Синдром выжившего

      — Сонхун, какого хрена?       Голос Джеюна в трубке звучал резко, встревоженно. Сонхун сидел на пластиковом стуле в коридоре больницы, уставившись на свои руки. На ладонях ещё оставались красноватые разводы — он пытался отмыть их в туалете, но кровь Рики въелась под ногти, забилась в складки кожи. Каждый раз, когда он смотрел на эти пятна, перед глазами вставали другие воспоминания: кровь заражённых на стенах школы, алые брызги на его футболке после того, как он размозжил череп зомби битой, и липкие следы на асфальте, когда они бежали через город.       — Прости, — сказал он в трубку, и собственный голос показался ему чужим. — Я забыл позвонить.       — Забыл позвонить? — Джеюн почти кричал. — Сонхун, прошло полтора часа! Полтора чёртовых часа! Я думал… я не знал, что думать!       — Прости, — повторил Сонхун. — Я в больнице.       — Что? В какой больнице? Что случилось? — паника в голосе Джеюна была слышна даже сквозь плохую связь.       Сонхун посмотрел на вывеску напротив — японские иероглифы складывались в название городской больницы Кобе. Он находился в коридоре отделения неотложной помощи, сидел на жёсткой пластиковой скамейке под холодным светом ламп дневного освещения. Его джинсы были мокрыми до колен, кроссовки хлюпали при каждом движении, а руки…       Он посмотрел на свои ладони и почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Кровь. Засохшая, тёмная, забившаяся под ногти. Кровь Рики. И вдруг, как удар молнии, в памяти всплыла другая кровь — горячая, липкая, разбрызгавшаяся по стенам заброшенной школы год назад, когда они…       — Сонхун! — голос Джеюна прорезал наваждение. — Ты меня слышишь?       — Да, — он с трудом сглотнул. — Рики… Рики попытался… его увезли в операционную несколько минут назад.       Тишина. Потом тихий выдох, похожий на стон.       — Боже мой. Я сейчас же еду. В какую больницу?       Сонхун продиктовал адрес, с трудом вспоминая японские названия улиц. Слова давались тяжело, язык не слушался, будто онемел. Всё время перед глазами стояло лицо Рики — бледное, с закрытыми глазами, пока медики переносили его на каталке в коридор больницы.       — Держись, — сказал Джеюн. — Я буду через полчаса. Максимум сорок минут.       — Джейк…       — Что?       — Ничего. Просто… поторопись.       Сонхун отключился и опустил телефон на колени. Коридор был пустым, и только где-то в углу тихо плакала женщина с ребёнком на руках. Обычная больничная атмосфера, пропитанная запахом дезинфицирующих средств и едва уловимым запахом страха.       Он снова посмотрел на свои руки. Кровь стала почти чёрной, въелась в кожу, и никак не хотела отмываться в больничном туалете. Он тёр ладони жёсткой бумагой до красноты, но пятна оставались. И с каждым взглядом на них память услужливо подбрасывала новые картинки.       Заражённая учительница истории в рваном платье, которая набросилась на Вонхи. Как её голова треснула от удара топором, как тёмная жидкость брызнула на стену.       Сонхун встряхнул головой, пытаясь прогнать воспоминания. Но они цеплялись за сознание, как репейник за одежду. Год прошёл, а они всё ещё были там, в той школе, в тех коридорах, залитых кровью и битком набитых мёртвыми, которые отчего-то продолжали двигаться.       Он поднял ладони перед лицом. В больничном освещении пятна крови на них казались особенно яркими. Дыхание участилось. Сердце забилось так, будто он снова бежал по тем коридорам, таща за собой Рики и слушая крики Ынче где-то позади. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным тем же металлическим привкусом, что и тогда.       Руки начали дрожать. Сначала едва заметно, потом всё сильнее. Сонхун сжал их в кулаки, впился ногтями в ладони, но тремор только усилился. Дыхание стало поверхностным, рваным. В ушах зашумело.       — Простите, — к нему подошла медсестра, молодая японка в голубой форме. — Вы в порядке?       Сонхун попытался ответить, но из горла вырвался только хриплый звук. Воздуха катастрофически не хватало. Перед глазами поплыли чёрные точки.       — Дышите медленно, — голос медсестры стал мягче. — Глубоко вдохните носом. Задержите дыхание. Выдохните ртом.       Он попытался следовать её инструкциям, но лёгкие не слушались. Каждый вдох давался с усилием, будто воздух загустел, как сироп. Комната вокруг начала медленно вращаться.       «Джейк, — подумал он отчаянно. — «Где ты, Джейк?»       Как будто в ответ на его мысли, в коридоре послышались быстрые шаги. Сонхун поднял голову и увидел знакомую фигуру — Джеюн почти бежал по коридору, оглядываясь по сторонам. Его волосы были взъерошены, куртка расстёгнута, на лице застыло выражение плохо скрываемой паники.       Их взгляды встретились. Джеюн замер на секунду, будто оценивая состояние Сонхуна, а потом быстро подошёл и опустился на скамейку рядом.       — Эй, — сказал он тихо, протягивая руки к лицу Сонхуна. — Я здесь. Всё хорошо, я рядом.       Сонхун не помнил, как оказался в его объятиях. Он помнил только тепло, впервые за долгие недели — настоящее тепло, не дежурное, не вынужденное. Джеюн крепко держал его, одной рукой гладил по затылку, и Сонхун чувствовал, как дыхание постепенно выравнивается.       — Тише, тише, — шептал Джеюн ему на ухо. — Я здесь. Всё будет хорошо.       Губы коснулись его виска — легко, осторожно, как поцелуй спящего ребёнка. И что-то внутри Сонхуна надломилось окончательно. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, — в квартире Рики, в машине скорой помощи, в приёмном покое — хлынули наружу.       Он плакал тихо, безвучно, лицом уткнувшись в плечо Джеюна. Плакал от усталости, от страха, от того, что впервые за три недели чувствовал себя не одиноким. Джеюн не говорил ничего, только гладил его по спине размеренными движениями и изредка целовал в макушку.       — Прости, — прохрипел Сонхун, когда слёзы немного схлынули. — Я не хотел…       — Тсс, — Джеюн мягко отстранил его, заглядывая в глаза. — Не за что извиняться. Расскажи мне, что случилось. Только медленно, не торопись.       Сонхун рассказывал обрывками, путаясь в словах. О соседях под дверью Рики, о воде и крови в ванной. Джеюн слушал молча, лишь изредка кивая, лицо его становилось всё серьёзнее.       — Медики сказали что-нибудь? — спросил он, когда Сонхун замолчал.       — Только, что увезли в операционную. И что они сделают всё возможное.       Джеюн кивнул. Он больше не отстранялся — наоборот, держал руку Сонхуна в своей, большим пальцем гладил костяшки. Это простое прикосновение казалось якорем, который не давал Сонхуну снова провалиться в панику.       — Он был очень слабый, — вновь пробормотал Сонхун. — Но в сознании. Разговаривал со мной. Даже… даже извинялся за то, что причиняет нам беспокойство.       Джеюн тихо застонал.       — Конечно, извинялся. Это же Рики. Он всегда думает, что всем мешает.       — Да. И просил передать тебе, что он не хотел, чтобы мы ссорились.       Джеюн замер, его рука на мгновение сжалась сильнее. В глазах мелькнула боль — та же самая, что терзала Сонхуна уже три недели. Их ссора была не просто размолвкой между влюблёнными — это была трещина в их маленьком, хрупком мире, который они так тщательно строили после побега из Кореи.       — Он всегда был слишком умным для своего же блага, — тихо сказал Джеюн, и в его голосе прозвучала такая нежность, что у Сонхуна снова защипало глаза. — Даже сейчас думает о нас больше, чем о себе.       Сонхун кивнул, не доверяя своему голосу. В горле стоял ком, который, казалось, не исчезнет никогда. Они сидели в тишине, изредка прерываемой объявлениями по больничной системе связи и далёкими звуками — скрипом каталок, тихими разговорами медперсонала, чьими-то приглушёнными всхлипами.       Время тянулось мучительно медленно. Сонхун снова посмотрел на свои руки. Пятна крови стали темнее, почти чёрными в искусственном свете. Он попытался потереть их друг о друга, но они только сильнее въелись в кожу. Дыхание снова участилось.       — Она не отмывается, — прошептал он.       — Что? — Джеюн повернулся к нему.       — Кровь. Она не отмывается, — Сонхун показал ладони. — Я пытался в туалете, но она…       Голос сорвался. Перед глазами снова встали те коридоры, залитые красным. Заражённые, которые больше не были людьми. Вонхи, которая кричала, пока её не накрыла волна мёртвых тел. Звук дробящихся костей. Брызги на стенах.       — Сонхун, — Джеюн схватил его за руки. — Эй, смотри на меня.       Но Сонхун не мог. Воздух снова стал густым, комната поплыла. Он видел не больничный коридор, а школьный — тот самый, где они провели четыре дня, забаррикадировавшись в кабинете медсестры. Слышал не мягкое бормотание японской речи, а рычание и скрежет когтей по стеклу.       — Дыши, — голос Джеюна доносился как сквозь вату. — Сонхун, дыши со мной, пожалуйста.       Тёплые руки легли на его лицо, заставив поднять голову. Глаза Джеюна были совсем близко — карие, обеспокоенные, живые. Не мутные, не застывшие, как у заражённых. Живые.       — Вдох, — повторил Джеюн медленно. — Выдох. Ещё раз. Я считаю до трёх — вдох. Раз, два, три — выдох.       Сонхун попытался синхронизироваться с его дыханием. Это было трудно — лёгкие не слушались, сердце колотилось, будто пыталось выпрыгнуть из груди. Но тепло рук Джеюна, его ровный голос, запах его одеколона — всё это постепенно возвращало его в реальность.       — Хорошо, — прошептал Джеюн, когда дыхание выровнялось. — Очень хорошо. Ты молодец.       — Прости, — Сонхун закрыл глаза. — Я не могу контролировать это.       — Не извиняйся. У нас у всех это есть.       Джеюн прижал его к себе снова, и Сонхун почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Он не плакал от паники на этот раз — он плакал от облегчения, от тепла, от того, что не был один. Слёзы текли тихо, беззвучно, пропитывая ткань куртки Джеюна.       — Я так устал, — признался он.       — Я знаю.       — Я устал бояться. Устал просыпаться каждую ночь в поту. Устал вздрагивать от каждого звука.       — Я тоже.       — Но больше всего я устал терять людей.       Джеюн крепче сжал его в объятиях, но ничего не сказал. Что можно было сказать? Они потеряли слишком много: родителей, друзей, одноклассников. Весь их мир перевернулся за несколько дней, и они до сих пор пытались найти равновесие в этой новой реальности.       — Господин Ушината? — к ним подошла та же медсестра, что помогала Сонхуну раньше. Её лицо было серьёзным.       Сонхун мгновенно выпрямился, сердце ухнуло вниз.       — Да?       — Доктор Кейто хотел бы поговорить с вами. Можете пройти в его кабинет?       Они поднялись с скамейки, и Сонхун почувствовал, как ноги стали ватными. Джеюн поддержал его под локоть. Коридор казался бесконечным, каждый шаг давался с трудом. В голове билась одна мысль: «Только не плохие новости. Только не плохие новости.»       Кабинет доктора был маленьким и тесным, забитым медицинскими справочниками и папками с документами. За столом сидел пожилой японец в белом халате, его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на переносице сидели тонкие очки.       — Садитесь, пожалуйста, — сказал он, указав на стулья.       Сонхун опустился на стул, Джеюн сел рядом. Доктор смотрел на них с сочувствием, и это выражение сказало Сонхуну всё раньше, чем прозвучали слова.       — Мне очень жаль, — начал доктор Кейто медленно. — Мы сделали всё, что могли, но повреждения были слишком серьёзными. Ваш друг потерял слишком много крови. Его сердце остановилось на операционном столе, и мы не смогли его реанимировать.       Слова доносились как сквозь воду. Сонхун слышал их, понимал значение каждого слова, но они не складывались в целостную картину. Рики мёртв. Эта мысль крутилась в голове, но не находила места, куда бы можно было её поместить.       — Когда? — голос Джеюна прозвучал хрипло.       — Десять минут назад. Мы боролись за его жизнь сорок минут, но… — доктор развёл руками. — Простите.       Тишина. Тикание часов на стене. Где-то за окном проехала машина. Обычные звуки обычной жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.       — Нет, — выдохнул Сонхун наконец. — Нет, этого не может быть. Он говорил со мной. Он был в сознании.       — Я понимаю, насколько это тяжело, — продолжал врач. — При такой кровопотере иногда бывают короткие периоды ясности сознания, но организм уже не в состоянии…       Комната начала вращаться. Стены сходились и расходились, как дыхание огромного живого существа. Перед глазами поплыли чёрные пятна.       Сонхун встал со стула, сделал шаг к двери, и мир вокруг накренился. Колени подогнулись, пол стремительно приближался, но чьи-то руки подхватили его раньше, чем он упал. Джеюн. Всегда Джеюн.       — Я в порядке, — пробормотал Сонхун, хотя это было неправдой. Ничего не было в порядке. Рики был мёртв, а он сидел здесь и притворялся, что может это вынести.       — Нет, ты не в порядке, — мягко сказал Джеюн.       Доктор что-то говорил о шоке, о том, что такая реакция естественна, но Сонхун его не слушал. Он смотрел в пол, на свои кроссовки, на пятна крови на джинсах. Кровь Рики. Последнее, что от него осталось.       Дыхание сбилось снова. На этот раз паника накрыла волной — мощной, всепоглощающей. Воздуха не хватало катастрофически. Лёгкие будто сжались до размера напёрстка. В ушах нарастал звон, перед глазами поплыли чёрные точки.       — Не могу дышать, — выдавил он. — Джейк, я не могу дышать.       — Можешь, — голос Джеюна был твёрдым, но в нём слышались нотки собственной паники. — Слушай меня, Сонхун. Дыши вместе со мной.       Но Сонхун уже не слышал. Паника поглотила его целиком, унесла туда, где не было воздуха, не было звуков, не было ничего, кроме ужаса и боли. Он задыхался в объятиях Джеюна, цеплялся за его куртку и не мог остановиться.       Рики мёртв. Рики больше нет. Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и с каждым повтором становились всё более реальными, всё более невыносимыми.       Джеюн крепко обнял его, прижал к себе так сильно, что Сонхун почувствовал, как бьётся его сердце. Быстро, испуганно — почти так же, как и его собственное.       — Я здесь, — шептал Джеюн ему на ухо. — Дыши со мной. Пожалуйста, только дыши.       Но вместо воздуха в лёгкие, казалось, поступала вода. Солёная, горькая — как слёзы, которые он проглотил за всю жизнь. Сонхун цеплялся за куртку Джеюна, как утопающий за спасательный круг, и пытался дышать, но каждый вдох давался всё тяжелее.       — Я не уследил, — всхлипнул он. — Я должен был заметить раньше. Я должен был… если бы я не ушёл тогда, если бы остался…       — Тише, это не твоя вина. Слышишь меня? Не твоя.       Но Сонхун почти не слышал его. В ушах нарастал шум, похожий на прибой или на рёв толпы. Звуки смешивались, сливались в один сплошной гул, который заглушал всё остальное. Он прижимался к Джеюну всё сильнее, пытаясь найти в его объятиях убежище от этого кошмара, но кошмар был внутри него самого.       Перед глазами снова встали картины из прошлого. Заражённые в школьных коридорах, их мёртвые глаза и оскаленные зубы. Звук разбивающегося стекла, когда они выбирались через окно в спортзале. Крики Вонхи, когда её накрыли. И кровь, кровь повсюду — на стенах, на полу, на их одежде.       А теперь ещё и кровь Рики. В ванной, на полу, на его собственных руках. Кровь мальчика, которого он должен был защитить, которого не смог спасти.       — Я убил его, — прохрипел Сонхун сквозь рыдания. — Если бы я не ушёл тогда, он был бы жив.       — Нет, — голос Джеюна стал жёстче. — Не смей так говорить. Не смей винить себя в этом.       Но слова не доходили. Сонхун задыхался в собственной вине, тонул в ней, как в болоте. Каждая мысль о Рики была ножом в сердце, каждое воспоминание — пыткой. А самым страшным было понимание того, что он больше никогда не услышит его смех, не увидит его застенчивую улыбку, не почувствует его неуклюжие объятия.       Врач что-то говорил, — наверное, о формальностях, о документах, о том, что нужно будет сделать — но Сонхун не слышал ничего, кроме шума в собственной голове. Джеюн отвечал за них обоих, его голос звучал ровно и деловито, но Сонхун чувствовал, как дрожат его руки.       — Нам нужно будет подписать некоторые документы, — сказал врач. — И решить вопрос с телом.       Это слово — «тело» — ударило Сонхуна как пощёчина. Не «Рики», не «ваш друг», а «тело». Кусок плоти, который когда-то был живым мальчиком с большими глазами и привычкой извиняться за каждое слово.       Истерика накатила новой волной. Сонхун дёргался в объятиях Джеюна, как раненое животное, пытаясь вырваться, убежать, проснуться — что угодно, лишь бы не чувствовать этой боли. Но боль шла изнутри, и от неё нельзя было скрыться.       Следующий час прошёл как в тумане. Сонхун сидел на стуле рядом со столом медсестры и смотрел, как рука Джеюна движется по бумаге, выводя знакомые закорючки — их имена, адрес, подписи. Всё это казалось нереальным, как сцена из чужого фильма. Его почерк был ровным, аккуратным — такой контроль над собой казался невозможным. Как он мог писать так спокойно, когда их друг лежал мёртвый в соседней комнате?       — Здесь нужна и ваша подпись, — сказал врач, протягивая документ Сонхуну.       Он взял ручку непослушными пальцами. Буквы его имени получились кривыми и неровными, словно их писал ребёнок или очень больной человек. Может быть, так и было.       — Насчёт похорон… — начал врач, но Джеюн его прервал:       — Мы всё обсудим позже. Сейчас нам нужно домой.       Врач кивнул с пониманием. Он видел много горя за свою практику, знал, когда нужно настаивать, а когда лучше отступить.       — Конечно. Вот мои контакты, — он протянул Джеюну визитку. — Звоните, когда будете готовы.       Они вышли из больницы под покровом ночи. Сонхун не помнил, как они добрались до выхода, как Джеюн поймал такси. Он помнил только жёлтые огни уличных фонарей, мелькавшие за окном машины, и тепло руки Джеюна в своей.       Таксист что-то говорил по-японски, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Наверное, удивлялся, почему двое молодых парней сидят так тихо, почему у одного из них на одежде пятна крови. Но Сонхуну было всё равно. Мир за окном казался нереальным, как декорации в театре.       Джеюн открыл дверь квартиры ключом, включил свет в прихожей. Привычные звуки — щелчок выключателя, гудение холодильника на кухне, тиканье часов в гостиной. Звуки дома. Звуки нормальности.       И вдруг эта нормальность показалась Сонхуну невыносимой. Как можно жить дальше, как будто ничего не изменилось? Как можно варить чай, смотреть телевизор, ложиться спать, когда Рики больше нет?       Ноги подкосились. Он опустился прямо на пол в прихожей, спиной прислонился к стене. Джеюн был где-то рядом, снимал обувь, вешал куртку, но Сонхун его не видел. Он смотрел на свои руки.       Кровь. Везде кровь. На ладонях, под ногтями, на запястьях, куда попали брызги из ванной. Тёмная, въевшаяся, отказывавшаяся смываться. Кровь Рики, которая теперь была единственным, что связывало их.       — Сонхун? — голос Джеюна прозвучал обеспокоенно. — Что ты делаешь?       Сонхун не ответил. Он тёр ладони друг о друга, пытаясь стереть пятна. Тёр до боли, до красноты, но они не исчезали. Наоборот, казалось, что их становится больше.       — Эй, — Джеюн опустился рядом с ним на пол. — Прекрати. Ты делаешь себе больно.       — Не отмывается, — прошептал Сонхун. — Почему она не отмывается?       — Отмоется. Мы сейчас пойдём в ванную, и я помогу тебе отмыть руки. Хорошо?       Но Сонхун продолжал тереть. В голове крутились обрывки воспоминаний — красная вода в ванной Рики, его бледное лицо, слова «простите за беспокойство». И другие воспоминания — более старые, более страшные.       — Я не смог его спасти, — сказал он вслух.       — Сонхун…       — Не смог. Как и тогда, в школе. Как Вонхи. Я никого не могу спасти.       Слова лились потоком, неудержимо. Всё, что он держал внутри эти месяцы, всё, о чём молчал, чтобы не расстроить Джеюна, не показаться слабым.       — Я каждую ночь вижу их лица. Таки, Вонхи, Сону. Как они кричат моё имя, как я убегаю, вместо того чтобы помочь. Я трус, Джейк. Я трус и неудачник, и люди рядом со мной умирают.       — Нет, — голос Джеюна был твёрдым. — Нет, это неправда.       — Правда. Если бы я пришёл к Рики раньше, если бы сразу понял, что с ним что-то не так…       — Ты не экстрасенс, — Джеюн развернул его к себе, заставив посмотреть в глаза. — Ты не мог знать, что он собирается сделать. Никто не мог.       — Но я должен был…       — Что? Читать мысли? Следить за ним двадцать четыре часа в сутки? — Джеюн схватил его за руки, остановив бесконечное трение ладоней. — Сонхун, послушай меня внимательно. То, что случилось с Рики — не твоя вина. Не моя, не наша. Это его выбор, понимаешь? Его решение.       — Но если бы мы не поссорились…       — То он всё равно бы это сделал. Может, не сегодня, может, не завтра, но сделал бы. Потому что боль внутри него была сильнее, чем всё остальное.       Сонхун смотрел в карие глаза Джеюна и видел в них отражение собственной боли. Джеюн тоже винил себя. Джеюн тоже мучился, просто умел лучше это скрывать.       Они сидели на полу прихожей своего дома и смотрели на руки, на которых навсегда останутся следы мальчика, которого они не смогли спасти. В доме было тепло и безопасно, но эта безопасность больше не имела смысла. Потому что самого главного — Рики — больше не было.       И никого из тех, кого они потеряли в той школе, тоже больше не было. Только они двое, Джеюн и он, пытающиеся построить жизнь на обломках прошлого. И теперь обломков стало ещё больше.       Сонхун поднял руки перед лицом и снова посмотрел на пятна крови под ногтями. Такие маленькие, почти незаметные. Но для него они были огромными, как клеймо, как напоминание о том, что он снова не смог никого защитить.       Может быть, он просто не создан для того, чтобы кого-то защищать. Может быть, все, кого он любит, обречены.       Эта мысль была такой тёмной, такой беспощадной, что Сонхун почти физически почувствовал, как она поселяется в его груди, как чёрная дыра, которая будет пожирать всё хорошее, что ещё могло остаться в жизни.       Но рядом сидел Джеюн, тёплый и живой, и его рука на плече Сонхуна была доказательством того, что не всё ещё потеряно. Пока они вдвоём, пока они рядом — есть за что держаться.       — Я держал его за руку, когда он умирал, — вдруг сказал Сонхун. Голос был тихий, отрешённый, как будто он рассказывал чужую историю. — Может быть, он почувствовал, что не один.       Джеюн кивнул, хотя Сонхун не смотрел на него.       — Точно почувствовал.       — Или нет. Может, он уже ничего не чувствовал. Может, я просто сидел рядом с телом и говорил с мёртвым человеком.       — Не знаю. Врачи говорят разное про момент смерти.       — А теперь я буду всю жизнь помнить его последние слова. Про то, что он устал. Что больше не может терпеть.       Сонхун поднял руки ближе к лицу, внимательно рассматривая линии на ладонях.       — А ещё я буду помнить, как его кровь смешивалась с водой. Как она была тёплая. И как быстро остыла.       — Хун…       — Не говори мне, что всё пройдёт. Или что время лечит. Это не пройдёт никогда. Теперь, когда я буду мыть руки, я буду думать о крови Рики. Когда буду принимать ванну — о том, как он сидел в кровавой воде.       Джеюн понял, что сейчас не нужно ничего говорить. Не нужно утешать, убеждать, что всё будет хорошо. Иногда горе требует просто свидетеля — того, кто выслушает и не попытается исправить.       — Знаешь, что самое страшное? — продолжил Сонхун. — Я рад, что он умер.       Джеюн вздрогнул, но промолчал.       — Я рад, потому что теперь ему не больно. Он больше не видит кошмары про заражённых. Не просыпается посреди ночи в холодном поту. Не плачет, думая о Хисыне. Он просто… спокоен. Впервые за год по-настоящему спокоен.       Слёзы снова потекли по лицу Сонхуна, но он даже не пытался их вытереть.       — И от этого мне ещё страшнее. Потому что если я рад его смерти, значит, я понимаю, почему он это сделал. Понимаю, что иногда смерть кажется лучше, чем такая жизнь.       — Хун, не говори так.       — А что говорить? Что мы все молодцы, что справляемся, что строим новую жизнь? — голос стал жёстче. — Мы не справляемся, Джейк. Мы просто делаем вид. Работаем на работе, которая нам не нравится, в стране, язык которой толком не знаем. Встречаемся по вечерам на кухне и притворяемся, что всё в порядке. А по ночам каждый из нас видит одни и те же кошмары.       Сонхун поднял голову и впервые за долгое время посмотрел Джеюну в глаза.       — И знаешь, что я понял сегодня? Я понял, что если бы не ты, я бы, наверное, тоже…       — Не договаривай, — резко прервал его Джеюн.       — Но это правда. Единственное, что удерживает меня — это то, что кто-то будет страдать, если я исчезну. Не радость от жизни, не планы на будущее. Просто нежелание причинить боль другому человеку. Тебе.       Слова Сонхуна повисли в воздухе, тяжёлые и пугающие. Джеюн смотрел на него несколько секунд молча, и в его глазах читалось что-то, что Сонхун не мог разгадать — смесь боли, гнева и отчаяния.       А потом Джеюн резко подался вперёд и поцеловал его.       Это был не нежный поцелуй утешения, а что-то отчаянное, голодное. Джеюн перебрался к нему на колени, усевшись на бёдра, и целовал так, будто пытался вдохнуть в него жизнь. Его руки вцепились в воротник толстовки Сонхуна, пальцы дрожали.       — Никогда, — выдохнул он, отрываясь на секунду. — Никогда больше так не думай. Слышишь меня?       Поцелуй был солёным от слёз — чьих именно, Сонхун понять не мог. Может быть, обоих. Джеюн прижимался к нему всем телом, как будто боялся, что Сонхун исчезнет, если отпустить хотя бы на мгновение.       — Обещай мне, — шептал он между поцелуями. — Обещай, что никогда не оставишь меня одного.       Сонхун кивнул, не в силах произнести ни слова. Горло сжалось от слёз и от нежности, которая разливалась в груди. Джеюн тоже потерян, тоже напуган. Джеюн тоже держится только благодаря ему.       Сонхун обнял его за талию, притянул ещё ближе. Тепло чужого тела, знакомый запах кожи, стук сердца под рёбрами — всё это было реальным, осязаемым, в отличие от кошмаров, которые преследовали их каждую ночь.       — Прости, — прошептал он в губы Джеюна. — Я не хотел тебя пугать. Просто… иногда кажется, что боль никогда не кончится.       — Кончится, — Джеюн поцеловал его ещё раз, мягче. — Не знаю, когда, не знаю, как, но кончится. А пока мы просто будем держаться друг за друга.       Они сидели на холодном полу прихожей, переплетённые, как две части одного целого. За окнами Кобе жил своей обычной жизнью — где-то играли дети, работали магазины, люди возвращались домой с работы. Нормальный мир, в которой они пытались найти своё место.       — Пойдём, — наконец сказал Джеюн. — Тебе нужно помыться. Я наберу горячую ванну, добавлю что-нибудь ароматное…       — Нет, — Сонхун резко отодвинулся. Само слово «ванна» вызвало в памяти картины из ванной комнаты: красную воду, бледное лицо Рики. — Не ванну. Душ. Только душ.       Джеюн кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понимал — после того, что Сонхун видел сегодня, ванна долго будет ассоциироваться только с одним.       — Конечно. Душ.       Они поднялись с пола, Сонхун покачнулся — ноги всё ещё были ватными от потрясения. Джеюн подхватил его под локоть, помог дойти до ванной комнаты.       — Я сам, — сказал Сонхун, когда Джеюн потянулся к кранам.       — Уверен?       — Да. Мне нужно… побыть одному. Несколько минут.       Джеюн кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Сонхун остался наедине с зеркалом, в котором отражалось его собственное лицо — бледное, с красными от слёз глазами, с пятнами крови на щеке. Он выглядел как призрак.       Вода была горячей, почти обжигающей. Сонхун стоял под струями и смотрел, как розоватые потёки стекают по сливу — кровь Рики смывалась с его кожи, исчезала навсегда. Он тёр руки мочалкой до красноты, оттирал каждый миллиметр кожи, каждую складку, каждую линию на ладонях, но ощущение липкости не проходило. Казалось, что кровь впиталась глубже, чем можно достать мылом и водой. Впиталась в поры, в капилляры, в саму душу.       Он мыл волосы дважды, потом ещё раз. Намыливал лицо, шею, плечи. Словно пытался смыть не только кровь, но и память о произошедшем. Но память оставалась, острая и болезненная.       Когда он наконец вышел из душа, Джеюн ждал в коридоре с полотенцем. Заботливый, как всегда. Даже в такой день не забывал о мелочах.       — Лучше? — спросил он, помогая вытереться.       — Немного.       Это была правда. Физически он чувствовал себя чище, но внутри всё ещё клубился хаос из боли, вины и страха.       По привычке Сонхун направился к дивану в гостиной. Там лежала его подушка, сложенное одеяло — всё, что составляло его импровизированную постель. Там он провёл последние три недели, укутываясь в плед и слушая, как Джеюн ворочается в спальне, такой же бессонный и несчастный, как и он сам.       Но Джеюн перехватил его за руку.       — Не туда, — сказал он мягко. — Пойдём в комнату.       Сонхун хотел возразить, сказать, что ничего не изменилось, что их проблемы никуда не делись. Но у него не было сил спорить. Да и какой смысл в гордости, когда в мире стало на одного хорошего человека меньше?       Спальня встретила их знакомым полумраком. Джеюн включил только ночник — мягкий, тёплый свет, который не резал глаза. Кровать была аккуратно заправлена, на тумбочке стоял стакан воды и лежали таблетки — снотворное, которое Джеюн принимал, когда кошмары становились совсем невыносимыми.       Джеюн откинул одеяло, указал на кровать. Сонхун лёг, и мягкий матрас принял его тело, такое усталое после этого бесконечного дня. Джеюн укутал его одеялом, заботливо подоткнул края — так, как мать укрывает больного ребёнка.       — Я сейчас вернусь, — сказал он.       Но Сонхун схватил его за руку.       — Не уходи, пожалуйста.       Джеюн кивнул, лёг рядом, поверх одеяла. Они лежали молча, глядя в потолок, слушая далёкий шум города за окном. Кобе жил своей обычной жизнью — где-то играла музыка, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то засыпал в объятиях любимого человека. Обычная человеческая жизнь продолжалась, несмотря ни на что.       Сонхун повернулся на бок, лицом к Джеюну. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь занавески, он видел профиль своего возлюбленного — резкие черты лица, которые казались ещё более суровыми в полутьме. Джеюн лежал неподвижно, но Сонхун знал, что тот не спит. После того, что случилось с Рики, сон стал невозможен для всех них.       — Джейк, — тихо позвал он.       — М?       — Как ты это делаешь?       — Что именно?       Сонхун замолчал, подбирая слова. Как объяснить то чувство беспомощности, которое душило его изнутри? Как рассказать о том, что каждый раз, когда он закрывает глаза, перед ним всплывают кадры — тело Рики, безжизненно бледное в ванной комнате его квартиры? Как сказать, что он чувствует себя предателем, потому что не заметил, не помог, не спас?       — Остаёшься таким… собранным, — наконец выдавил он. — Я даже слова не мог сказать, а ты… ты держался как скала.       Джеюн медленно повернул голову в его сторону. В его глазах мелькнула боль — острая, сырая, незаживающая.       — Я не держусь как скала, Сонхун. Я просто… — он сделал паузу, сглотнул. — Я просто пытаюсь быть сильным для тебя.       — Что ты имеешь в виду?       — То, что мне тоже хочется лечь и не вставать. Мне тоже хочется кричать на весь мир или просто исчезнуть, — голос Джеюна дрогнул. — Рики был моим другом тоже. Мы прошли через ад вместе, все вместе, все четверо. И теперь…       Он не закончил фразу, но Сонхун понял. Теперь их осталось только трое. И эта цифра казалась неправильной, неполной, словно из симфонии вырвали целую партию инструментов.       — Мне больно, Сонхун. Так больно, что я не знаю, как дышать. Но если я развалюсь, то что будет с тобой? — Джеюн протянул руку и коснулся щеки Сонхуна. — Кто-то должен держать нас на плаву.       Сонхун почувствовал, как к горлу подкатывает новая волна слёз. Он думал, что уже выплакал всё, что было можно, но запас горя оказался бездонным.       — Это несправедливо, — прошептал он. — Ты не должен нести всё это один.       — Я не один, — мягко сказал Джеюн. — У меня есть ты.       Они замолчали. Где-то далеко завыла сирена скорой помощи — звук, который раньше заставлял их съёживаться от воспоминаний о хаосе апокалипсиса. Теперь он казался просто частью городской какофонии, фоном их новой жизни.       Сонхун съёжился от воя сирены, вспоминая, как несколько часов назад трясся над угасающим телом Рики, вслушиваясь в шум за дверью квартиры. Если бы он пришёл раньше, если бы действовал быстрее… Но эти «если» так и не произошли — Рики умер, затравленный собственной болью и горем, которое пожирало его изнутри.       — Скоро на работу, — пробормотал Сонхун, пытаясь самостоятельно отвлечься от мыслей.       Джеюн резко поднял голову:       — Что?       — Смена начинается в восемь утра. Если я опоздаю, Танака-сан будет недоволен.       — Какого чёрта тебя волнует недовольство Танака в такой день? — в голосе Джеюна прозвучало раздражение. — Рики умер, Сонхун. Умер! А ты говоришь о какой-то работе?       — Не кричи на меня, — тихо попросил Сонхун. — Пожалуйста.       Джеюн сразу смягчился:       — Прости. Я не хотел… просто… — он потёр лицо руками. — Отпросись. Скажи, что заболел. Скажи что угодно, но не ходи завтра на работу.       — Не могу.       — Можешь. Танака поймёт, он нормальный человек.       — Дело не в Танака, — Сонхун отвернулся к потолку. — Дело во мне. Я не смогу просто сидеть здесь целый день и думать о… о том, что произошло. Мне нужно чем-то занять голову. Мне нужно двигаться, что-то делать, чтобы не сойти с ума.       Джеюн молча смотрел на него. В его взгляде читалось понимание — горькое, болезненное, но понимание. Он не ответил, только крепче обнял Сонхуна. Они лежали молча, слушая звуки ночного Кобе за окном. Где-то далеко играла музыка — наверное, в каком-то баре. Проехала машина, её фары на мгновение осветили потолок их маленькой комнаты. Кто-то громко смеялся на улице — пьяный, беззаботный смех человека, который не знает, что такое зомби-апокалипсис, не видел, как лучший друг вскрывает себе вены в собственной ванне.       — Я понимаю, — прошептал Джеюн в висок Сонхуна. — Просто волнуюсь. Ты всё ещё в шоке, Сонхун. И это не пройдёт за ночь.       — Я знаю. Просто… мне нужно попытаться жить дальше. Как-то, — голос Сонхуна становился всё тише, веки тяжелели от усталости и эмоционального истощения.       Джеюн почувствовал, как дыхание Сонхуна становится ровнее и глубже. Он не двигался, боясь разрушить этот хрупкий момент покоя. За окном постепенно стихали звуки города — Кобе засыпал, укутываясь в ночную тишину.       Сон пришёл неожиданно, мягко накрыв Сонхуна, как тёплое одеяло. Не кошмар с залитыми кровью коридорами и стонами заражённых, не воспоминания о побеге из Сеула. Нет — это был другой сон. Светлый.       Солнечный свет лился через большие окна гостиной, освещая знакомую мебель их квартиры. Диван, на котором Рики и Джей спали после переезда в Кобе. Телевизор, который показывал новости о распространении вируса. Стол, за которым они ели последний нормальный ужин, не зная, что их жизнь вот-вот перевернётся.       На полу, в луче солнца, играл котёнок — маленький серый комочек с белыми лапками. Тэо. А рядом с котёнком сидел Рики — живой, здоровый, улыбающийся.       Он был одет в свою любимую белую футболку и джинсы, волосы растрёпаны, как всегда по утрам. На лице — та самая мягкая улыбка, которую Сонхун помнил с самых первых дней их знакомства. Никаких следов боли, отчаяния или того ужаса, который заполнял его глаза в последние недели жизни.       — Тэо-чан, — нежно говорил Рики, почёсывая котёнка за ушком. — Такой хорошенький. Такой маленький и беззащитный.       Котёнок мурлыкал, тыкался мордочкой в ладонь Рики, играл с его пальцами. Обычная, простая сцена, но Сонхун не мог оторвать глаз. Когда в последний раз он видел Рики таким… живым? Таким настоящим?       Рики начал напевать — тихо, почти шёпотом. Японскую песню, которую они слышали по радио в первые дни в Японии. Мелодия была грустной и красивой, но в устах Рики звучала как колыбельная. Котёнок словно заворожённо слушал, не переставая мурлыкать.       Голос Рики был чистым, без той хрипотцы, которая появилась после бесконечного кашля из-за курения, и без дрожи, которая звучала в каждом слове в последние дни. Просто голос — тёплый, знакомый, родной.       — Рики? — тихо позвал Сонхун.       Тот поднял голову и улыбнулся — широко, искренне, так, как улыбался в лучшие дни.       Сонхун сделал шаг вперёд. Всё это казалось невероятно реальным — солнечный свет на лице Рики, звук его голоса, даже запах — тот самый детский шампунь, которым Рики всегда пользовался.       — Ты… как ты здесь?       — А где ещё мне быть? — Рики наклонил голову, словно удивляясь вопросу. — Это же наш дом.       Наш дом. Слова эхом отозвались в груди Сонхуна. Да, это был их дом. До того, как всё пошло не так. До ухода Хисына и глубокой трещины в их иллюзии нормальной жизни.       Из кухни донеслись звуки — шум воды, стук ножа по разделочной доске. Готовили еду. Рики встал, подхватил котёнка на руки.       — Джеюн-хён готовит обед. Пойдём поможем ему.       Они прошли в кухню, и Сонхун увидел Джеюна — такого молодого, такого беззаботного, каким он был год назад. Без морщинок вокруг глаз, без постоянного напряжения в плечах, без тех шрамов на руках, которые остались от побега из Сеула.       — О, вы оба здесь! — Джеюн обернулся и улыбнулся. — Как раз вовремя. Рики, можешь помочь с овощами? Сонхуни, накрой на стол, пожалуйста.       Всё было так естественно, так просто. Словно последний год был только кошмаром, от которого наконец можно было проснуться.       Рики поставил котёнка на подоконник и подошёл к раковине мыть руки. Движения его были лёгкими, плавными — никаких следов той усталости, которая сковывала его в последние месяцы. Он начал резать морковь, напевая ту же японскую песню.       — Помнишь эту мелодию? — спросил он Джеюна.       — Конечно помню, — Джеюн улыбнулся, помешивая что-то в кастрюле. — Ты тогда сказал, что хочешь выучить японский, чтобы понимать слова.       — И выучу! — Рики засмеялся — лёгкий, звонкий смех, который Сонхун думал, что забыл навсегда. — У нас есть время. У нас есть вся жизнь впереди.       Вся жизнь впереди. Эти слова резанули Сонхуна как нож. Потому что у Рики больше не было жизни впереди. Не было ни времени, ни планов, ни японских песен, которые он хотел выучить.       Но здесь, в этом сне, всё было по-другому. Здесь они могли строить планы и говорить о будущем. Здесь Рики был жив и счастлив, и ничто не могло этого изменить.       Сонхун накрывал на стол, слушая болтовню Рики и Джеюна. Они обсуждали какие-то мелочи — новый корм для Тэо, планы на выходные, фильм, который хотели посмотреть. Обычные разговоры, которые казались драгоценными именно своей обыденностью.       — А где Джей-хён? — спросил Рики, заглядывая в кастрюлю к Джеюну.       — Пошёл за хлебом. Скоро вернётся.       — Хорошо. Надеюсь, он не забудет про те булочки с красной фасолью, которые мы видели вчера.       — Не забудет. Ты же знаешь Джея — у него отличная память на сладости.       Они смеялись, и звук их смеха наполнял кухню теплом. Тэо мяукал на подоконнике, требуя внимания. За окном светило солнце, и всё было хорошо. Всё было правильно.       Обед прошёл как в тумане — Сонхун помнил вкус еды, разговоры, Рики, который кормил котёнка кусочками рыбы под столом. Помнил, как Рики рассказывал какую-то смешную историю, размахивая палочками, и все смеялись.       После еды Рики помогал мыть посуду, по-прежнему напевая. Джеюн ушёл в спальню, сказав, что хочет немного поспать, а Рики сел на диван и подозвал Сонхуна к себе.       — Иди сюда, хён.       Сонхун подошёл и сел рядом. Рики обнял его крепко и тепло — так, как обнимал раньше, когда у кого-то из них был плохой день. Объятия пахли тем самым детским шампунем и чем-то ещё — чистотой, молодостью, жизнью.       — Я скучал по тебе, — прошептал Рики ему в плечо.       — Но мы же виделись сегодня, — растерянно сказал Сонхун.       — Нет, — Рики отстранился и посмотрел ему в глаза. — Ты знаешь, о чём я говорю.       И Сонхун действительно знал. Это было странное знание, которое приходит только во сне — понимание без объяснений, осознание без логики.       — Мне жаль, — выдохнул Сонхун, и голос его дрогнул.       — Не извиняйся, — мягко сказал Рики. — Ты ни в чём не виноват. Никто не виноват.       — Но я мог…       — Ничего ты не мог, — Рики положил ладони на щёки Сонхуна. — Хён, послушай меня. То, что случилось… это была моя боль. Мой выбор. Ты не мог меня спасти, потому что я не хотел спасаться.       Слёзы потекли по лицу Сонхуна — горячие, солёные, настоящие даже во сне.       — Но я хочу, чтобы ты был с нами. Я хочу, чтобы ты научился петь японские песни, кормил Тэо, планировал будущее. Я хочу, чтобы ты был жив.       — Я знаю, — Рики улыбнулся печально. — И я тоже этого хотел. Но иногда хотеть недостаточно.       Он обнял Сонхуна снова, крепче, словно пытаясь передать всё тепло своего несуществующего тела.       — Но я не исчезну совсем, хён. Я буду в вашей памяти.       — Этого мало, — прошептал Сонхун в его плечо.       — Знаю. Но это всё, что у нас есть.       Сонхун хотел сказать ещё что-то, хотел продлить этот момент, удержать Рики рядом с собой хотя бы в этом иллюзорном мире. Но когда он попытался обнять его в ответ, руки сомкнулись в пустоте.       Рики исчезал — медленно, как растворяется сахар в воде. Сначала стали прозрачными кончики пальцев, потом руки, потом всё тело.       — Рики, нет! Пожалуйста, не уходи!       — Береги себя, хён, — голос Рики звучал всё тише, словно доносился издалека. — Береги Джеюна. Берегите друг друга.       — Рики!       Но он уже исчез. На диване остался только слабый запах детского шампуня и ощущение тепла, которое быстро развеивалось.       Комната тоже начала растворяться. Солнечный свет потускнел, мебель потеряла чёткость, звуки стали глухими и далёкими. Тэо мяукнул в последний раз и исчез вместе с подоконником. Сонхун остался один в пустоте, и эта пустота медленно затягивала его обратно в реальность.       Он проснулся резко, с влажными от слёз щеками и болью в груди. Комната была погружена в предрассветную полутьму, и на мгновение он не понимал, где находится. Реальность обрушилась на него тяжёлым грузом: Рики нет. Рики больше никогда не будет петь Тэо колыбельные. Никогда не будет помогать Джеюну на кухне. Никогда не назовёт его «хён» с этой особенной интонацией…       Сонхун зажал рот ладонью, чтобы не разрыдаться вслух и не разбудить Джеюна. Слёзы лились ручьём, впитываясь в наволочку. Тело тряслось от беззвучных рыданий.       Сон был таким реальным, таким живым. На несколько мгновений он действительно поверил, что Рики с ними, что они снова могут быть счастливы. Но это была только иллюзия, жестокая игра подсознания, которое не могло принять потерю.       «Береги себя, хён. Береги Джеюна.»       Слова из сна эхом отзывались в голове. Может быть, это было послание. Может быть, это был способ Рики попрощаться по-настоящему. А может быть, это был просто сон — продукт горя и усталости. Но в любом случае, Рики был прав. Им нужно было заботиться друг о друге. Теперь, когда их стало трое, они должны были держаться ещё крепче.       Сонхун повернулся на бок и ткнулся носом в плечо Джеюна, вдыхая знакомый запах его кожи. Живой, настоящий, здесь и сейчас. Он закрыл глаза и медленно заснул снова, на этот раз без снов — только с ощущением тепла и безопасности в объятиях человека, которого любил.       Утром Сонхун проснулся от звука будильника, но несколько минут просто лежал с закрытыми глазами, не понимая, зачем вообще открывать их. В голове была странная пустота — не болезненная, не острая, просто… ничего. Словно мозг ещё не вспомнил, что произошло вчера, и наслаждался этими последними мгновениями забвения.       Джеюн уже встал — Сонхун слышал, как он тихо ходит по квартире, стараясь не шуметь. Наверное, готовит завтрак или кофе. Обычное утреннее движение, которое должно было успокаивать, но почему-то только подчёркивало странную нереальность происходящего.       Зачем он проснулся? Какой смысл вставать, идти на работу, делать вид, что жизнь продолжается, когда…       И тут память вернулась — резко, болезненно, как пощёчина. Рики, ванная, кровь, затопленная квартира. Больница, слова врача, которые звучали как приговор.       Сонхун резко сел на кровати, и голова закружилась от резкого движения. Тошнота подкатила к горлу, но он проглотил её, заставляя себя дышать медленно и глубоко. Нужно было встать. Нужно было идти в ванную, умываться, готовиться к работе. Нужно было продолжать жить, как завещал Рики в том странном сне.       В ванной Сонхун долго смотрел на своё отражение в зеркале. Глаза покрасневшие, опухшие от слёз. Кожа серая, болезненная. На щеке — след от наволочки, который почему-то казался ему шрамом. Он выглядел как человек, переживший катастрофу. Что, в общем-то, было правдой.       Холодная вода помогла немного взбодриться. Сонхун умылся, почистил зубы, провёл рукой по волосам. Обычные утренние ритуалы, которые раньше выполнялись автоматически, теперь требовали сознательных усилий. Каждое движение давалось с трудом, словно он двигался под водой.       Из кухни доносился запах кофе и тостов. Джеюн готовил завтрак, как обычно. Эта нормальность была одновременно успокаивающей и болезненной — мир продолжал вращаться, люди продолжали есть и пить, даже когда казалось, что всё должно остановиться.       — Доброе утро, — тихо сказал Сонхун, заходя на кухню.       Джеюн обернулся и внимательно посмотрил на него. В его глазах читалась тревога, осторожность, желание помочь и страх сделать что-то не так.       — Как спал? — спросил он, наливая кофе в две чашки.       — Нормально, — соврал Сонхун, садясь за стол.       Они оба знали, что это ложь, но не стали развивать тему. Джеюн поставил перед ним чашку и тарелку с тостами. Еда казалась картонной, кофе — горьким, но Сонхун заставлял себя есть. Организм нуждался в топливе, даже если душа не нуждалась ни в чём.       — Я отпросился с работы, — сказал Джеюн, садясь напротив.       Сонхун поднял голову:       — Что? Но у тебя же сегодня… Ямада сказал, что хочет с тобой поговорить.       — Знаю. Наверное, меня уволят.       — Джейк…       — Не волнуйся. Я поговорил с администратором, объяснил ситуацию. Он нормальный человек, не то что этот псих Ямада. Сказал, что передаст повару, что у меня семейные обстоятельства. Может быть, это даст мне немного времени.       Сонхун не знал, что сказать. Работа посудомойщика в ресторане была тяжёлой и неблагодарной, особенно с таким начальником, как повар Ямада.       — А что ты собираешься делать? — осторожно спросил Сонхун.       — Разобраться с квартирой Рики, — Джеюн отвернулся, словно не хотел смотреть Сонхуну в глаза. — И… с его телом в морге. Нужно решить, что делать с похоронами.       Сонхуна передёрнуло от этих слов. Воспоминания нахлынули с новой силой: дверь квартиры Рики, которую он взломал, почувствовав неладное. Затопленная ванная. Вода, окрашенная красным. И тело Рики в этой воде, бледное, неподвижное, с глубокими порезами на запястьях.       — Джейк, — тихо сказал Сонхун, поворачиваясь к нему лицом. — Может быть, мне стоит пойти с тобой? В квартиру, я имею в виду.       — Нет, — быстро ответил Джеюн. — Тебе и так хватило вчера. Не нужно видеть это дважды.       — Но тебе будет тяжело. Ты не представляешь, что там… какой там беспорядок.       Беспорядок — слишком мягкое слово для того, что Сонхун увидел в квартире Рики. Ванная была полностью затоплена — видимо, Рики открыл кран и просто оставил воду течь. Красная вода растеклась по всей квартире, впиталась в ковёр в гостиной, просочилась к соседям снизу. И этот запах… запах крови, смешанный с запахом сырости и что-то ещё, что Сонхун не мог определить. Запах смерти, наверное.       — Я справлюсь, — упрямо повторил Джеюн. — Мне нужно это сделать. Понимаешь? Мне нужно… попрощаться с ним по-своему.       Сонхун кивнул, хотя всё внутри у него протестовало против этой идеи. Ему не хотелось, чтобы Джеюн видел то же, что видел он. Не хотелось, чтобы у Джеюна остались такие же ночные кошмары, как у него самого. Но он понимал — каждый переживает горе по-своему, и иногда нужно пройти через боль, чтобы начать исцеляться.       — Хорошо, — сказал он наконец.       Джеюн проводил его до двери, как всегда.       — Сонхун, — позвал Джеюн, когда тот уже надевал кроссовки. — Если тебе станет плохо, сразу же иди домой, хорошо?       Сонхун выпрямился, поправляя шнурки. В голосе Джеюна слышалась такая тревога, что захотелось обнять его и заверить, что всё будет в порядке. Но они оба знали, что никто не мог этого гарантировать.       — Джейк, со мной всё будет хорошо, — сказал он как можно увереннее. — Работа поможет отвлечься.       — Знаю. Просто… — Джеюн подошёл ближе, положил руки на плечи Сонхуна. — Мне нужно знать, что если что-то случится, ты сразу вернёшься. Мне нужно знать, что ты не будешь мучить себя из-за какого-то Танака-сана или кого-то ещё.       Сонхун кивнул. В глазах Джеюна он видел отражение собственного страха — боязнь потерять ещё одного человека, боязнь остаться совсем одному в этом чужом мире.       — Обещаю, — сказал он тихо. — Если станет совсем плохо, я приду домой.       — Хорошо.       Джеюн поцеловал его в лоб — нежно, осторожно, как целуют больного ребёнка. Этот поцелуй был одновременно благословением и мольбой о том, чтобы день прошёл без потрясений.       Дорога до супермаркета заняла двадцать минут пешком. Сонхун шёл по знакомым улицам, мимо домов, которые он видел каждый день, мимо людей, спешащих на работу, мимо школьников с тяжёлыми рюкзаками. Обычное утро в обычном японском городе, где никто не знал о том кошмаре, который он пережил за последние сутки.       Воспоминания о Рики всплывали в самые неожиданные моменты. Вот этот перекрёсток — они переходили его вместе несколько недель назад, когда Рики настоял на том, чтобы проводить Сонхуна до работы. «Хочу убедиться, что ты дойдёшь без приключений», — натянуто смеялся он тогда. А вот та лавка с традиционными сладостями — Рики всегда останавливался перед витриной, разглядывал цветные моти с тоской человека, который хочет, но не может себе позволить.       Сонхун остановился перед входом в супермаркет и глубоко вдохнул. Нужно было работать. Нужно было делать вид, что всё нормально, хотя бы на эти восемь часов. Нужно было зарабатывать деньги на аренду, еду, жизнь — ту самую жизнь, которая теперь казалась бессмысленной.       Автоматические двери с тихим шуршанием разошлись перед ним. В супермаркете уже играла фоновая музыка — японские поп-хиты, которые должны были создавать атмосферу. Сонхун прошёл к служебному входу, переоделся в униформу, проверил кассовый аппарат.       — Доброе утро, Сайно-кун, — поздоровался с ним господин Танака.       — Доброе утро, Танака-сан, — ответил Сонхун, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Первые покупатели начали появляться около девяти. Сонхун включился в привычный ритм — сканировал товары, принимал деньги, выдавал сдачу, упаковывал покупки в пакеты. Механические движения, которые не требовали особых размышлений. Это помогало — пока руки были заняты, разум не мог полностью сосредоточиться на боли.       Но воспоминания находили его и здесь.       Пожилая женщина купила пачку печенья с зелёным чаем — точно такого же, которое обожал Рики. Он всегда просил Сонхуна захватить его, когда тот шёл домой с работы.       Сонхун так сильно сжал пачку, что картон треснул. Пришлось извиняться перед покупательницей, доставать новую упаковку.       Следующие полчаса Сонхун заставлял себя сосредоточиться на работе. Не думать о Рики. Не вспоминать. Просто делать то, что нужно делать — сканировать товары, улыбаться покупателям, выдавать сдачу.       Но потом пришёл мужчина средних лет, купивший только сигареты. Те самые, которые курил Рики. Мужчина был похож на него ростом и телосложением, и когда он протянул деньги, Сонхун на мгновение увидел руки Рики — тонкие, с длинными пальцами, всегда немного дрожащие от кофеина и никотина.       «Я знаю, что курить вредно», — говорил Рики как-то вечером, стоя у окна. — «Но это единственное, что помогает мне не думать о… о том, что там было.»       Сонхун тогда не стал читать лекцию о вреде курения. Он понимал — каждый справляется со стрессом как может. У кого-то алкоголь, у кого-то таблетки, у Рики сигареты. Маленький ритуал, дающий иллюзию контроля над хаосом внутри.       А теперь эти сигареты никто не будет курить. И от этого понимания стало так больно, что перехватило дыхание.       — Извините? — голос покупателя вернул его в реальность. — Сигареты?       — Прошу прощения, — Сонхун встряхнулся, достал нужную пачку. Руки слегка дрожали.       К полудню поток покупателей уменьшился. Сонхун перешёл к выкладке товара — занятие более спокойное, дававшее время подумать, — и это было ошибкой.       Коробки были тяжёлыми, полными банок с консервами и пачек с лапшой быстрого приготовления. Сонхун таскал их из подсобки в торговый зал, вскрывал канцелярским ножом, аккуратно расставлял товар по полкам. Монотонная физическая работа успокаивала — руки были заняты, голова могла отдохнуть от болезненных мыслей.       Но когда он дошёл до коробки с лапшой, всё началось сначала. Упаковки с курицей и овощами — точно такие же, которые Рики покупал почти каждый день. Дешёвая еда для студентов, которая заменяла полноценный обед.       Сонхун поставил упаковку на полку и почувствовал, как руки начинают дрожать. Дыхание участилось, перед глазами поплыли чёрные точки. «Не здесь, не сейчас», умолял он себя. «Не в супермаркете, полном людей.»       Но паническая атака не спрашивала разрешения. Она накатывала волной, захлестывала с головой, лишала способности нормально дышать. Воздуха катастрофически не хватало, сердце билось так быстро, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди.       Сонхун опустился на корточки прямо между полками, прижался спиной к стеллажу. Закрыл глаза, пытался дышать медленно и глубоко, как учил Джеюн. Вдох на три счёта, выдох на пять. Но цифры путались в голове, смешивались с воспоминаниями о красной воде в ванной Рики.       — Сайно-кун?       Голос прозвучал встревоженно. Сонхун открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо Танака. Пожилой японец выглядел обеспокоенно, в его глазах читалось участие и понимание.       — Что-то случилось? — спросил он. — Ты… болен?       Сонхун попытался встать, но ноги не держали. Танака протянул ему руку, помог подняться.       — Простите, — пробормотал Сонхун, всё ещё тяжело дыша. — Я… мне просто…       — Пойдём в подсобное помещение, — мягко сказал Танака. — Посидишь, попьёшь воды.       Он помог Сонхуну дойти до небольшой комнатки за кассовой зоной, усадил в кресло, налил стакан воды из кулера. Сонхун пил медленно, маленькими глотками, чувствуя, как постепенно возвращается способность дышать нормально.       — Лучше? — спросил Танака, садясь напротив.       Сонхун кивнул. Стыд жёг щёки — устроить панику прямо в торговом зале, при покупателях…       — Простите, — повторил он. — Это больше не повторится.       — Не извиняйся, — Танака махнул рукой. — Бывает. Я видел такое много раз.       Он внимательно посмотрел на Сонхуна, словно пытаясь понять, что именно случилось.       — Всё в порядке дома? — спросил он осторожно.       Сонхун хотел ответить «да», как обычно. Хотел улыбнуться и заверить, что всё хорошо, что это просто усталость или лёгкое недомогание. Но слова застряли в горле. Может быть, потому что Танака спросил с такой неподдельной заботой. А может быть, потому что держать всё внутри стало невыносимо.       — Нет, — выдохнул он. — Не в порядке.       Танака кивнул, словно ожидал такого ответа.       — Хочешь рассказать?       Сонхун молчал несколько минут, сжимая стакан с водой в руках. Как объяснить японцу, который, скорее всего, никогда не слышал о зомби-апокалипсисе в Корее? Как рассказать о друге, который не смог пережить груз воспоминаний?       — У меня умер друг, — сказал он наконец тихо. — Вчера ночью.       Лицо Танака сразу изменилось — стало мягче, печальнее.       — Мне очень жаль, — сказал он искренне. — Он был молодой?       — Да. Восемнадцать лет.       — Болезнь?       Сонхун покачал головой. Как сказать «самоубийство» на японском языке? И нужно ли вообще вдаваться в подробности?       — Он… он не мог больше жить, — медленно произнёс он, подбирая слова. — У него были… проблемы. В голове. После вируса.       Это было не совсем точным определением зомби-апокалипсиса, но ближе к правде, чем Сонхун мог объяснить на своём ломаном японском.       Танака кивнул с пониманием.       — Твой друг… высокий мальчик с большими глазами? Часто покупал лапшу и сигареты? Всегда очень вежливый, но грустный?       Сонхун удивлённо посмотрул на него. Конечно, Рики часто заходил в их супермаркет — это был ближайший к его квартире магазин. Но Сонхун не думал, что владелец запомнит одного из сотен покупателей.       — Да, — подтвердил он. — Это Рики.       — Я помню его, — Танака покачал головой. — Всегда казался очень одиноким. И напуганным. Как будто чего-то боялся.       — У него были… кошмары, — попытался объяснить Сонхун. — Он не мог забыть то, что видел.       — А, — Танака понимающе кивнул. — Посттравматическое стрессовое расстройство.       Сонхун моргнул, удивлённый тем, что пожилой японец знает этот термин.       — У меня был дядя, — пояснил мужчина. — Участвовал во Второй мировой войне. Потом всю жизнь видел кошмары, боялся фейерверков, не мог находиться в толпе. Это тяжёлая болезнь.       — Да, — согласился Сонхун. — Очень тяжёлая.       Они посидели в тишине. За стеной слышались звуки супермаркета — покупатели, кассы, объявления по громкой связи. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.       — Ушината-кун, — голос Танака стал мягче. — Если вам нужно время… если вы хотите пойти домой…       — Нет, — Сонхун покачал головой. — Нет, мне нужно работать. Спасибо за понимание, но я справлюсь.       Танака не выглядел убеждённым, но кивнул.       — Хорошо. Но если что-то понадобится — обращайтесь. И знайте — похороны друга это серьёзное дело. Если нужно будет взять выходной…       — Спасибо, Танака-сан.       Пожилой мужчина ушёл, оставив Сонхуна наедине с полками и собственными мыслями. Разговор немного облегчил душу — приятно было знать, что Рики запомнился хотя бы одному человеку в этом городе. Что кто-то ещё заметил его боль, даже если не смог помочь.       Сонхун вернулся к работе с удвоенной энергией. Нужно было чем-то занять руки и голову, не давать мыслям возвращаться к вчерашнему дню. Он расставлял товар, протирал полки, помогал покупателям — всё механически, автоматически, как робот.       Около трёх часов дня в супермаркет вошёл Джеюн. Сонхун сразу понял, что что-то не так. Волосы Джеюна были растрёпаны, словно он много раз проводил по ним рукой, а одежда помята. Но главное — выражение лица. Такое Сонхун видел только один раз раньше — в день их побега из Сеула, когда они поняли, что не все смогли выбраться из школы живыми.       — Джейк? — Сонхун вышел из-за кассы, встревожено глядя на него. — Что ты здесь делаешь? Ты должен был…       — Кремация завтра в полдень, — прервал его Джеюн. — Я уже всё оформил.       Завтра. Слово ударило Сонхуна как пощёчина. Завтра Рики перестанет быть телом и станет просто прахом. Завтра они окончательно попрощаются с ним.       — Ты в порядке? — Сонхун приблизился, всматриваясь в лицо парня. — Ты выглядишь…       — Нормально. Всё нормально.       Но ничего не было нормально. Сонхун видел, как дрожат руки Джеюна, как он теребит рукав куртки. Видел покусанные ногти — дурная привычка, которая проявлялась только в моменты сильного стресса.       — Что случилось в квартире? — тихо спросил он.       — Ничего особенного, — Джеюн отвернулся, делая вид, что разглядывает полки с товаром. — Убрался немного. Собрал его вещи. Поговорил с соседями и управляющим.       — Джейк…       — Серьёзно, всё в порядке, — Джеюн повернулся к нему, и Сонхун увидел в его глазах ту же пустоту, что чувствовал в себе. — Просто хотел сообщить тебе время. Полдень, завтра.       — Конечно.       Джеюн кивнул и направился к выходу. Сонхун хотел его остановить, заставить рассказать правду, но понимал — здесь, в супермаркете, не место для таких разговоров. Да и Джеюн явно не готов был говорить.       — Увидимся дома, — крикнул он вслед.       Джеюн только махнул рукой, не оборачиваясь.       Сонхун вернулся к кассе, но сосредоточиться на работе больше не мог. Перед глазами стояло лицо Джеюна — измученное, потерянное. Что он увидел в той квартире? Что заставило его так измениться всего за несколько часов?       Воображение рисовало картины. Кровь на стенах ванной комнаты, которая въелась в плитку. Вещи Рики, разбросанные по квартире — книги, одежда, фотографии. Может быть, записка. Может быть, что-то ещё более страшное.       Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом. Сонхун постоянно поглядывал на часы, считая, сколько ещё осталось до конца смены. До момента, когда он сможет бежать домой и убедиться, что с Джеюном всё в порядке.       Около пяти вечера, когда поток покупателей почти иссяк, в супермаркет вошёл ещё один знакомый человек. Сонхун напрягся.       Джей выглядел хуже, чем в последний раз, когда они виделись месяц назад. Одежда старая, мятая. Под глазами тёмные круги. Волосы немытые.       Он прошёл к холодильнику с алкоголем, взял банку пива, подошёл к кассе. Когда увидел Сонхуна, лицо его исказилось привычной гримасой неприязни.       — О, знакомое личико, — проворчал он, ставя пиво на прилавок.       Сонхун промолчал, просканировал банку. Им приходилось держаться вместе, несмотря на личные разногласия.       — Четыреста йен, — сказал он нейтрально.       Джей порылся в карманах, достал горсть мелочи, пересчитал. Лицо его потемнело.       — Блять, — выругался он тихо. — Не хватает.       Он пересчитал ещё раз, но результат не изменился. Джей швырнул монеты обратно в карман с таким видом, будто это была вина Сонхуна.       — Сколько у тебя? — спросил Сонхун.       — Триста пятьдесят, — Джей смотрел на него с вызовом, словно ждал издёвки.       Сонхун колебался. Пятьдесят йен — немного, но каждая йена была на счёту в их бедной жизни. С другой стороны, Джей выглядел так, словно этот алкоголь ему действительно нужен.       — Забирай, — сказал он наконец.       — Что?       — Забирай пиво. Считай, что я доплатил разницу.       Джей уставился на него подозрительно.       — С чего бы это? Что тебе от меня нужно?       — Ничего не нужно. Просто… — Сонхун пожал плечами. — Просто бери.       — Я не хочу твоей жалости, Пак Сонхун.       — Это не жалость.       — А что тогда?       Сонхун не знал, что ответить. Может быть, это действительно была жалость. Может быть, желание сделать хоть что-то хорошее в этот ужасный день. А может быть, понимание того, что они все — выжившие, потерявшие дом и прошлую жизнь, пытающиеся выжить в чужой стране.       — Считай это… инвестицией в дружбу, — сказал он наконец.       Джей фыркнул, но пиво взял.       — Какая ещё дружба? Ты меня ненавидишь.       — Это ты меня ненавидишь. Я до сих пор не понимаю за что.       — Не притворяйся, что не знаешь.       Джей забрал кошелёк, развернулся и направился к выходу, оставив пиво на прилавке. Движения его были резкими, злыми — Сонхун знал эти признаки: Джей был в бешенстве, но не на кого-то конкретного, а на ситуацию в целом.       Сонхун посмотрел на пиво, потом на удаляющуюся фигуру Джея. Что-то внутри него дрогнуло — может быть, воспоминание об их общем прошлом, может быть, понимание того, что все они, выжившие, должны держаться вместе.       Сонхун быстро пробил пиво через кассу, заплатив своими деньгами, упаковал банку в пластиковый пакет и выбежал из магазина.       Джей стоял в переулке рядом с магазином, прислонившись к стене и куря сигарету. В тусклом свете уличного фонаря он выглядел старше своих лет — усталым, потрёпанным жизнью.       — Чего тебе? — спросил он, не глядя на Сонхуна.       — Мне нужно тебе кое-что сказать. О Рики, — тихо произнёс Сонхун, протягивая пакет.       — Что с ним? — Джей затянулся, выпустил дым в вечерний воздух. — Давно его не видел.       — Он умер, — тихо сказал Сонхун.       Джей резко обернулся. Сигарета замерла на полпути к губам.       — Что?       — Рики умер ночью. Покончил с собой.       Несколько секунд Джей просто смотрел на него, словно не понимая слова. Потом лицо его исказилось.       — Врёшь.       — Не вру. Завтра кремация, в полдень.       Джей сделал несколько шагов к стене здания, оперся о неё спиной. Банка пива выпала из рук, покатилась по асфальту.       — Блять, — выдохнул он. — Блять, блять, блять.       Сонхун подошёл ближе, но не слишком. Джей в стрессовой ситуации мог быть непредсказуемым.       — Как? — спросил Джей хрипло.       — Порезал вены. Я нашёл его в ванной.       — Сука, — Джей провёл рукой по лицу. — Ты знал… что он хотел… ну…       — Я не знал, но…       — Не знал, потому что не хотел знать. Потому что у тебя есть Джеюн, который тебя утешает, а Рики — так, хрен с ним. Сам как-нибудь справится.       Каждое слово било как пощёчина. Сонхун понимал, что Джей говорит из боли, из собственного горя, но от этого слова не становились менее болезненными.       — Это несправедливо, — сказал он тихо.       — Несправедливо? — Джей подошёл ещё ближе, и Сонхун почувствовал запах алкоголя и немытого тела. — А то, что Рики умер один, пока вы трахались в своей уютной квартирке — это справедливо?       — Хватит.       — Не хватит! — Джей схватил его за куртку. — Ты думаешь, что раз у тебя есть бойфренд и ты знаешь японский чуть лучше, то ты лучше нас? Что мы должны быть благодарны за каждую крошку внимания?       — Отпусти меня, — Сонхун попытался освободиться, но Джей держал крепко.       — А то что? Вызовешь полицию? Скажешь, что бедный корейский беженец тебя обижает?       — Чонсон, прекрати! Ты не в себе!       — Я в полном себе! Впервые за долгое время в полном себе!       Джей оттолкнул его так сильно, что Сонхун едва не упал. Потом подобрал банку пива с земли, открыл её и сделал большой глоток.       — А что ты сделал для того, чтобы он не покончил с собой? — возмутился вдруг Сонхун. — Что ты сделал для того, чтобы он не чувствовал себя одиноким? Бухал литрами и ныл, какой ты несчастный и как тебя все бросили? Я же приходил к тебе, просил проводить с Рики хоть немного времени. Но что ты сделал? Ты снова начал ныть о том, как тебе тяжело! Нам всем тоже тяжело, но мы пытаемся жить, а ты убиваешь себя этим дерьмом и обвиняешь в своей никчёмности других!       Взрыв ярости прошёл так же внезапно, как и накатил. Джей отступил, тяжело дыша, и Сонхун увидел в его глазах не злость, а боль — такую же острую, как его собственная.       — Знаешь что, — сказал Джей тише, делая ещё один глоток пива. — Может, ты и прав. Может, я действительно никчёмный пьяница. Но по крайней мере, я не притворяюсь, что у меня всё хорошо.       Сонхун промолчал, всё ещё чувствуя, как адреналин медленно отступает.       — Завтра кремация, — повторил он устало. — В полдень, в «Конан» на Хигаси-нада. Если хочешь попрощаться с ним…       — Скинуться могу, — перебил его Джей.       — Ты даже за пиво заплатить не смог.       Джей допил пиво, швырнул пустую банку в урну рядом с автоматом.       — Иди к своему мальчику, — сказал он. — Обнимайтесь там, утешайте друг друга. А я как-нибудь сам.       Он развернулся и пошёл прочь, пошатываясь. Сонхун смотрел ему вслед, чувствуя себя опустошённым. Разговор с Джеем вскрыл то, о чём он старался не думать. Вину, которая разъедала изнутри. Понимание того, что он действительно мог сделать больше, быть лучшим другом, не дать Рики утонуть.       Остаток смены прошёл как в тумане. Сонхун механически обслуживал последних покупателей, чувствуя, как усталость накатывает волнами — не физическая, а глубокая, въевшаяся в кости. Каждое движение давалось с трудом, слова покупателей доходили как сквозь вату, а время словно застыло.       В семь он закрыл кассу, пересчитал выручку дрожащими руками, передал ключи Танака. Пожилой японец посмотрел на него с беспокойством.       — Увидимся послезавтра, — сказал он мягко. — Завтра отдыхайте.       Сонхун кивнул, не доверяя своему голосу, и вышел в ночную прохладу.       Дорога домой заняла двадцать минут пешком, но показалась вечностью. Ноги еле держали, в голове пульсировала тупая боль. Сонхун шёл по знакомым улицам, мимо круглосуточных магазинчиков и тихих жилых домов, и чувствовал себя призраком — словно он уже не принадлежал этому миру, где люди жили обычной жизнью.       Ключ несколько раз выскальзывал из пальцев, прежде чем он смог открыть дверь квартиры. В прихожей было темно, но из гостиной доносился приглушённый звук — что-то среднее между всхлипом и стоном.       Сонхун прошёл на кухню, включил свет и замер.       Джеюн сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику. В руках он держал Тэо, который жалобно мяукал, чувствуя беспокойство хозяина. А на коленях у Джеюна лежал аккуратно сложенный, но явно помятый от частого открывания лист.       Лицо Джеюна было мокрым от слёз, глаза красными и опухшими. Он плакал беззвучно, но так отчаянно, что воздух вокруг него, казалось, дрожал от горя.       — Джейк? — тихо позвал Сонхун, опускаясь на колени рядом.       — Он оставил записку, — прохрипел Джеюн, не поднимая головы. — Лежала на его кровати.       Сонхун протянул руку к листу, но Джеюн инстинктивно прижал его к груди, словно боясь, что он исчезнет.       — Что он написал? — спросил Сонхун, хотя не был уверен, что хочет знать ответ. — Что он написал, Джейк?       Джеюн протянул ему листок дрожащими руками. Бумага была обычной, вырванной из школьной тетради — такие они покупали в комбини рядом с домом. Почерк Рики был аккуратным, старательным, как всегда — он писал медленно, тщательно выводя каждую букву корейского алфавита.       «Простите меня.       Если вы читаете это, значит, всё уже кончено. Пожалуйста, не вините себя в том, что произошло. Это не ваша вина и не чья-то ещё. Просто иногда боль становится сильнее желания жить.       Знаю, что вы будете злиться на меня. Знаю, что будете думать, что я слабак и трус. Может быть, это правда. Но я больше не мог просыпаться каждое утро с мыслью о том дне в школе. Не мог засыпать под звуки, которые напоминают рычание заражённых. Не мог смотреть на кровь, даже если порезал палец, готовя еду.       Знаете, иногда я думал, что было бы лучше, если бы я умер тогда, в школе, вместе с остальными. Но потом я понимал — нет, я рад, что мы выбрались. Рад, что познакомился с вами поближе. Рад, что у меня были настоящие друзья, пусть и совсем недолго.       Джеюн, спасибо за то, что всегда был рядом, когда мне было плохо. За то, что приносил еду, когда я забывал поесть. За то, что не осуждал меня за слёзы. Ты хороший человек. Береги себя и Сонхуна.       Сонхун, спасибо за то, что никогда не жалел меня. За то, что относился ко мне как к равному, даже когда я был совсем никудышным. За твою улыбку, которая делала дни чуточку светлее. Береги Джеюна, он любит тебя больше жизни.       Позаботьтесь друг о друге. Позаботьтесь о Джее — он сильнее, чем кажется, но он тоже страдает. Просто показывает это по-другому. Он хороший человек, только очень одинокий.       Не рассказывайте Хисыну о моей смерти, если он вернётся (хотя я знаю, что он не вернётся, но я всё равно люблю его). Пусть он запомнит меня живым.       Я верю, что переродится красивым золотистым щеночком и буду дарить людям радость. Может быть, когда-нибудь мы встретимся снова, в лучшем мире.       С любовью, Рики.»       Сонхун дочитал записку и почувствовал, как слёзы текут по щекам. Слова Рики были простыми, честными, полными той самой нежности, которая всегда отличала парня.       Сонхун аккуратно сложил листок, положил его на стол. Руки дрожали — от усталости, от горя, от понимания того, что это последние слова Рики, обращённые к ним.       — Он просит не винить себя, — тихо сказал Сонхун. — Но как можно не винить? Мы же видели, что ему плохо. Видели, как он худеет, как перестал смеяться…       — Знаешь что, — Джеюн поднялся с пола, всё ещё держа котёнка на руках. — Мы можем винить себя всю оставшуюся жизнь. Можем прокручивать в голове все те моменты, когда могли поступить по-другому. Но это не вернёт Рики.       Он подошёл к окну, посмотрел на ночные огни Кобе. В его профиле читалась та же боль, что терзала и Сонхуна, но вместе с ней — решимость.       — А можем попытаться сделать то, что он просил. Жить, заботиться друг о друге, заботиться о Джее, быть счастливыми. Не прямо сейчас, конечно, но когда-нибудь.       Сонхун встал и подошёл к нему, обнял сзади. Джеюн расслабился в его объятиях, откинувшись на знакомое плечо. Тэо довольно замурлыкал, устроившись между ними.       — Он был хорошим парнем, — прошептал Сонхун в волосы Джеюна. — Слишком хорошим для этого мира.       — Да. Но теперь ему не больно.       Они стояли у окна, держа друг друга и маленького котёнка, который был единственным живым напоминанием о Рики. За стеклом мерцал город — миллионы огней, миллионы жизней, продолжавшихся несмотря ни на что.       — Мы справимся, — сказал Джеюн, и в его голосе звучала не только надежда, но и твёрдая уверенность. — Мы обязательно справимся.       Они просидели на полу до утра, держась друг за друга и за тёплое тельце Тэо. Иногда один из них начинал плакать, и тогда другой гладил по волосам и шептал бессмысленные успокаивающие слова. Иногда молчали, слушая, как за окном просыпается город.       Когда первые лучи солнца проскользнули через занавески, Джеюн тихо сказал:       — Нам нужно принять душ перед… перед церемонией.       Они встали с пола, разминая затёкшие ноги. Тэо недовольно мяукнул, лишившись тёплого места, и отправился к своей миске с едой.       Они оделись в чёрное — единственную подходящую одежду, которая у них была. Сонхун надел рубашку, которую покупал для собеседования на работу, Джеюн — свитер, купленный после переезда в Японию. Обычная одежда, которая сегодня стала траурной.       Дорога до крематория «Конан» заняла час на автобусах. Они ехали молча, держась за руки, и смотрели в окна на утренний Кобе — людей, спешащих на работу, школьников в форме, мам с колясками. Обычную жизнь, которая продолжалась, пока они ехали хоронить друга.       Крематорий располагался на окраине города, в тихом районе среди невысоких холмов. Здание было простым, но элегантным — белый камень, традиционные японские крыши, аккуратно подстриженные сады. Место выглядело мирно, успокаивающе.       Они приехали на полчаса раньше, чтобы всё подготовить. Джеюн нёс небольшой букет белых хризантем — всё, что они могли себе позволить. Сонхун держал в руках фотографию Рики из его удостоверения личности — единственную, на которой парень выглядел более-менее жизнерадостным.       В зале прощания уже стоял простой деревянный гроб. Рядом — венки от незнакомых людей. Сонхун узнал одну из записок — «От коллег автомастерской «Ватанабэ». Значит, там его всё-таки помнили и ценили.       — Нишимура Рики, — прочитал вслух служитель крематория, сверяясь с документами. — Восемнадцать лет.       Восемнадцать лет. Вся жизнь впереди, столько планов, мечтаний… И всё оборвалось в одну ночь.       Первыми пришли люди из автомастерской. Сонхун узнал среди них Ватанабэ — пожилого мастера, который взял Рики на работу без особых расспросов о прошлом. Мужчина подошёл к гробу, постоял несколько минут в молчании, потом подошёл к Сонхуну и Джеюну.       — Вы друзья Рики? — спросил он.       — Да, — ответил Сонхун. — Мы… мы из одной школы.       Ватанабэ кивнул с пониманием.       — Он был хорошим парнем. Трудолюбивым. Всегда очень вежливым, — он помолчал, подбирая слова. — Но очень грустным. Я видел, что ему тяжело, но… не знал, как помочь.       — Вы уже помогли, — сказал Джеюн тихо. — Дали ему работу, не осуждали. Это много значило.       Через несколько минут появилась пожилая женщина в традиционном чёрном кимоно — Сонхун узнал в ней соседку Рики из квартиры снизу. Ту самую, которую затопило в ночь суицида. Женщина плакала тихо, промакивая глаза платком. Наверное, она знала Рики лучше, чем они думали.       — Здравствуйте, — обратилась она к Сонхуну. — Соболезную вашей утрате.       — Благодарю, — кивнул Сонхун. — Вы хорошо знали Рики?       — Он был очень тихим соседом, — продолжала женщина. — Никогда не шумел, всегда кланялся при встрече. А вчера я так кричала на него из-за воды… Если бы знала…       — Вы не виноваты, — мягко сказал Джеюн. — Никто не виноват.       К началу церемонии в зале собралось человек десять. Не так много для восемнадцатилетнего парня, но каждый пришедший, видимо, действительно знал и помнил Рики.       И тут Сонхун увидел знакомую фигуру в дальнем углу зала. Джей стоял рядом со стеной, в мятом чёрном костюме, который явно был ему велик. Волосы были аккуратно зачёсаны, но руки дрожали. Он смотрел на гроб издалека, но не решался подойти ближе.       Сонхун хотел подойти к нему, но Джеюн удержал его за руку.       — Подождём, — шепнул он. — Пусть сам решит.       Церемония началась ровно в полдень. Буддийский монах читал сутры мелодичным, успокаивающим голосом. Дым благовоний поднимался к потолку тонкими струйками. Люди стояли молча, склонив головы.       Сонхун смотрел на портрет Рики и пытался вспомнить его живым. Как он смеялся над глупыми шутками в школе, как грыз ногти, как смеялся над шутками Хисына…       — Даже когда любимого нет рядом, любовь остаётся в сердце, — тихо произнёс монах.       И тут Джеюн начал плакать. Это началось тихо — он просто наклонил голову, сжал губы, пытаясь сдержаться. Но слёзы полились сами собой, и вскоре он плакал в голос — не громко, но так отчаянно, что у Сонхуна сжалось сердце.       — Прости, — всхлипывал Джеюн. — Прости, что не уберёг тебя. Прости, что не заметил вовремя…       Сонхун обнял его, прижал к себе. Джеюн плакал в его плечо, весь дрожа, выплёскивая наружу всю боль, которую накопил за эти дни.       — Тише, — шептал Сонхун ему на ухо. — Всё хорошо. Он нас слышит. Он знает, что мы его любили.       Постепенно рыдания Джеюна стихли. Он выпрямился, вытер лицо рукавом, глубоко вздохнул. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но дышать стало легче.       — Ему бы не понравилось, что мы плачем, — сказал он тихо. — Он всегда расстраивался, когда кто-то из нас грустил.       — Да, — согласился Сонхун. — Он бы сказал, что нужно улыбаться и думать о хорошем.       Монах закончил читать сутры и объявил, что теперь каждый может попрощаться с покойным лично.       Люди начали подходить к гробу по одному. Кто-то клал цветы, кто-то просто стоял в молчании. Ватанабэ положил на крышку гроба маленький гаечный ключ — символ работы, которую они делали вместе.       Подошла очередь Сонхуна и Джеюна. Они встали рядом с гробом, положили свои хризантемы.       — Спасибо, — тихо сказал Сонхун. — Спасибо за дружбу, за доверие, за всё.       — Прости нас, — добавил Джеюн. — Прости, что не смогли тебя спасти.       Они постояли у гроба ещё несколько минут, молча. Сонхун пытался представить, что внутри лежит их Рики — парень, который боялся грозы и любил кормить бездомных кошек, который учил их готовить корейские блюда и плакал, смотря романтические дорамы.       Но не получалось. В гробу лежало тело, а Рики — настоящий Рики — был где-то в другом месте. Может быть, уже превратился в того золотистого щенка, о котором мечтал.       Монах поклонился ещё раз, благословил присутствующих. Гроб начали медленно подвозить к печи.       Сонхун и Джеюн встали, как и остальные присутствующие. Ватанабэ подошёл к ним, поклонился.       — Рики-кун был хорошим работником, — сказал он. — Очень хорошим мальчиком. Мне жаль.       — Спасибо, — ответил Джеюн. — Спасибо, что заботились о нём.       Соседка Рики тоже подошла, что-то сказала по-японски. Сонхун понял только отдельные слова — «вежливый», «тихий», «хороший мальчик». Женщина явно искренне горевала.       Последним к ним подошёл Джей. Он стоял поодаль, будто не решаясь приблизиться. Лицо его было серым, глаза красными.       — Как дела? — спросил он тихо.       — Плохо, — честно ответил Сонхун. — А у тебя?       — Тоже плохо.       Они помолчали, глядя на то, как гроб исчезает за металлическими дверцами печи. Где-то там, в огне, тело Рики превращалось в прах. Конец, финал. Последняя точка в истории жизни мальчика, который хотел быть счастливым, но не смог.       — Он оставил записку, — сказал Джеюн, протягивая Джею лист бумаги. — Там есть кое-что и для тебя.       Джей взял записку, прочитал молча, и его лицо дрогнуло.       — Он думал о нас до самого конца, — сказал Джей, складывая записку. — Даже когда решил уйти, он думал о том, как нам будет лучше.       — Да, — кивнул Сонхун. — Это был наш Рики.       Джей вдруг шагнул вперёд и неуклюжо обнял их обоих сразу — коротко, резко, но искренне.       — Прости за вчера, — пробормотал он. — Я был не в себе.       — Всё в порядке, — сказал Сонхун. — Мы все не в себе.       Они стояли втроём посреди опустевшего зала, и впервые за долгое время Сонхун почувствовал что-то похожее на облегчение. Не счастье, конечно, но… надежду, может быть. Понимание того, что они не одни. Что они могут поддерживать друг друга, как просил Рики.       После того, как крематорий опустел, они втроём стояли на улице, не зная, что делать дальше. День был пасмурным, серое небо висело низко над городом, и в воздухе чувствовалась влага — скоро должен был пойти дождь.       — Пойдём выпьем за него, — предложил Джеюн, и его голос звучал охрипло от сдерживаемых эмоций. — Он любил саке.       Он посмотрел на Сонхуна. Тот кивнул, хотя в глазах читалась усталость.       — Хорошая идея, — согласился Джей. — Знаю одно место недалеко отсюда. Тихое, без лишних людей.       Они поехали в небольшую изакаю в старом районе Кобе. Заведение располагалось в подвале жилого дома, добираться туда нужно было по узкой лестнице. Внутри царил приглушённый свет, играла тихая джазовая музыка, а немногочисленные посетители сидели за отдельными столиками и говорили вполголоса. Идеальное место для того, чтобы выпить и помянуть друга.       Они заняли угловой столик, подальше от других людей. Джей заказал бутылку саке, Сонхун и Джеюн взяли пиво. Официант — пожилой японец в белом фартуке — принёс заказ молча, чувствуя, что эти трое пришли сюда не веселиться.       — За Рики, — Джей поднял рюмку с саке. — За самого доброго из нас.       — За Рики, — эхом отозвались Сонхун и Джеюн, поднимая свои стаканы.       Они выпили молча. Саке обжигало горло, но это было хорошо — живое ощущение в день, когда всё казалось нереальным.       — Помните, как он первый раз попробовал алкоголь? — сказал Джеюн, наливая вторую. — В нашей квартире. Он так смешно морщился.       — И сказал, что это похоже на медицинский спирт, — улыбнулся Сонхун. Улыбка получилась грустной, но это была первая улыбка за долгое время. — А потом всё равно допил до дна.       — Он хотел казаться взрослым, — добавил Джей, вертя стопку в руках. — Всегда хотел. Даже когда было видно, что ему страшно или неприятно.       Они снова выпили. Воспоминания становились ярче, отчётливее, но и болезненнее. Каждая история о живом, счастливом Рики делала его смерть ещё более нереальной.       — Мне стыдно, — вдруг сказал Джей, наливая себе четвёртую. Движения его стали менее точными, слова — чуть более медленными. — Мне так стыдно.       — За что? — спросил Джеюн.       — За то, что я ни разу… ни разу за эти месяцы не пришёл к нему. Не навестил, не спросил, как дела, — Джей уставился в рюмку. — А ведь мы прошли через ад вместе.       Сонхун наливал пятую порцию, когда заметил, что руки Джея дрожат сильнее обычного. Алкоголь явно не помогал, а только усиливал эмоции.       — Может, хватит? — предложил он осторожно. — Ты уже выпил много.       — Хватит? — Джей посмотрел на него блестящими от алкоголя глазами. — Хватит чего, Сонхун? Хватит пить? Хватит думать о Рики? Хватит жить?       — Хватит мучить себя, — тихо сказал Сонхун. — Алкоголь не поможет. Тебе завтра будет хуже, и это не вернёт Рики.       — А хуже разве может быть? — Джей посмотрел на него, и в его глазах Сонхун увидел что-то странное. Не привычную злость или раздражение, которые Джей демонстрировал всё время, а что-то более глубокое, более болезненное.       Сонхун попытался понять, что именно он видит в этом взгляде. Отчаяние? Да, определённо. Боль? Тоже. Но было что-то ещё — что-то, что Сонхун не мог расшифровать. Джей смотрел на него так, словно хотел что-то сказать, но не решался. Словно боролся с собой, пытаясь найти правильные слова или правильный момент.       — Джей, — начал Сонхун, но тот отвернулся. — Чонсон, — позвал он, используя настоящее имя. — Почему ты меня ненавидишь? Всю старшую школу ты смотрел на меня так, словно я тебе что-то должен. Но я не помню, чтобы делал тебе что-то плохое.       Джей замер, не донеся рюмку до губ. Лицо его стало ещё бледнее.       — Не знаешь? — спросил он тихо.       — Не знаю.       — Правда не знаешь?       — Говорю же — не знаю.       Джей поставил рюмку на стол, не выпив. Несколько минут он молчал, словно собираясь с мыслями. Джеюн напряжённо следил за разговором, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так.       — Ну тогда и знать тебе не надо, — наконец сказал Джей, выпив стопку.       Они вышли из бара под дождь. На улице уже стемнело, зажглись неоновые вывески магазинов и ресторанов. Люди спешили мимо под зонтиками, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Обычная жизнь продолжалась.       — Мне в другую сторону, — сказал Джей, показывая в сторону своего района.       — Мы проводим тебя, — предложил Сонхун.       — Не нужно. Я справлюсь.       — Точно?       — Точно, — Джей помолчал, потом добавил: — Спасибо. За разговор. За то, что выслушали.       — Спасибо тебе, — ответил Джеюн. — За правду. За то, что решился рассказать.       Джей кивнул и пошёл прочь, растворяясь в толпе. Сонхун и Джеюн смотрели ему вслед, пока его фигура не исчезла за углом.       Они дошли до своего дома, поднялись в квартиру. Тэо встретил их мяуканьем, — он проголодался и требовал внимания — и Джеюн насыпал ему корм.       — Хочешь чай? — спросил он.       — Лучше кофе. Нужно протрезветь.       Пока Джеюн возился на кухне, Сонхун сидел на диване и пытался осмыслить произошедшее. День был слишком насыщенным эмоциями — похороны Рики, алкоголь, воспоминания. Голова пульсировала от усталости и стресса.       — Джейк, — позвал он, когда тот принёс две чашки дымящегося кофе.       — М?       — Помнишь, о чём мы говорили накануне?       Лицо Джеюна стало серьёзным. Он сел рядом, но не слишком близко — между ними всё ещё было напряжение, которое они не успели разрешить.       — Помню.       — Ты сказал, что нам нужно начать всё сначала. Что наши отношения развивались слишком быстро, в экстремальных условиях.       — Да, — Джеюн кивнул. — Но давай не сейчас? Сейчас мы оба в шоке, сейчас нам нужна поддержка.       — А когда?       — Через месяц, может быть. Когда немного оправимся от горя. Когда сможем думать ясно, а не только реагировать на боль.       Сонхун кивнул. Это звучало разумно, хотя и страшно.       Они допили кофе в тишине. За окном город засыпал — гасли огни в окнах, затихал транспорт. Где-то там, в своей крошечной квартире, Джей пытался заснуть с грузом признания на душе. Где-то в другом месте прах Рики медленно остывал в урне.       — Идём спать, — сказал Джеюн, собирая чашки.       — Джейк?       — Да?       — Ты не пожалел, что сказал мне правду? О своих сомнениях?       Джеюн остановился, повернулся к нему.       — Нет. А ты жалеешь, что ударил меня?       Сонхун подумал. Пощёчина была импульсивной реакцией на слова Джеюна, но она заставила их обоих честно взглянуть на то, что происходило между ними.       — Жалею, что ударил, — сказал он. — Но не жалею, что мы наконец поговорили честно.       — Тогда всё правильно.       В спальне они разделись молча, легли в постель, но не обнялись, как обычно. Между ними легла невидимая стена вопросов, которые нужно было решить. Не сегодня, не завтра, но скоро.       — Спокойной ночи, — прошептал Джеюн в темноте.       — Спокойной ночи.       Сонхун лежал и слушал дыхание Джеюна, постепенно становившееся ровным и глубоким. Сам он долго не мог заснуть. В голове крутились мысли о Рики, о Джее, о будущем, которое стало ещё более неопределённым после сегодняшних откровений.       Что если Джеюн прав, и их любовь — просто иллюзия, рождённая стрессом? Что если, оставшись наедине с собой, они поймут, что им не о чём говорить, что их связывает только общая травма?       А что если наоборот? Что если, проведя время порознь, они поймут, что не могут друг без друга?       Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Сонхун повернулся на бок, посмотрел на спящего Джеюна. В лунном свете, проникавшем через неплотно задвинутые шторы, лицо его выглядело молодым и уязвимым.       Хотелось протянуть руку, коснуться его щеки, как раньше. Но что-то удерживало — понимание того, что каждое прикосновение теперь имеет вес, требует честности с самим собой.       Тэо запрыгнул на кровать, устроился между ними. Маленький тёплый комочек, который был единственным, что осталось от тех времён, когда Сонхуну казалось, что в их с Джеюном отношениях всё хорошо. Сонхун погладил котёнка, и тот довольно замурлыкал.       — Мы справимся, — прошептал он в темноту, не зная, обращается ли к котёнку, к спящему Джеюну, или к самому себе. — Мы обязательно справимся.       И постепенно, под тихое мурлыканье Тэо и ровное дыхание Джеюна, сон всё-таки пришёл к нему. Последняя мысль перед тем, как провалиться в забытье, была о том, что завтра начнётся новый день. Первый день их жизни без Рики, но с новым пониманием того, что связывает их друг с другом.