и замер на пороге ванной, чувствуя, как сердце колотится в груди так, будто хочет вырваться наружу. Вода переливалась через край ванны, смешиваясь с алыми полосами, которые он сразу распознал — кровь. Его взгляд метнулся к телу Рики, дрожащему, но ещё держащемуся на грани сознания. Рики сидел на дне ванны, плечи дрожали, волосы прилипли к лицу, а руки были изрезаны в мясо, не оставляя живого места на светлой коже.       — Рики… — голос Сонхуна трясся, но он старался говорить спокойно, чтобы хоть как-то дотянуться до сознания младшего. — Слушай меня. Я здесь. Всё будет хорошо.       Рики приподнял голову, глаза были полны боли и слёз, сквозь которые пробивался страх и отчаяние.       — Хун… — тихо проговорил он, губы дрожали. — Прости, я… больше не мог… терпеть… — слова срывались, прерывались всхлипами.       Сонхун наклонился, осторожно взял его за руки, чувствуя, как ледяные пальцы Рики пытаются упереться в его ладони.       — Ты слышишь меня? — голос стал твёрже. — Держись, не засыпай. Я сейчас вызову скорую. Всё будет хорошо, я обещаю.       Рики издал слабый всхлип, сквозь который почти не слышно было слов.       — Хун… я… больше не могу… терпеть… Всё… это… — голос срывался. — Всё не будет… в порядке… Хисын…       Сонхун почувствовал, как сердце сжалось от страха. Он попытался улыбнуться, хотя ему самому было ужасно.       — Эй, эй, слушай, — он мягко погладил Рики по руке. — Я знаю, что страшно. Я тоже боюсь. Но ты ещё со мной, да? Ты слышишь мой голос. Мы справимся, обещаю.       Рики моргнул, едва открывая глаза, и кивнул слабым движением. Сонхун ухватился за это, как за спасательный круг. Он достал телефон и набрал номер скорой, держа одновременно вторую руку на плечах Рики, чтобы тот не упал.       Вопросы диспетчера — женщины, которая задавала их монотонно, будто вовсе не испытывая никакой жалости — сливались в один громкий белый шум, Сонхун отвечал на них односложно и с паузами, понимая, что для таких ситуаций его японский крайне никчёмный.       Сонхун осторожно наклонился к ванной, стараясь не наступить на лужу, растёкшуюся по линолеуму, и почувствовал, как холодная вода пробирается сквозь ткань его кроссовок, но на этот момент это было не важно. Главное — Рики. Его тело дрожало, плечи были сжаты, а руки сжались в кулаки, пытаясь хоть как-то остановить поток. Сонхун быстро, но аккуратно обхватил его за плечи, помогая приподняться, и почувствовал, как младший практически виснет на нём, слишком ослабший, чтобы стоять самостоятельно.       — Давай, Рики… — шептал он, стараясь говорить медленно, делая паузы, чтобы младший мог ухватиться за слова. — Я тебя держу. Всё будет хорошо. Мы справимся. Ты держишься за меня, да?       Рики лишь тихо всхлипнул и сквозь слёзы едва смог произнести:       — Я… больше не могу… терпеть… всё… это…       Сонхун почувствовал, как в груди сжалось что-то тяжёлое. Он аккуратно вытащил Рики из ванной, чувствуя сопротивление и слабость в его руках. Полотенце, которое он схватил с ближайшей полки, мгновенно промокло водой, но теперь это не имело значения. Он обмотал полотенцем руку Рики, стараясь остановить кровь и согреть дрожащую кожу, затем осторожно положил её себе на плечо, чтобы младший чувствовал опору.       — Мне так страшно, Сонхун… Умирать так страшно…       — Ты не умрёшь, дурак, — прошипел Сонхун, прижав его ближе к себе. — Я не дам тебе умереть.       Сонхун крепко держал Рики на руках, чувствуя, как слабое тело парня дрожит и медленно опускается всё ниже. Вода из ванной постепенно растекалась по полу, смешиваясь с кровью, оставляя липкую, тёплую лужу, по которой сейчас приходилось балансировать, чтобы не поскользнуться. Он обхватил Рики за плечи, прижимая к себе, чтобы удержать в вертикальном положении, и пытался сделать его дыхание ровным.       — Держись, Рики… — прошептал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо, но мягко. — Слушай меня. Слышишь? Ты держишься. Не засыпай, я рядом, всё будет хорошо. Я вызвал скорую, они скоро будут здесь. Ты… ты со мной, да?       Рики тяжело дышал, глаза едва открывались, а губы дрожали, пробуя произнести слова, которые казались слишком тяжёлыми для слабого тела.       — Хун… я… больше не могу… — шептал он, всхлипывая. — Всё… это… — его голос срывался, а плечи подрагивали от слёз и усталости.       — Слушай, Рики… — Сонхун сжал его руку между своими, стараясь передать силу и тепло. — Я знаю, что страшно. Я тоже боюсь. Но ты со мной, мы справимся, обещаю. Я не оставлю тебя одного, я… я здесь, ты слышишь?       Рики моргнул, губы шевелились, но силы говорить полностью уже почти исчезли. Его взгляд стал расфокусированным, зрачки блуждали, словно пытались ухватиться за что-то видимое лишь ему. Сонхун заметил, как его голова медленно наклонилась на плечо, тело начало постепенно терять опору.       — Нет… — слабо выдавил Рики, — больше… не могу… Всё… не будет в порядке…       Сонхун сжал его крепче, осторожно поправляя, чтобы младший не упал на пол. Он почувствовал, как дыхание Рики стало прерывистым, как будто сердце упрямо пыталось продолжать работу, а тело уже почти сдавалось.       — Я слышу тебя, — сказал Сонхун, стараясь удерживать голос спокойным, уверенным. — Но всё будет хорошо, я обещаю. Мы поможем. Ты держись за меня, Рики. Ты ещё со мной. Слышишь?       Рики сделал слабое движение рукой, будто хотел ухватиться за слова, за звук, за саму жизнь, которая исходила от Сонхуна. Но силы уходили всё быстрее, и глаза начали закрываться, открываясь лишь на короткие мгновения.       — Не засыпай, — хрипло проговорил Сонхун, чувствуя, как сердце сжимается от страха. — Я рядом. Всё будет хорошо. Дыши со мной. Слушай, как я дышу… вдох-выдох… вдох-выдох… держись, Рики.       Рики едва реагировал, губы шевелились, но слов почти не было слышно. Его тело медленно скользило вниз, опираясь на Сонхуна. Тепло его рук стало единственной опорой, последней ниточкой, связывающей его с реальностью.       — Давай, держись за меня, — шептал Сонхун, перекладывая младшего на колени, чтобы поддержать спину и голову. — Ты не один. Мы всё выдержим. Скоро приедет помощь. Держись, только держись.       Рики тихо всхлипнул, губы дрожали, и глаза закрылись на долю секунды. Потом снова открылись — едва, с усилием. Сонхун видел, как внутри него борется маленький огонёк сопротивления, как будто душа пыталась удержаться, несмотря на боль.       — Хун… — пробормотал Рики сквозь слёзы, — ты же скажешь Хисыну, что я… что я скучал? — его тело дрожало, руки сжимались в кулаки, пытаясь удержаться за сознание.       — Конечно скажу, — сказал Сонхун твёрдо, хотя внутри его самого рвалось сердце от страха. — Слушай, я не дам тебе сдаться. Держись за меня, Рики. Ты слышишь? Только держись. Скоро они будут здесь, всё будет нормально.       Рики снова дрогнул, тело стало почти неуправляемым. Сонхун почувствовал, как младший теряет контроль над мышцами, как сознание медленно покидает его. Он осторожно положил Рики на пол, подложив под голову полотенце, которое уже было промокшее, и продолжал держать его за руку.       — Не уходи… — шептал он, лицом к лицу с Рики. — Держись, пожалуйста, слышишь? Я рядом, я не уйду. Я держу тебя. Только держись… вдох-выдох… вдох-выдох…       Рики издал слабый хрип, губы дрожали, глаза медленно закрывались, и каждый раз, когда они закрывались, Сонхун ловил их взгляд, будто пытался вернуть младшего обратно.       — Ещё немного… ещё немного… — шептал Сонхун, чувствуя, как холодный пот катится по его лбу, и как страх сжимает грудь. — Ты со мной, Рики… дыши со мной… держись за меня…       Минуты тянулись бесконечно. Вода вокруг них ещё шумела, капала с бортика ванной, а запах крови и сырости заполнял воздух. Сонхун не отпускал руку Рики, гладил его по волосам, плечу, стараясь передать тепло, хотя сам дрожал от страха.       — Рики, слышишь меня? — Сонхун мягко погладил его по щеке. — Я здесь. Скорая уже едет.       Губы Рики едва заметно шевелились, но звуков почти не было слышно. Сонхун наклонился ближе, пытаясь разобрать слова.       — Хун… — выдохнул Рики так тихо, что это было похоже на последний вздох. — Я… устал…       — Я знаю, — Сонхун взял его за руку, чувствуя, как ледяные пальцы слабо сжимают его ладонь. — Ты можешь отдохнуть, но не уходи совсем, хорошо? Просто отдыхай, а я буду рядом.       Рики медленно моргнул — это было похоже на согласие. Его дыхание стало более поверхностным, но всё ещё ровным. Сонхун не переставал говорить, рассказывая о чём угодно, лишь бы звук его голоса удерживал младшего на грани сознания.       Звук сирены донёсся с улицы — далёкий, но приближающийся. Сонхун почувствовал, как напряжение в его плечах слегка ослабло. Помощь была уже близко.       — Слышишь? — он наклонился к уху Рики. — Это за тобой. Сейчас приедут врачи, и всё будет хорошо. Они позаботятся о тебе.       Рики снова попытался что-то сказать, губы шевелились, но слова терялись в слабом дыхании. Сонхун приблизился ещё больше.       — Джеюн… — выдохнул Рики. — Скажи… Джеюну…       — Что сказать? — Сонхун мягко погладил его по волосам.       — Что… я… не хотел… вас напрягать… И не хотел, чтобы… чтобы вы ссорились тогда…       Сердце Сонхуна сжалось. Даже сейчас Рики думал о других, беспокоился о том, как его поступок повлияет на друзей.       — Он поймёт, — пообещал Сонхун. — Мы все поймём. И мы все будем рядом, когда ты поправишься.       Сирена стала громче. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, послышались быстрые шаги по лестнице и голоса на японском. Соседи, видимо, встречали медиков.       — Они идут, — сказал Сонхун. — Держись ещё немножко, хорошо?       Рики медленно закрыл глаза, но его дыхание оставалось стабильным. Он не потерял сознание — просто устал, просто больше не мог держать глаза открытыми. Но он дышал. Он слышал. Он был жив.       В дверях появились люди в белых халатах с медицинскими сумками. Они быстро, но аккуратно оттеснили Сонхуна, начав осматривать Рики и задавать вопросы.       Медики работали быстро и профессионально, но для Сонхуна каждая их команда звучала как отдалённый шум. Он отступил к стене, прижавшись спиной к холодной плитке, и наблюдал, как незнакомые люди склонились над Рики. Их движения были чёткими, отработанными — они явно не в первый раз сталкивались с подобным. Один из медиков что-то говорил по рации и проверял пульс, другой готовил капельницу.       Сонхун смотрел на всё это и чувствовал, как внутри него что-то медленно разваливается на части. Не страх, — страх был раньше, когда он ломал дверь — а тяжёлое, липкое чувство вины, которое обхватывало грудь и не давало нормально дышать.       Я должен был заметить раньше.