Синдром выжившего

      Следующие дни прошли в странном тумане автоматических действий и подавленных эмоций. Мир словно потерял краски после смерти Рики — всё стало серым, приглушённым, нереальным. Сонхун просыпался каждое утро с тяжестью в груди, которая не проходила весь день.       В первое утро после похорон он встал в обычное время — в половине седьмого. Джеюн ещё спал, свернувшись калачиком под одеялом, и Сонхун постарался не разбудить его, тихо собираясь на работу. В зеркале отражалось осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, словно постарел на несколько лет за эти дни.       Дорога в супермаркет казалась длиннее обычного. Каждый шаг требовал усилий, каждое движение давалось с трудом. Автоматические двери с привычным шуршанием разошлись перед ним, и Сонхун окунулся в знакомую атмосферу торгового зала — запах свежего хлеба, тихая фоновая музыка, ранние покупатели.       Танака встретил его у служебного входа с участливым взглядом.       — Как дела, Ушината-кун? — спросил он мягко. — Лучше?       — Спасибо за заботу, — ответил Сонхун, надевая униформу. — Всё в порядке.       Но ничего не было в порядке. Работа, которая раньше помогала отвлечься от тяжёлых мыслей, теперь превратилась в мучение. Каждый товар напоминал о чём-то связанном с Рики. Пачка сигарет — о его дрожащих пальцах у окна. Лапша быстрого приготовления — о ужинах в его крошечной квартире. Энергетики — о тех днях, когда он пытался не спать, боясь кошмаров.       Сонхун сканировал штрих-коды механически, выдавал сдачу, упаковывал покупки. Движения были автоматическими, выученными до мышечной памяти, но разум блуждал где-то далеко. Он думал о записке Рики, о его последних словах, о том, что они могли бы сделать по-другому.       — Простите, сколько с меня? — спросила пожилая женщина, покупавшая молоко и хлеб.       Сонхун моргнул, возвращаясь в реальность. На экране кассы мигала цифра — 450 йен.       — Четыреста пятьдесят йен, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Женщина протянула деньги, внимательно посмотрела на него.       — У вас всё в порядке? — спросила она с участием. — Выглядите очень усталым.       — Всё хорошо, — солгал Сонхун. — Просто плохо спал.       К обеденному перерыву накопилась такая усталость, что руки дрожали. Сонхун сидел в подсобке, пытался съесть принесённый из дома бенто, но еда не лезла в горло. Всё казалось безвкусным, как картон. Он жевал рис механически, размышляя о том, что делает сейчас Джеюн.       После перерыва его поставили на выкладку товара — работа, которая не требовала общения с покупателями. Сонхун был благодарен за эту передышку. Таскать коробки, расставлять банки и пачки по полкам — монотонная физическая работа, которая позволяла голове отдохнуть от болезненных мыслей.       Но даже здесь его настигали воспоминания. Когда он дошёл до полки с детским питанием, вспомнил, как Рики покупал детское мыло — дешёвое, но «мягкое для кожи». Когда увидел витрину с корейскими продуктами, подумал о том, как Рики учил их готовить кимчи-чигэ в их маленькой квартире.       Домой Сонхун вернулся поздно, около девяти вечера. Ноги еле держали, в висках пульсировала тупая боль от напряжения и недосыпа. Весь день он механически выполнял свои обязанности, но мысли постоянно возвращались к Рики, к его последним словам, к тому, что они все могли бы сделать по-другому.       Рука дрожала, когда он открывал дверь квартиры. В прихожей горел тусклый свет, но из кухни доносились приглушённые звуки — что-то среднее между всхлипами и тихим шепотом.       Сонхун разулся, прошёл по коридору и замер на пороге кухни.       Джеюн сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику. Перед ним стояла почти пустая бутылка саке, а в руках он держал кусок дешёвой колбасы, которую по кусочкам скармливал Тэо. Котёнок жадно ел, мурлыча и потираясь о ноги Джеюна, не понимая, что происходит с его хозяином.       Лицо Джеюна было мокрым от слёз, глаза красными и опухшими. Он плакал тихо, но так отчаянно, что воздух вокруг него казался пропитанным горем. В руке, свободной от колбасы, он сжимал какую-то бумагу — письмо или документ.       — Джейк? — тихо позвал Сонхун, опускаясь рядом на корточки.       Джеюн поднял голову, и Сонхун увидел в его глазах такую боль, что сердце сжалось. Это была не просто скорбь по Рики — это было что-то более глубокое, более разрушительное.       — Привет, — прохрипел Джеюн, вытирая лицо рукавом. — Как работа?       — Не важно. Что случилось? — Сонхун сел рядом, осторожно взял у него бутылку саке. Она была почти пустой. — Джейк, сколько ты выпил?       — Не много. Или много. Не помню, — Джеюн засмеялся, но смех получился надломленным. — А какая разница?       — Большая разница. Что это? — Сонхун кивнул на бумагу в руке Джеюна.       — Подарок от начальства, — Джеюн развернул лист. Это было уведомление об увольнении, написанное на японском языке официальным, холодным тоном. — Меня уволили.       Сонхун взял письмо, пробежался глазами по тексту. «Нарушение трудовой дисциплины», «неуважение к старшим сотрудникам», «прогулы без уважительной причины». Стандартные формулировки, за которыми скрывалась простая истина — парня выгнали за то, что он посмел дать сдачи.       — Из-за того повара? — спросил Сонхун.       — Да, — Джеюн забрал письмо обратно, скомкал его. — Он перекрутил всё так, что я стал виноватым. Якобы, это я ему нагрубил и поднял руку, а он ударил, защищаясь.       — А отгул?       — Два дня на похороны друга — это, оказывается, «прогул без уважительной причины», — Джеюн горько усмехнулся. — Я думал, они поймут. Я же объяснил администратору, что у меня умер близкий друг, что мне нужно время…       — А Ямада? — спросил он.       — Он был там, когда меня увольняли, — Джеюн дрожащими руками дал ещё колбасы Тэо. — Стоял и ухмылялся. Сказал, что предупреждал — корейцы слишком эмоциональные для серьёзной работы.       — Сукин сын, — вырвалось у Сонхуна. — Мы можем подать жалобу, обратиться в трудовую инспекцию…       — На кого жаловаться? — Джеюн засмеялся горько. — На японцев японскому правительству? Мы здесь никто, Сонхун. Мы просто корейский мусор, который терпят из жалости.       Голос его дрогнул, и он снова заплакал — тихо, безнадёжно. Тэо, чувствуя настроение хозяина, жалобно мяукнул и забрался к нему на колени.       — Джейк, — Сонхун обнял его за плечи, прижал к себе. — Всё будет хорошо. Мы найдём тебе другую работу. У меня зарплата неплохая, мы протянем какое-то время…       — Нет, — Джеюн оттолкнул его, встал на ноги. Движения его были неуверенными, алкоголь давал о себе знать. — Нет, Сонхун. Не будет хорошо. Ничего не будет хорошо.       — Почему ты так говоришь?       — Потому что это правда! — Джеюн прошёлся по кухне, размахивая руками. — Посмотри на нас! Посмотри, во что мы превратились! Год назад мы были школьниками, у нас были планы, мечты, будущее. А сейчас? Сейчас мы корейский мусор, который здесь никому не нужен!       — Не говори так, — Сонхун встал, попытался его остановить. — Мы не мусор. Мы выжили, мы боремся…       — За что мы боремся? — Джеюн развернулся к нему, и в его глазах полыхал отчаянный гнев. — За право мыть посуду за копейки? За право жить в дерьмовой квартире и есть лапшу быстрого приготовления? За право каждый день доказывать, что мы не хуже японцев, хотя нас всё равно считают людьми второго сорта?       — Джейк…       — Нет, ты послушай! — Джеюн подошёл ближе, и Сонхун почувствовал запах алкоголя и горечи. — В Корее мы были кем-то! У тебя была карьера в спорте: медали, поклонники, признание. Ты был одним из лучших фигуристов страны, чёрт возьми. Тебя уважали учителя, ты мог поступить в любой университет. У меня были друзья, семья, которая меня любила. И что мы получили взамен? Я мою посуду в ресторане, где меня бьют за любое слово, а ты работаешь на кассе в супермаркете и улыбаешься покупателям, которые смотрят на тебя как на говно. А Рики… Рики убил себя, потому что не выдержал этой жизни.       — Рики убил себя не поэтому, — возразил Сонхун. — У него было посттравматическое расстройство, он не мог справиться с воспоминаниями…       — Правда? — Джеюн засмеялся истерически. — А ты прочитал его записку? Он писал, что устал быть никем. Думаешь, если бы он остался дома, в Корее, с семьёй, которая его любила, он бы так же себя чувствовал?       Сонхун молчал. Джеюн был прав — частично, по крайней мере. Записка Рики была полна не только боли от травмы, но и отчаяния от невозможности найти своё место в новой жизни.       — Мы потеряли не просто дом, — продолжал Джеюн, прислоняясь к стене. — Мы потеряли себя. Наши личности, наше достоинство, наше право быть людьми. Здесь мы просто корейские беженцы, которых терпят из жалости.       — Это не так…       — Это именно так! — Джеюн ударил кулаком по холодильнику. — Когда в последний раз кто-то обращался к тебе по имени на работе? Когда в последний раз японец разговаривал с тобой как с равным, а не как с прислугой?       Сонхун подумал и понял, что Джеюн прав. Даже добрый Танака называл его «Ушината-кун» — по фамилии, официально. Покупатели обращались к нему просто «эй, ты» или вообще не обращались, просто протягивали деньги и ждали сдачи.       — В ресторане, — продолжал Джеюн, — меня зовут просто «кореец». Не Джейк, не Шимура-сан — просто «эй, кореец, помой это», «кореец, убери то». И когда повар меня бьёт, все делают вид, что ничего не происходит. Потому что корейца можно бить — он же не настоящий человек.       Он сел обратно на пол, обхватил колени руками. Плечи его дрожали от сдерживаемых рыданий.       — Знаешь, что меня больше всего убивает? — прошептал он. — То, что мы сами в это поверили. Что мы сами начали думать о себе как о мусоре. Рики думал так. Джей думает так. И я… я тоже так думаю.       Сонхун опустился рядом с ним, не зная, что сказать. Слова утешения казались пустыми и неуместными. Джеюн говорил правду — болезненную, разрушительную, но правду.       — И меня это так бесит, — сказал он, пнув невидимую пылинку ногой. — Мы благодарны им за то, что они позволяют нам здесь существовать. Как собаки, которые виляют хвостом хозяину за каждую крошку.       — Мы не собаки.       — Нет? А как тогда назвать то, что мы делаем? Как мы унижаемся, лишь бы остаться? Как соглашаемся на любую работу, на любую зарплату, лишь бы нас не выгнали?       Сонхун не нашёл что ответить. В словах Джеюна была болезненная правда, которую он предпочитал не замечать.       — В Корее у меня был дом, — продолжал Джеюн. — Может, небольшой, может, не самый новый, но мой. Была семья — пусть они ссорились, пусть забывали о моих выступлениях, но они были мои. Были друзья, которые знали меня с детства. Была школа, где меня уважали. Было будущее — университет, карьера, своя семья когда-нибудь.       — Было, — согласился Сонхун. — И всё это кончилось, когда начался апокалипсис.       — Да. Но тогда мне казалось, что мы начнём новую жизнь здесь. Что сможем стать частью этого общества, найти своё место, — Джеюн поднял голову и уставился на оторванный кусок обоев в прихожей. — А оказалось, что мы просто поменяли один вид выживания на другой.       — Может быть, нам нужно попробовать что-то другое, — предложил Сонхун. — Переехать в другой город, например. Или вернуться в Корею, когда там станет безопаснее.       — В Корею? — Джеюн засмеялся. — Ты думаешь, там что-то осталось? Ты думаешь, нам там будут рады? Мы же дезертиры, Сонхун. Мы сбежали, когда нашей стране было тяжело.       — Мы выжили.       — Мы сбежали, — повторил Джеюн упрямо. — И даже если в Корее всё восстановят, мы будем там чужими. Предателями, которые бросили родину в трудный момент.       Сонхун понял, что спорить бесполезно. Джеюн был в том состоянии, когда любые аргументы разбиваются о стену отчаяния.       — Что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Что нам делать?       — Не знаю, — Джеюн пожал плечами. — Честно не знаю. Может быть, просто принять, что мы проиграли. Что наша жизнь кончилась в тот день, когда мы сели на паром из Кореи.       — Джейк…       — Может быть, Рики был прав, — продолжал Джеюн, не слушая его. — Может быть, лучше уйти с достоинством, чем медленно гнить в чужой стране.       Сонхун резко схватил его за плечи.       — Прекрати, — сказал он резко. — Немедленно прекрати.       — Или что? — Джеюн посмотрел на него вызывающе. — Ударишь меня снова?       Слова Джеюна повисли в воздухе как удар хлыста. Сонхун замер, руки на плечах Джеюна превратились в статуи, и время словно остановилось. Три недели назад. То утро, когда он не выдержал и дал пощёчину.       — Джейк, я… — начал он, но голос предал его.       — Нет, нет, погоди, — Джеюн испуганно замотал головой, будто только сейчас осознав, что сказал. Алкоголь делал его слова резче, чем он хотел. — Я не это имел ввиду. Боже, Сонхун, я не хотел… это была не твоя вина. Я сам спровоцировал тебя тогда.       — Джейк…       — Нет, слушай меня, — Джеюн схватил его за руки, сжал пальцы. Его глаза были красными от слёз и алкоголя, но в них появилась паника — страх, что он сказал что-то непоправимое. — Я уже давно тебя простил. Ещё в ту же ночь простил.       Сонхун молчал, глядя в его лицо. Он помнил то утро до мельчайших подробностей. Как сорвался на Рики, обвиняя его в проблемах с памятью, как кричал на Джеюна, доказывая свою правоту, как не выдержал, услышав упрёк в свою сторону.       — Мне было больно не от удара, — продолжал Джеюн, всхлипывая. — Мне было больно от того, что я довёл тебя до этого. Ты же никогда никого не бьёшь. Ты самый добрый человек, которого я знаю. А я заставил тебя поднять на меня руку.       — Это не оправдание, — хрипло сказал Сонхун. — Я не имел права…       — Имел, — Джеюн покачал головой. — Имел, потому что любишь меня. Потому что не знал, как ещё заставить меня замолчать и перестать разрушать себя.       — Джейк…       — Я знаю, что ты меня любишь, — тихо сказал Джеюн. — И я… я тебя тоже люблю.       Он наклонился и осторожно положил голову Сонхуну на плечо. Волосы пахли дешёвым шампунем и сигаретами.       Сонхун обнял его, прижал к себе, но в груди не было тепла. Только пустота и горечь. Потому что он помнил их разговор три дня назад — тот самый, который произошёл всего за несколько мгновений до того, как Рики принял последнее решение.       «Может быть, я просто привык к тебе, » сказал он тогда. «Может быть, то, что я принимаю за любовь — это просто страх остаться одному.»       Сонхун тогда кивнул, сказал, что понимает. Что им нужно время разобраться в себе. Что никто их не торопит.       А теперь Джеюн говорил о любви, но Сонхун слышал в этих словах не искренность, а отчаяние. Привычку. Попытку зацепиться за что-то знакомое в мире, который рушился вокруг них.       — Я так устал, — прошептал Джеюн, и его дыхание стало ровнее. — Так устал от всего этого.       Сонхун гладил его по волосам, чувствуя, как напряжение постепенно покидает тело Джеюна. Алкоголь делал своё дело — веки становились тяжёлыми, речь — более размытой.       «Может быть, то, что я принимаю за любовь — это просто страх остаться одному.»       Может быть, это было честнее, чем то, что Джеюн говорил сейчас. Может быть, в отчаянии легче произносить слова о любви, чем признавать, что чувства запутались в клубок страха, зависимости и привычки.       Сонхун сам не был уверен в своих чувствах. Любил ли он Джеюна или просто не мог представить жизнь без него? Хотел ли он быть с ним или просто боялся остаться один в этой чужой стране?       Он помнил, как зарождалась их симпатия — это было нежно и неловко, они просто «дружили», взаимно дрожа от касаний друг друга. Даже во время апокалипсиса, когда, казалось, каждая минута могла стать последней, они боялись переступить черту, продолжая наблюдать друг за другом.       Первый поцелуй случился спонтанно — неуклюжий, отчаянный, во время особенно приступа паники у Джеюна, когда тот наконец понял, что всё не будет так, как прежде. Но было ли это любовью? Или просто попыткой найти тепло в холодном мире?       Джеюн уснул, его голова тяжело лежала на плече Сонхуна. Тэо свернулся калачиком рядом с ними, мурлыча во сне. В квартире стояла тишина — только тиканье настенных часов и отдалённый шум машин с улицы.       Сонхун смотрел в потолок, на жёлтое пятно от протёкшей когда-то крыши. Их квартира была дешёвой, потому что находилась в старом доме, который планировали снести через пару лет. Обои отклеивались, сантехника работала через раз, зимой было холодно, а летом душно. Но это было лучше, чем ничего.       Джеюн дрожал во сне, бормоча что-то неразборчивое. Наверное, ему снились кошмары — они снились им всем каждую ночь. Заражённые, погоня, крики, запах крови и гниения. Иногда Сонхун просыпался в холодном поту, с бьющимся сердцем, и первое, что он делал, — проверял, дышит ли Джеюн рядом.       Страх потерять его был сильнее любых других чувств. Сильнее неуверенности, сильнее сомнений в искренности их отношений. Джеюн был единственным, кто связывал Сонхуна с прежней жизнью, с тем человеком, которым он был до катастрофы.       В Корее Сонхун был звездой. Юный фигурист с блестящим будущим, любимец тренеров и зрителей. У него были медали, награды, статьи в спортивных журналах. Были планы на Олимпиаду, контракты с рекламодателями, поклонники.       А теперь он работал на кассе в супермаркете, улыбался японским покупателям и благодарил их за покупки. Носил униформу с чужой фамилией, говорил на чужом языке, жил в чужой стране.       И единственное, что напоминало ему о том, кем он был раньше, — это Джеюн. Мальчик, который видел его триумфы на льду, который знал его настоящее имя, который помнил, каким он был до того, как мир рухнул.       Может быть, это и была их любовь — не романтическое чувство, а отчаянная попытка сохранить себя через другого человека. Джеюн любил в нём прежнего Пак Сонхуна, чемпиона и мечтателя. А Сонхун любил в Джеюне того беззаботного подростка, который рисовал детские рисуночки на полях тетрадей.       Но что останется от этой любви, когда они окончательно превратятся в других людей? Когда прежние Сонхун и Джеюн исчезнут под тяжестью новой реальности?       Сонхун осторожно высвободился из объятий Джеюна, оперев его на холодильник. Тот засопел, дрогнув телом, и на его лице появилось подобие улыбки.       Часы на стене пробили полночь. Сонхун понял, что спать не будет — слишком много мыслей крутилось в голове. Он осторожно приоткрыл скрипящую дверь в гостинной и вышел на балкон.       Ночной Кобе раскинулся внизу — тысячи огней, дороги, дома, жизни. Где-то там японцы спали в своих постелях, не думая о войне, катастрофах, беженцах. Для них жизнь продолжалась как обычно.       Сонхун закурил, глубоко затянулся — привычка, которую он приобрёл здесь. В Корее — в прежней Корее — он никогда не курил, следил за здоровьем, готовился к соревнованиям. Будучи практически запертым в полуразрушенном доме в Бучоне, он попробовал сигаретный дым на вкус лишь единожды, за компанию с Рики. Теперь же сигареты были единственным способом успокоить нервы.       Он подумал о словах Джеюна: «Мы потеряли не просто дом — мы потеряли себя.»       Это была правда. Пак Сонхун, фигурист, умер в тот день, когда они сели на корабль из Кореи. Родился Ушината Сайно, кассир, который говорил «спасибо за покупку» и кланялся покупателям.       Но значит ли это, что их жизнь кончилась? Что они просто медленно угасают, как сказал Джеюн?       Сонхун посмотрел в окно квартиры, где спал Джеюн. Даже во сне тот выглядел измученным — тёмные круги под глазами, впалые щёки, напряжённые черты лица. Год в Японии наложил отпечаток на них всех. Но он был жив. И это уже что-то.       Рики выбрал другой путь. Решил, что лучше умереть Нишимурой Рики, чем жить кем-то другим. И, может быть, он был прав для себя. Но Сонхун не мог принять такой выбор.       Не потому, что у него было много причин жить. Честно говоря, причин было мало — работа, которая не приносила удовольствия, квартира, которая не была домом, будущее, которое не обещало ничего хорошего.       Но был Джеюн. Запутанный, сломанный, отчаявшийся Джеюн, который говорил о любви в минуты слабости и сомневался в ней в моменты ясности. Который нуждался в нём так же сильно, как он нуждался в Джеюне.       И, может быть, этого было достаточно. Не для счастья — о счастье они уже не думали. Но для того, чтобы продолжать жить.       Сонхун докурил сигарету, затушил окурок о перила балкона. Пора было идти спать, хотя он знал, что сон не принесёт отдыха. Приснятся заражённые, погоня, крики. А утром он проснётся, наденет униформу и пойдёт работать в супермаркет. Но рядом будет Джеюн. И это тоже что-то значило.

***

      На утро Джеюн не проснулся до его ухода на работу. Он лежал на кухонном полу, где и заснул, прислонившись к холодильнику, с Тэо, свернувшимся калачиком на его груди. Сонхун осторожно укрыл его своей курткой и оставил стакан воды рядом — знал, что после такого количества саке голова будет раскалываться.       Дорога до супермаркета занимала двадцать минут пешком через спальные районы Кобе. Сонхун шёл по знакомому маршруту, минуя одни и те же дома, одни и те же перекрёстки, одних и тех же рано встающих японцев, спешащих на работу. Никто на него не обращал внимания — ещё один молодой азиат в дешёвой куртке, один из тысяч таких же.       В супермаркете его встречала привычная рутина. Надеть униформу, проверить кассу, улыбнуться менеджеру.       Работа за кассой превратилась в механические движения: сканировать штрих-коды, называть сумму, принимать деньги, выдавать сдачу, упаковывать товары в пакеты. «Спасибо за покупку» он произносил сотни раз в день, улыбаясь натянутой улыбкой.       Покупатели были разные. Молодые мамы с детьми в колясках, которые суетливо складывали покупки в сумки, не поднимая глаз. Школьники, покупающие снеки после занятий, — они смотрели на него с любопытством, но без злобы. Офисные работники, берущие готовую еду на ужин, — они были вежливы и сдержанны. Студенты, считающие каждую монетку, — в их глазах Сонхун иногда видел понимание, ведь они тоже жили впроголодь.       Но были и другие покупатели. Пожилые женщины, которые демонстративно пересчитывали сдачу, словно подозревая его в обмане. Мужчины средних лет, которые швыряли деньги на прилавок, избегая касаний с его рукой. Они не говорили ничего прямо, но их презрение читалось в каждом жесте, в каждом взгляде.       Особенно запомнился пожилой мужчина. Он покупал газету и пачку сигарет, и когда Сонхун протянул ему сдачу, мужчина брезгливо поморщился.       — Нет ли здесь японского кассира? — спросил он громко, так, чтобы слышали другие покупатели.       — Простите, сэр, но сейчас работаю только я, — ответил Сонхун на своём несовершенном японском.       — Понятно, — мужчина покачал головой. — Времена изменились. Раньше в магазинах работали наши люди.       Он взял покупки и ушёл, оставив Сонхуна стоять с горящими щеками. В очереди за ним стояла молодая женщина, которая сочувственно посмотрела на него и тихо сказала «извините». Но от этого не стало легче.       К обеду накапливалась усталость — не физическая, а моральная. От постоянного напряжения, от необходимости улыбаться людям, которые смотрели на тебя как на мусор, от понимания собственной беззащитности. В обеденный перерыв Сонхун обычно сидел в подсобке, ел принесённый из дома бенто и курил сигареты. Еда не приносила удовольствия — всё было пресным, безвкусным. Он ел, чтобы не упасть от голода, не более того.       После обеда — выкладка товара. Коробки, банки, пачки, упаковки. Проверить срок годности, расставить по полкам, сделать красивую выкладку. Работа простая, но требующая внимания. И снова воспоминания — когда он расставлял детское питание, думал о Рики. Когда доходил до полки с энергетиками, вспоминал их бессонные ночи в Бучоне. Когда видел корейские товары, сердце сжималось от ностальгии.       В молочном отделе было прохладно и тихо. Сонхун методично расставлял йогурты и творожки, проверяя даты производства. Работа успокаивала — никого не нужно было развлекать улыбками, можно было просто делать своё дело и думать о чём-то своём.       Но мысли постоянно возвращались к Джеюну. Интересно, как у него дела? Нашёл ли он что-то подходящее? Не слишком ли сильно расстроился от очередного отказа?       Вечером, возвращаясь домой, Сонхун покупал продукты на ужин. Лапша быстрого приготовления, дешёвые сосиски, хлеб, молоко, яйца. Иногда, когда было настроение, брал что-то более приличное — мясо для жарки или готовые булочки из пекарни. Но такие дни случались редко.       Домой Сонхун возвращался вымотанным, но старался не показывать усталость. У Джеюна хватало собственных проблем, и Сонхун не хотел добавлять ему беспокойства.       А проблем у Джеюна действительно хватало. После увольнения из ресторана он целыми днями сидел за старым ноутбуком, который они купили с рук за символическую сумму. Экран мерцал, клавиатура западала, но компьютер ещё работал — этого было достаточно для поиска работы.       Джеюн изучал сайты объявлений с упорством отчаявшегося человека. Он открывал страницу за страницей, переводя требования работодателей через онлайн-переводчик. Большинство вакансий требовали высшего образования, опыта работы в Японии, идеального владения языком. То, чего у него не было и не могло быть.       — Требуется повар с опытом работы не менее трёх лет, — переводил он вслух, читая очередное объявление. — Знание японской кухни обязательно. Рекомендации от предыдущих работодателей.       Рекомендации. Джеюн горько смеялся каждый раз, читая это слово. Какие рекомендации мог дать ему Ямада? «Этот кореец слишком наглый, но посуду моет неплохо»?       Он пробовал откликаться на вакансии попроще — грузчик, уборщик, курьер. Но даже там требовался опыт или связи. А у корейских беженцев не было ни того, ни другого.       Составление резюме превращалось в пытку. Джеюн тратил часы, переводя через интернет каждое слово, пытаясь описать свой скудный опыт так, чтобы это звучало хоть немного привлекательно. «Опыт работы в сфере общественного питания» — так он описывал свою работу в ресторане. «Коммуникабельность и стрессоустойчивость» — так он переводил свою способность молча терпеть оскорбления от японского повара.       Переводчик работал криво, выдавая иногда совершенно бессмысленные фразы. «Я очень мотивированный человек, который любит работать с энтузиазмом для компании успеха» — так переводилась его попытка написать о мотивации к работе. Джеюн понимал, что такие резюме выглядят нелепо, но ничего не мог поделать. Его японский был слишком слабым для самостоятельного написания делового текста.       Нервное напряжение росло с каждым днём. Джеюн начал курить — сначала тайно, стащив одну сигарету из пачки Сонхуна. Потом ещё одну. Потом это стало привычкой.       Раньше он никогда не курил. Ему не нравился вкус табака, не нравился запах. Но теперь сигареты стали способом справиться с тревогой. Каждый раз, получая очередной отказ на собеседование или читая очередное требование о «безупречном японском», он тянулся к пачке Сонхуна.       Сонхун замечал, что сигарет становится меньше, но ничего не говорил. Он понимал состояние Джеюна, его отчаяние и безысходность. Если сигареты хоть немного помогали справиться с нервами, пусть курит.       Дни проходили в этом мучительном цикле. Сонхун уходил на работу, Джеюн оставался дома с ноутбуком. К вечеру они оба были вымотаны — один от унижений на работе, другой от безуспешных поисков работы.       — Смотри, — говорил Джеюн, показывая экран, — здесь требуют высшее образование для работы грузчиком. Грузчиком, Сонхун! Чтобы таскать коробки, нужен диплом университета.       — А здесь? — Сонхун указывал на другую вакансию.       — Здесь нужен опыт работы минимум год. Но как получить опыт, если никто не хочет брать без опыта?       Джеюн сохранял ссылки на подходящие вакансии, мучительно переводил тексты через Google Translate, пытался понять, что именно от него требуется. Его японский был хуже, чем у Сонхуна — в супермаркете хотя бы была языковая практика, а Джеюн почти не общался с японцами.       Резюме получались корявыми, с ошибками, но Джеюн старался. Он указывал свой скромный опыт работы посудомойщиком, писал о готовности учиться, подчёркивал своё трудолюбие. К каждому резюме прикладывал переведённое мотивационное письмо, где объяснял, почему хочет работать именно в этой компании.       Ответы приходили редко. Чаще — просто тишина, словно его заявки проваливались в пустоту. Когда ответы всё же приходили, то были краткими и безличными: «Спасибо за интерес к нашей компании. К сожалению, мы не можем предложить вам работу в данный момент.»       Несколько раз Джеюн получал приглашения на собеседования. Он готовился к ним тщательно — учил фразы на японском, продумывал ответы на возможные вопросы, надевал единственную приличную рубашку. Уходил из дома с надеждой в глазах, а возвращался разбитым и злым.       — Как прошло? — спрашивал Сонхун после первого собеседования.       — Отлично, — отвечал Джеюн с горькой усмешкой. — Сначала они удивились, что я кореец. Потом выяснили, что у меня статус беженца, и лица у них стали такие, словно я прокажённый.       — Может, они просто не знают, что это означает?       — Знают прекрасно. Беженец — значит, человек без корней, без гарантий. А вдруг завтра я решу уехать? А вдруг у меня проблемы с законом? А вдруг я принесу им неприятности?       Второе собеседование было ещё хуже. Джеюн рассказывал, что работодатель прямо сказал ему: «Мы ищем кого-то более стабильного. Вы понимаете, что я имею в виду?»       — Я понимаю, — ответил тогда Джеюн. — Вы ищете японца.       Работодатель не стал спорить.       После каждого отказа Джеюн возвращался домой и сидел на полу в прихожей, куря одну сигарету за другой. Он воровал их из пачки Сонхуна, но тот делал вид, что не замечает. В такие дни лучше было не приставать к Джеюну с расспросами — он был готов взорваться от любого неосторожного слова.       — Знаешь, что мне сказали сегодня? — начинал он вечерами, когда эмоции переполняли его. — Что я слишком молод. Двадцать лет — это, оказывается, совсем ребёнок. А то, что я уже год выживаю сам, кормлю себя, плачу за квартиру — это ерунда.       Сонхун слушал, не перебивая. Джеюн нуждался в том, чтобы выговориться.       — А знаешь, что ещё хуже? — продолжал он. — То, как они смотрят на мои документы. Видят справку беженца и сразу такие лица делают, словно я им заразу принёс. Один тип даже спросил, не сбежал ли я от военной службы. Сбежал, говорит, пока другие за родину воевали.       — Что ты ответил?       — Что родины больше нет, а воевать не с кем — мертвецы не сдаются в плен, — Джеюн затянулся сигаретой. — Он после этого быстро собеседование закончил.       В такие моменты Сонхун видел, как Джеюн медленно ломается изнутри. Каждый отказ был ударом по самооценке, каждое унижение оставляло шрам на душе. Парень, который год назад был весёлым школьником с планами на будущее, превращался в озлобленного юношу, готового огрызнуться на весь мир.       — Я начинаю их ненавидеть, — признался он однажды вечером. — Раньше я думал, что они просто не понимают нашей ситуации. А теперь понимаю — им плевать. Мы для них мусор, который нужно терпеть из вежливости.       — Не все такие, — пытался возражать Сонхун. — Танака-сан, например, всегда со мной вежлив.       — Вежлив — да. Но считает ли он тебя равным? Приглашал ли когда-нибудь выпить после работы? Интересовался ли твоей жизнью?       Сонхун молчал, потому что знал — Джеюн прав. Танака был добрым человеком, но для него Ушината Сайно оставался просто рабочей единицей. Полезной, исправной, но не более того.       — В Корее, — продолжал Джеюн, — мы были людьми. У нас были имена, семьи, друзья, планы. Мы принадлежали к обществу, были его частью. А здесь… здесь даже у собак прав больше, чем у нас.       Он тушил сигарету в переполненной пепельнице и сразу доставал новую.       Особенно тяжёлые дни случались после собеседований, где отказ был особенно унизительным. Джеюн приходил домой и сразу шёл в ванную — Сонхун слышал, как он плачет под шумом воды, думая, что никто не заметит. Потом выходил с красными глазами и весь вечер молчал, отвечая односложно на все вопросы.       В один из таких дней Сонхун нашёл его на кухне в час ночи. Джеюн сидел на полу, прислонившись к холодильнику, и курил в темноте. Пепельница рядом была полна окурков.       — Не спишь? — тихо спросил Сонхун.       — Не получается, — Джеюн не поднял головы. — Думаю о том, что сказала мне сегодня кадровичка.       — Что именно?       — Она посмотрела на мои документы и спросила: «А вы не думали о том, чтобы вернуться домой? Здесь вам будет тяжело,» — Джеюн затянулся сигаретой. — Домой, Сонхун. В страну, где заражённые жрут всех, кто движется.       — Она просто не знает…       — Знает прекрасно! — Джеюн резко встал, зашагал по кухне. — Все они знают, что происходит в Корее. По новостям показывают, в интернете пишут. Но им удобнее делать вид, что мы просто ленивые эмигранты, которые приехали за лёгкой жизнью.       Он остановился у окна, посмотрел на ночные огни города.       — А знаешь, что самое паршивое? Я начинаю в это верить. Что мы действительно никчёмные дармоеды, которые живут за счёт японского общества.       — Джейк…       — Нет, серьёзно! — он повернулся к Сонхуну. — Посмотри на нас. Я не работаю, сижу на твоей зарплате. Ем японскую еду, пользуюсь японской медициной, живу в японской квартире. И ничего не даю взамен. Даже налоги толком не плачу — зарплата слишком маленькая.       — Ты ищешь работу…       — И не нахожу! Потому что никчёмный. Потому что ни на что не годный кусок мяса без образования, без навыков, без будущего.       В голосе Джеюна звучала такая ненависть к себе, что Сонхун испугался. Он подошёл ближе, попытался обнять, но Джеюн отстранился.       — Не надо, — сказал он тихо. — Не притворяйся, что всё в порядке. Мы оба знаем правду.       — Какую правду?       — Что мы обуза. Что нас здесь не ждали и не хотят. Что единственная причина, по которой нам позволили остаться — это жалость. Японское правительство приютило нас как бездомных щенят.       Он сел обратно на пол, закрыл лицо руками.       — Сегодня, когда я шёл домой после очередного отказа, увидел группу корейских рабочих на стройке. Они строили дом для японской семьи — потные, грязные, с измученными лицами. И я подумал: вот наше будущее. Вот всё, на что мы можем рассчитывать. Быть чужими рабочими руками, которые делают то, что не хотят делать местные.       — Работа есть работа, — сказал Сонхун, но слова прозвучали неубедительно даже для него самого.       — Да? А ты доволен своей работой? Тебе нравится, как покупатели смотрят на тебя? Как коллеги относятся к тебе вежливо, но отстранённо? Как ты каждый день притворяешься благодарным за возможность их обслуживать?       Сонхун не ответил, потому что ответить было нечего. Джеюн говорил то, о чём он сам предпочитал не думать.       — А самое поганое, — продолжал Джеюн, — что мы сами начинаем в это играть. Улыбаемся, когда нас унижают. Благодарим за объедки. Извиняемся за то, что существуем. Превращаемся в то, что они от нас ожидают.       Он встал, подошёл к мойке, плеснул в лицо холодной водой.       — Рики это понял раньше нас. Он понял, что здесь мы никогда не станем людьми. Что лучше умереть с достоинством, чем жить на коленях.       — Джейк, не говори так, — Сонхун схватил его за плечо. — Рики был болен. У него было расстройство от пережитого. Это не про достоинство.       — А ты уверен? — Джеюн посмотрел на него в упор. — Может быть, он был единственным из нас, кто остался в здравом уме?       Эти слова повисли в воздухе, как проклятие. Сонхун понял, что Джеюн стоит на краю той же пропасти, в которую упал Рики. И если он не найдёт способ вытащить его оттуда, то потеряет ещё одного человека, которого любит.       — Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказал Джеюн, отворачиваясь к окну. — Я становлюсь ксенофобом, Сонхун. Вижу японца на улице и сразу думаю: «Вот ещё один, который считает меня мусором». Это отравляет меня изнутри, но я не могу остановиться.       Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись.       — Я не хочу быть таким. Не хочу ненавидеть людей за то, что они родились в другой стране. Но каждый день, каждый отказ, каждый презрительный взгляд добавляет яду в мою душу.       Сонхун обнял его, и на этот раз Джеюн не отстранился. Они стояли посреди ночной кухни, обнимаясь, как два потерянных ребёнка. За окном мерцали огни города, который их приютил, но так и не принял.       Но Сонхун не мог просто стоять в стороне и смотреть, как Джеюн медленно разрушается. После той ночной беседы, когда он увидел, насколько глубоко его возлюбленный погрузился в отчаяние, Сонхун принял решение действовать.       Первое, что он сделал — начал сам искать для Джеюна работу. Каждый день, возвращаясь с работы, он заходил в интернет-кафе рядом с супермаркетом и проводил там час, изучая сайты объявлений. Его японский был лучше, чем у Джеюна, и он мог понять нюансы, которые ускользали от онлайн-переводчика.       Сонхун записывал подходящие вакансии в блокнот — дешёвый школьный блокнот в линейку, который купил в том же супермаркете, где работал. Аккуратным почерком он выписывал названия компаний, требования, контактные данные. Особенно внимательно изучал те места, где требования были минимальными — складские работники, уборщики, грузчики, курьеры.       Вечером, когда они ужинали лапшой быстрого приготовления или дешёвыми сосисками с хлебом, Сонхун доставал блокнот.       — Смотри, — говорил он, показывая записи. — Здесь ищут помощника на склад. Опыт не требуется, готовы обучить. А тут — курьера на велосипеде.       Джеюн молча смотрел на записи, кивал, но в его глазах не было энтузиазма. Слишком много отказов, слишком много унижений — надежда умерла где-то между десятым и двадцатым собеседованием.       — Попробуй, — уговаривал Сонхун. — Может быть, на этот раз повезёт.       И Джеюн пробовал. Не потому что верил в успех, а потому что не мог отказать Сонхуну, который так старался ему помочь.       Но результат был предсказуемым. Звонки оставались без ответа, резюме терялись в общей массе, а на тех редких собеседованиях, куда Джеюна всё же приглашали, всё заканчивалось вежливым отказом.       Тогда Сонхун взялся за резюме. Вечерами, когда Джеюн уходил курить на балкон или просто ложился спать, обессиленный очередными неудачами, Сонхун садился за старый ноутбук. Он переписывал резюме Джеюна, исправляя ошибки перевода, делая формулировки более привлекательными, добавляя детали, которые могли заинтересовать работодателей.       «Опыт работы в сфере общественного питания» он расширил до «полтора года работы в ресторане японской кухни, включая взаимодействие с клиентами и работу в условиях высокого темпа». «Знание корейского языка» превратилось в «владение корейским языком на уровне носителя, что может быть полезно для работы с корейскими клиентами или партнёрами».       Сонхун добавил в резюме пункт о «стрессоустойчивости и способности работать в сложных условиях» — после того, что они пережили в Корее, это было правдой. Указал «готовность к ненормированному графику и сверхурочной работе» — тоже правда, Джеюн был готов на всё, лишь бы найти работу.       — Посмотри, — говорил он, показывая исправленный текст. — Теперь звучит гораздо профессиональнее.       Джеюн читал, кивал, иногда даже слабо улыбался.       — Спасибо, — говорил он тихо. — Не знаю, что бы я без тебя делал.       Но улучшенные резюме не приносили результатов. Отказы продолжали приходить с той же регулярностью, что и раньше.       Сонхун попробовал другой подход — начал расспрашивать коллег на работе. Осторожно, между делом, он интересовался, не знают ли они о свободных местах в других компаниях.       — Танака-сан, — обратился он к менеджеру во время обеденного перерыва. — У меня есть друг, он ищет работу. Очень трудолюбивый, ответственный. Может быть, вы знаете, где требуются сотрудники?       Танака сочувственно покачал головой.       — Сейчас трудные времена, Ушината-кун. Даже японцы с трудом находят работу. А для иностранцев… — он развёл руками. — Может быть, стоит попробовать в корейских магазинах? Или в ресторанах корейской кухни?       Совет был разумным, но корейских заведений в Кобе было немного, и места там освобождались редко. К тому же владельцы корейского бизнеса часто были ещё более требовательными к соотечественникам, чем японские работодатели.       Сонхун спрашивал и других коллег — кассиров, грузчиков, продавцов. Большинство сочувственно покачивали головами. Некоторые давали общие советы типа «попробуйте подать заявки в крупные компании» или «может быть, стоит получить дополнительное образование».       Одна молодая кассирша, Мидзуки, даже предложила конкретную помощь.       — У моего дяди небольшая строительная компания, — сказала она. — Они иногда берут временных рабочих. Работа тяжёлая, но платят неплохо. Хотите, я поговорю с ним?       Сонхун поблагодарил её и попросил телефон. Вечером он рассказал об этом Джеюну, но тот только устало покачал головой.       — Строительство? — переспросил он. — Сонхун, я весил шестьдесят два килограмма ещё до того, как мы начали жить на лапше быстрого приготовления. Какой из меня строитель?       — Мидзуки сказала, что берут всех. Может быть, дядя найдёт тебе что-то подходящее — складские работы, уборку…       — Может быть, — согласился Джеюн без энтузиазма.       На следующий день Сонхун всё-таки позвонил. Дядя Мидзуки, грубоватый мужчина средних лет, выслушал его объяснения и согласился встретиться с Джеюном. Но когда Джеюн пришёл на собеседование, всё пошло не так.       Вернулся он через полчаса, хотя встреча должна была длиться час.       — Что случилось? — спросил Сонхун, как только Джеюн переступил порог.       — Он посмотрел на меня и сказал, что корейцы слишком слабые для строительных работ, — ответил Джеюн, снимая куртку. — Добавил, что даже если бы взял меня, остальные рабочие не стали бы работать с корейцем.       — Может быть, он просто…       — Нет, — перебил Джеюн. — Всё было ясно с первой минуты. Он согласился на встречу только из уважения к племяннице.       Сонхун посмотрел на лицо Джеюна и увидел там не злость, а усталое смирение. Это было хуже любых слёз или криков — в этом безразличии чувствовалось что-то окончательное.       — Джейк, — он подошёл ближе, взял его за руки, — не сдавайся. Мы найдём что-то другое.       — Конечно найдём, — согласился Джеюн тоном, который означал прямо противоположное.       Вечером они сидели на кухне, каждый со своей чашкой дешёвого зелёного чая. Джеюн курил, пуская дым в открытое окно, Сонхун перебирал в блокноте новые объявления о работе.       — Послушай, — сказал Сонхун, — здесь ищут помощника в мастерскую по ремонту велосипедов. Опыт не требуется, обучат на месте.       Джеюн затянулся сигаретой и не ответил.       — Джейк?       — Слышу, — он стряхнул пепел в импровизированную пепельницу — крышку от банки консервов. — Запиши адрес.       Но в голосе не было ни капли надежды.       На следующий день Джеюн ушёл на собеседование, и Сонхун весь день на работе думал о нём. Когда пробивал штрих-коды, когда складывал товар, когда отвечал на вопросы покупателей — в голове крутилась одна мысль: «Только бы взяли. Только бы на этот раз всё получилось».       Домой он торопился больше обычного, почти бегом преодолел последние два квартала. На лестнице услышал громкую музыку из их квартиры — что-то печальное и медленное.       Дверь была не заперта. В прихожей валялись ботинки Джеюна, куртка небрежно брошена на пол. Музыка лилась из кухни.       Сонхун прошёл туда и замер. Джеюн сидел на полу, прислонившись к холодильнику, в руках полубутылка дешёвого саке. На столе стояла ещё одна, уже пустая. Глаза красные, лицо опухшее.       — Джейк?       — О, привет, — Джеюн поднял голову и улыбнулся кривой улыбкой. — Как дела на работе?       — Как прошло собеседование?       — Отлично, — Джеюн сделал большой глоток из бутылки. — Просто великолепно. Они почти что смеялись мне в лицо, намекая на то, что «нормальные» люди в моём возрасте получают образование. «Нормальные», Сонхун. Они считают меня ненормальным, ошибкой.       Сонхун молча снял куртку, повесил её на крючок в прихожей и вернулся в кухню. Достал из кармана свою пачку сигарет и протянул Джеюну.       — На, — сказал он просто, — твои кончились.       Джеюн взял пачку дрожащими пальцами, достал сигарету. Сонхун щёлкнул зажигалкой, поднёс огонёк к кончику сигареты. В полумраке кухни лицо Джеюна осветилось на секунду жёлтым светом, и Сонхун увидел, как глубоко врезались морщины отчаяния в его ещё молодые черты.       — Спасибо, — прошептал Джеюн, затягиваясь.       Сонхун сел рядом с ним на холодный линолеум, взял бутылку саке из рук Джеюна. Алкоголь обжёг горло — дешёвый, резкий, но сейчас это было неважно. Важно было разделить с Джеюном его боль, показать, что он не один.       — Расскажи, что именно они сказали, — попросил Сонхун, передавая бутылку обратно.       Джеюн усмехнулся горько.       — А что рассказывать? Всё как обычно. Владелец мастерской, пожилой японец, сначала был довольно приветлив. Показал мастерскую, рассказал о работе. Сказал, что ищет молодого помощника, кто может учиться. И всё шло нормально, пока он не узнал, что я кореец.       — Как узнал?       — По документам. Как только увидел мой паспорт, всё изменилось. Лицо стало каменным. Стал задавать вопросы — почему я здесь, почему не получаю образование, почему живу не с семьёй, — Джеюн сделал ещё один глоток саке. — А потом сказал, что его клиенты — порядочные японские семьи, и они не будут доверять свои велосипеды корейскому мальчишке-беженцу.       — Сукин сын, — выдохнул Сонхун.       — Не только он, — Джеюн затянулся сигаретой, пустил дым в потолок. — Когда я уходил, услышал, как он говорил кому-то по телефону: «Представляешь, кореец пришёл на работу претендовать. В его возрасте нормальные люди в университете учатся, а не по мастерским шастают».       Сонхун почувствовал, как в груди разгорается знакомая злость. Та же самая ярость, которая накрывала его в супермаркете, когда покупатели говорили о корейцах так, словно их рядом не было.       — Послушай, — он повернулся к Джеюну, взял его за плечи. — Не все такие. Есть нормальные люди…       — Да? — Джеюн посмотрел на него с горькой насмешкой. — А сколько нормальных людей предложили тебе работу за этот месяц?       Сонхун молчал, потому что ответ был очевиден.       — Мы для них не люди, — продолжал Джеюн. — Мы проблема, которую нужно терпеть из политкорректности. Корейские беженцы, которым дали временное пристанище. Но чтобы мы интегрировались, стали частью их общества? — он засмеялся. — Этого никто не хочет.       Музыка в кухне поменялась — теперь играла медленная баллада на корейском языке. Сонхун узнал мелодию — это была одна из любимых песен Рики, которую тот напевал, когда думал, что его никто не слышит.       Песня смолкла, сменившись тишиной, которую нарушал только тихий звук дождя за окном. Сонхун посмотрел на Джеюна — тот сидел с закрытыми глазами, держа в руках потухшую сигарету. На его лице было написано такое отчаяние, что Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди.

***

      Понедельник начался как обычно — с автоматических движений и механического выполнения обязанностей. Сонхун проснулся в половине седьмого, тихо собрался на работу, оставив спящего Джеюна под одеялом. За выходные они почти не разговаривали — каждый переваривал свою боль молча.       Рабочий день тянулся бесконечно. Покупатели, кассы, штрих-коды, сдача — всё сливалось в один серый поток. Танака несколько раз подходил, спрашивал, как дела, но Сонхун отвечал коротко и уклончиво. Не хотелось делиться проблемами с человеком, который, при всей своей доброте, не мог по-настоящему понять их ситуацию.       К вечеру, когда смена подходила к концу, Сонхун принял решение. Обычно по пятницам он торопился домой — к Джеюну, к простому ужину, к тихому вечеру перед телевизором. Но сегодня ноги сами понесли его в другую сторону, к автобусной остановке, которая вела на окраину Кобе.       Кладбище находилось на холме, откуда открывался вид на залив. Современное, ухоженное место, где японцы хоронили своих близких уже больше века.       Сонхун прошёл по знакомой дорожке к новому ряду, где стояли совсем свежие памятники. Ячейка с прахом Рики находилась в нижнем ряду, под номером 247. Урна была простой, керамической, рядом стояла маленькая фотография — та самая, которую Рики использовал для удостоверения личности ещё в Корее.       Сонхун присел на корточки перед памятником, достал из кармана пачку сигарет. Закурил и сделал несколько глубоких затяжек, разглядывая выгравированные иероглифы.       — Привет, — сказал он тихо. — Решил навестить тебя.       Ветер с залива трепал его волосы, принося запах моря и водорослей. Где-то вдалеке кричали чайки.       — Знаешь, что ты наделал? — Сонхун стряхнул пепел на землю.       Памятник молчал. На гранитной поверхности блестели капли недавнего дождя.       — Я понимаю, почему ты это сделал, — продолжал Сонхун. — Понимаю, что тебе было больно. Что кошмары не давали спать, что каждый день был борьбой. Но, блять, Рики… — голос его дрогнул. — Ты же знал, что мы тебя любим. Что готовы были помочь.       Он затянулся сигаретой, почувствовал, как горячий дым обжигает лёгкие.       — Мы пытались, — Сонхун провёл рукой по холодному граниту. — Мы же были командой. Были семьёй.       Кладбище было почти пустым в этот час. Только далеко, у входа, какая-то пожилая женщина ставила цветы на могилу. Её фигура казалась крошечной среди высоких памятников.       — Хочешь знать, как у нас дела? — Сонхун усмехнулся горько. — Хуёво. Джеюна уволили из ресторана. Тот козёл-повар добился своего — теперь Юн сидит дома и ищет работу. Ходит по собеседованиям, а его гоняют из-за того, что он кореец, — Сонхун затянулся глубже. — Он начинает говорить странные вещи. О том, что мы здесь никто, что лучше было бы… — он не договорил. — Я боюсь, Рики. Боюсь, что он пойдёт по твоему пути.       Ветер подхватил дым от сигареты, унёс его к серому небу.       — Я всё ещё работаю в супермаркете. Улыбаюсь покупателям, которые смотрят на меня как на говно. Благодарю их за то, что позволяют мне обслужить их, — он засмеялся.       Сигарета догорела до фильтра. Сонхун затушил её о край памятника, убрал окурок в карман — не хотел мусорить на могиле.       — А ещё… Тэо ждёт тебя, — сказал Сонхун, и голос его стал мягче. — Каждый вечер сидит у двери и ждёт. Мяукает, когда слышит шаги в коридоре. Думает, что это ты.       Он достал из кармана телефон, нашёл фотографию Тэо, спящего на подоконнике в солнечном луче.       — Смотри, какой он красивый стал. Здоровый, упитанный. Джеюн кормит его лучше, чем себя, — Сонхун приложил телефон к памятнику, словно показывая фотографию.       Солнце начало садиться за горизонт, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Скоро стемнеет, и кладбище закроется.       — Я не знаю, что будет дальше, — признался Сонхун. — Не знаю, найдёт ли Джеюн работу. Не знаю, сколько ещё мы протянем в Японии. Не знаю, вернёмся ли когда-нибудь домой.       Он встал, отряхнул колени от грязи.       — Но знаешь, что я знаю точно? Мы будем пытаться. Будем бороться, падать, подниматься и бороться снова. Потому что альтернатива — это то, что выбрал ты. А я не готов сдаваться.       Сонхун наклонился, коснулся рукой холодного гранита.       — Надеюсь, что хоть там ты не страдаешь, — прошептал он. — Надеюсь, там нет кошмаров, нет боли, нет этого проклятого чувства, что ты никому не нужен.       Он постоял ещё немного, глядя на фотографию. Рики на снимке по-прежнему улыбался глазами — молодой, полный надежд, не знающий, во что превратится его жизнь через год.       — Увидимся, дурак. Приду к тебе ещё. Расскажу, как мы живём.       Он поклонился, как учили в детстве — глубоко, почтительно. Потом развернулся и пошёл к выходу из кладбища.       По дороге домой Сонхун размышлял о том разговоре. Не знал, зачем пришёл, зачем говорил с мёртвым, но чувствовал, что это было правильно. Рики был частью их жизни, частью их семьи, и смерть не должна была это изменить.       Дома его ждал Джеюн, сидевший на кухне с чашкой чая. Тэо дремал у него на коленях, довольно мурлыкая.       — Где ты был? — спросил Джеюн, когда Сонхун разулся в прихожей.       — На кладбище, — честно ответил Сонхун. — У Рики.       Джеюн кивнул, не удивившись.       — Как он?       — Мёртв, — сухо ответил Сонхун, и они оба засмеялись — не потому что было смешно, а потому что иначе пришлось бы плакать.       — Я тоже хочу съездить к нему, — сказал Джеюн тихо. — На днях. Когда будет настроение.       — Поедем вместе, — предложил Сонхун. — В следующие выходные.       — Хорошо.       Они сидели на кухне, пили остывший чай, гладили Тэо. За окном зажигались огни вечернего города, начиналась ещё одна ночь в их медленной, трудной жизни. Но они были вместе, и это было главное.       — Спасибо, — тихо сказал Джеюн.       — За что?       — За то, что не сдаёшься. За то, что тащишь меня за собой, когда у меня не хватает сил. За то, что веришь, что у нас получится.       Сонхун протянул руку, взял его за пальцы.       — Мы справимся, — сказал он. — Не знаю как, но справимся. У нас нет другого выбора.       — А если не справимся?       — Тогда хотя бы попытаемся. Рики сдался слишком быстро. А мы ещё поборемся.       Джеюн сжал его руку крепче.       — Я люблю тебя, — сказал он внезапно.       — И я тебя люблю, — ответил Сонхун. — И поэтому мы не сдадимся.       К понедельнику Джеюн немного пришёл в себя. Выспался, принял душ, даже попытался позавтракать. Но Сонхун видел, как тяжело ему даётся каждое движение, каждое слово. Отчаяние никуда не делось — оно просто спряталось глубже, стало менее заметным.       — Сегодня иду ещё на два собеседования, — сказал Джеюн, натягивая чистую рубашку. — Автомастерская и небольшая типография.       — Всё получится, — Сонхун обнял его за талию, прижался к спине. — Кто-то обязательно тебя возьмёт.       — Да, конечно, — Джеюн не отстранился, но в голосе его не было веры. — Корейского парня без опыта работы. Настоящая находка для работодателя.       Сонхун промолчал — спорить было бесполезно.       В супермаркете день прошёл как обычно: сканирование штрих-кодов, взвешивание овощей, подсчёт сдачи. Танака был по-прежнему приветлив, коллеги — равнодушны, покупатели — безлики. Привычная рутина, которая помогала не думать о плохом.       Но к вечеру, когда смена подходила к концу, Сонхун почувствовал, что больше не может смотреть на унылое лицо Джеюна. На то, как тот сидит дома, листает объявления о работе и с каждым днём всё больше погружается в депрессию.       По пути домой он свернул в боковую улочку, которая вела к старому району. Там, между небольшим кафе и магазином канцелярских товаров, он заметил вывеску цветочного магазина.       Сонхун остановился перед витриной. Внутри было уютно и ярко — полная противоположность серому вечеру на улице. Полки с горшечными растениями, стойки с букетами, аромат свежих цветов, который даже сквозь стекло казался живым и тёплым.       Он зашёл внутрь, и маленький колокольчик над дверью мелодично зазвенел.       — Добро пожаловать! — раздался женский голос.       Из-за стойки вышла женщина лет сорока пяти, в простом сером фартуке поверх домашней одежды. Лицо усталое, но приветливое, руки в земле от работы с цветами. Она тащила тяжёлую коробку с белыми хризантемами, и Сонхун инстинктивно шагнул вперёд.       — Разрешите помочь, — сказал он, беря коробку из её рук.       — О, спасибо! <\i> — женщина улыбнулась благодарно. — <i>Поставьте вон там, у стены. Я Ририко, хозяйка магазина.       — Сайно, — представился Сонхун, ставя коробку на указанное место. — Очень красивый магазин.       — Спасибо, — Ририко вытерла руки о фартук. — Извините за беспорядок, я здесь одна работаю. Только недавно открылись, ещё не всё устроила как следует.       Сонхун огляделся внимательнее. Действительно, кое-где были видны признаки недавнего ремонта — свежая краска на стенах, не все полки были заставлены цветами. Но в целом магазин производил очень уютное впечатление.       — Что бы вы хотели? — спросила Ририко. — Букет для девушки? Мамы? От этого зависит выбор цветов.       — Для… — Сонхун замялся. Сказать «для парня» было рискованно, особенно в Японии. — Для близкого человека. Чтобы поддержать его. Недорогой, если можно.       — Конечно, — женщина начала ходить между стеллажами, выбирая цветы. — Какие нравятся? Розы? Или что-то более необычное?       — Не знаю, — признался Сонхун. — Ничего в этом не понимаю.       Ририко засмеялась — не насмешливо, а тепло.       — Тогда я сама выберу. Доверьтесь мне, — она взяла несколько белых альстромерий, добавила к ним веточки зелени и маленькие жёлтые хризантемы. — Это символизирует дружбу и поддержку. Подходящий букет для того, кому сейчас непросто.       Сонхун удивлённо посмотрел на неё. Откуда она знала?       — У вас усталые глаза, — объяснила Ририко, заворачивая букет в красивую бумагу. — Такие бывают у людей, которые много переживают. Я это понимаю — сама недавно прошла через тяжёлое время.       — Да?       — Магазин я открыла только месяц назад, — продолжала она, завязывая ленточку. — До этого два года сидела дома. После того как… — голос её дрогнул. — После того как моя дочь покончила с собой.       Сонхун замер. В голосе женщины была та же боль, которую он слышал в голосе Джеюна.       — Прошу прощения, — пробормотал он. — Не стоило…       — Ничего, — Ририко покачала головой. — Я уже могу об этом говорить. Эмико было всего пятнадцать лет. Она училась в школе, мечтала быть врачом. Очень талантливая девочка была, но… — она вздохнула. — Депрессия — это страшная болезнь. Она съедает человека изнутри.       Сонхун кивнул, не зная, что сказать. Слов утешения не существовало для такой боли.       — Два года я не могла ничего делать, — продолжала Ририко, поправляя ленту на букете. — Просто сидела дома и винила себя. Думала, что не заметила признаков, не помогла вовремя. Муж ушёл — не выдержал моего состояния. Друзья перестали звонить. Я была одна со своей болью.       — А потом?       — А потом поняла, что Эмико не хотела бы, чтобы я так мучилась. Она любила цветы, всегда говорила, что они делают мир красивее, — Ририко улыбнулась грустно. — И я решила открыть этот магазин. В её память. Чтобы дарить людям красоту.       Она протянула Сонхуну готовый букет. Цветы были действительно красивыми — нежными, свежими, полными жизни.       — Сколько с меня? — спросил Сонхун.       — Восемьсот йен.       Он достал деньги, но колебался, не зная, как спросить о том, что хотел.       — Ририко-сан, — наконец решился он. — А вы не ищете помощника?       — Помощника? — Женщина удивлённо посмотрела на него. — А что, вы интересуетесь?       — Не я. У меня есть… друг. Он ищет работу, а я подумал… — Сонхун запнулся. — Он очень ответственный, трудолюбивый. Просто ему сейчас тяжело найти место.       — Почему тяжело?       — Он кореец, — тихо сказал Сонхун, готовясь к отказу.       Ририко задумалась, и Сонхун увидел знакомое выражение лица — то самое, которое появлялось у людей, когда они узнавали о корейском происхождении. Сердце сжалось в ожидании очередного «нет».       — Кореец, — повторила она медленно. — А сколько ему лет?       — Двадцать. Мы… мы беженцы. Приехали год назад.       Ририко молчала долго, разглядывая его лицо. Сонхун стоял, сжимая букет, и ждал.       — Знаете, — наконец сказала она, — после смерти Эмико я много думала о людях. О том, что нас разделяет, а что объединяет. И поняла одну простую вещь — не бывает плохих наций. Бывают только плохие люди.       Сонхун поднял глаза, не веря услышанному.       — Если ваш друг действительно хороший человек, мне всё равно, откуда он родом, — продолжала Ририко. — Я одна здесь не справляюсь — нужно переставлять тяжёлые горшки, разгружать поставки, помогать покупателям. Опыта работы с цветами не требуется, я всему научу.       — Правда? — голос Сонхуна дрогнул от неожиданной надежды. — Вы согласны с ним встретиться?       — Конечно. Пусть приходит завтра во второй половине дня. Поговорим, посмотрим, подойдёт ли нам друг другу.       — Спасибо, — Сонхун поклонился глубоко. — Огромное спасибо, Ририко-сан.       — Пустяки,— женщина махнула рукой. — Кстати, как зовут вашего друга?       — Джейк. Шимура Джейк.       — Хорошо. Буду ждать Шимура-куна завтра, — Ририко улыбнулась. — А сейчас идите домой, букет вянет.       Сонхун вышел из магазина как во сне. В руках он держал цветы для Джеюна, а в сердце впервые за долгое время поселилась надежда. Может быть, не все потеряно. Может быть, есть люди, готовые дать им шанс.       По дороге домой он думал о том, что скажет Джеюну. О том, что, возможно, не все люди в этой стране считают их мусором. О том, что иногда боль объединяет людей, а не разделяет их. О том, что Ририко-сан потеряла дочь и всё равно нашла силы помочь чужому корейскому мальчику.       Может быть, — подумал Сонхун, поднимаясь по лестнице к их квартире, — не всё так безнадёжно, как кажется Джеюну. Может быть, есть люди, которые видят в них не корейских беженцев, а просто людей, переживающих трудные времена.       Ключ повернулся в замке легко, и Сонхун вошёл в прихожую, держа букет за спиной.       — Джейк? — позвал он. — Я дома. И у меня для тебя кое-что есть.       Из кухни донёсся звук передвигаемого стула, потом шаги. Джеюн появился в коридоре — всё ещё в домашней одежде, волосы растрёпаны, но глаза более ясные, чем вчера.       — Что там? — спросил он с любопытством.       Сонхун протянул ему букет.       — Это тебе. Подумал, что нужно что-то яркое.       Джеюн взял цветы, рассматривал их с удивлением.       — Спасибо, — сказал он тихо. — Они красивые. Где купил?       — В цветочном магазине на соседней улице, — ответил Сонхун, доставая из кармана визитную карточку. — И вот это тоже для тебя. Завтра после обеда. Собеседование.       Джеюн взял карточку, прочитал.       — Цветочный магазин? — он посмотрел на Сонхуна с недоверием. — Они согласились взять корейца?       — Владелица сказала, что нет плохих наций, есть только плохие люди, — ответил Сонхун. — Кажется, она понимает, что такое потери.       — Серьёзно? — в голосе Джеюна появилась осторожная надежда. — Ты не шутишь?       — Не шучу. Завтра в два часа дня. Адрес на карточке.       Джеюн стоял, держа в одной руке цветы, в другой — визитную карточку, и Сонхун видел, как в его глазах борются недоверие и робкая надежда.       — Может быть, — сказал он тихо, — не все японцы нас ненавидят.       — Может быть, — согласился Сонхун, обнимая его. — Может быть, нам просто нужно найти правильных людей.       Они стояли в обнимку посреди прихожей, и впервые за долгое время Сонхун чувствовал, что, возможно, у них есть будущее. Не то блестящее будущее, о котором они мечтали в Корее, но что-то своё — скромное, честное, человеческое.       Вторник начался с нервного завтрака. Джеюн сидел за столом, перебирал пальцами край чашки с кофе и время от времени поглядывал на часы. Собеседование в цветочном магазине было назначено на два часа дня, но беспокойство начало проявляться уже с утра.       — А что, если она передумает? — спросил он, когда Сонхун застёгивал форменную рубашку. — Что, если вчера просто пожалела тебя, а сегодня поймёт, что не наняла бы корейца?       — Не поймёт, — твёрдо ответил Сонхун, завязывая шнурки.       — Но я же ничего не знаю о цветах, — Джеюн провёл рукой по волосам. — Вообще ничего. Как отличить розу от хризантемы — и то не уверен.       — Она сказала, что научит, — Сонхун подошёл к нему, положил руки на плечи. — Джейк, ты умный. Ты быстро всё схватываешь. Помнишь, как за две недели выучил основы японского языка, когда мы только приехали?       — То было из отчаяния.       — А сейчас не из отчаяния? — Сонхун поцеловал его в щёку. — Иди, приведи себя в порядок. Надень белую рубашку, которую мы покупали для собеседований. И улыбайся.       — Легко сказать.       — Трудно сделать, но нужно.       Сонхун ушёл на работу, оставив Джеюна наедине с его волнением. День в супермаркете тянулся медленно — каждая минута казалась часом. Танака заметил его рассеянность.       — Что-то случилось, Ушината-кун? — спросил он во время небольшого перерыва. — Вы выглядите взволнованно.       — Мой друг сегодня идёт на собеседование, — признался Сонхун. — Очень переживаю за него.       — Понимаю, — Танака кивнул. — Найти хорошую работу в наше время непросто. Особенно молодым людям.       Он не упомянул национальность, и Сонхун был ему за это благодарен.       В половине четвёртого зазвонил телефон.       — Сонхун! — голос Джеюна звучал взволнованно, но радостно. — Меня взяли!       — Серьёзно? — Сонхун почувствовал, как сердце забилось быстрее.       — Ририко-сан очень добрая. Мы проговорили больше часа, она показала мне весь магазин, объяснила, что нужно делать. Начинаю завтра с утра!       — Джейк, это замечательно! — Сонхун засмеялся от облегчения. — Я так рад за тебя.       — Зарплата небольшая, но она сказала, что через месяц пересмотрит, если я буду хорошо справляться. И ещё… — голос Джеюна стал тише, — она сказала, что понимает, каково это — жить в чужой стране. У неё есть племянник, который работает в Америке, и она знает, как там относятся к азиатам.       — Тебе повезло найти её.       — Нет, — возразил Джеюн. — Это ты нашёл её для меня. Ты нашёл мне работу, когда я уже почти сдался.       После разговора Сонхун шёл на свою работу с лёгким сердцем. Даже привычная рутина — касса, покупатели, штрих-коды — не казалась сегодня такой угнетающей.       Когда Сонхун вернулся домой около половины одиннадцатого, Джеюн уже спал. На кухонном столе лежала записка: «Лёг рано, завтра первый день. Спасибо тебе за всё. Люблю.»       Сонхун тихо поцеловал его в лоб, стараясь не разбудить. Джеюн спал крепко, без обычных вздрагиваний и стонов. Возможно, впервые за много недель он засыпал не с тяжёлыми мыслями, а с надеждой на завтрашний день.       Утром Джеюн ушёл на работу в половине восьмого — полный энтузиазма и лёгкой тревоги. Сонхун проводил его до подъезда и пообещал зайти в магазин после своей смены, чтобы посмотреть, как дела.       День тянулся медленно. Сонхун работал с утра, и к вечеру усталость накопилась изрядная. Но желание увидеть Джеюна и узнать, как прошёл его первый день, было сильнее. В половине седьмого он направился к цветочному магазину.       Увидев Джеюна за работой, Сонхун остановился у витрины, не заходя внутри. Джеюн стоял рядом с Ририко и внимательно слушал её объяснения о том, как правильно обрезать стебли роз. Его движения были осторожными, сосредоточенными. Лицо серьёзное, но не напряжённое.       Сонхун постоял немного, наблюдая за ними, потом тихо постучал в стекло. Джеюн поднял голову, увидел его и широко улыбнулся — первая искренняя улыбка за последние недели.       Женщина подошла к двери, пригласила Сонхуна войти.       — Спасибо вам, — сказал он, кланяясь. — За то, что дали ему шанс.       — Не за что, Сайно-кун. Джейк очень старательный, быстро учится, — Ририко посмотрела на Джеюна с одобрением. — Я думаю, мы отлично поладим.       Сонхун заметил, что руки Джеюна исцарапаны — мелкие порезы от шипов роз, проколы от тонких веток. Но он выглядел довольным, почти счастливым.       Дома их встретил Тэо — довольный и сытый. Джеюн взял его на руки, почесал за ушами.       — Привет, малыш. Скучал? Я сегодня работал. Представляешь? У меня снова есть работа.       Котёнок мурлыкал, тыкался мордочкой в его шею. Он всё ещё иногда искал Рики по квартире, заглядывал в окна и жалобно мяукал каждый раз, когда на улице проходили подростки, похожие на Рики. Но с каждым днём это происходило всё реже.       Вторая неделя прошла в новой рутине. Джеюн уходил на работу в девять утра, Сонхун — в семь. Они видели друг друга по утрам и вечерам, делились впечатлениями от дня.       Джеюн рассказывал о том, как Ририко учила его составлять композиции, как объясняла особенности ухода за разными видами растений. Он быстро схватывал информацию — за несколько дней научился определять свежесть цветов, правильно их обрезать, составлять простые букеты.       — Она сказала, что у меня хорошее чувство цвета, — рассказывал он Сонхуну за ужином. — И что я аккуратный. За всю неделю ни одного серьёзного прокола, только мелкие царапины.       Руки его действительно были исцарапаны — тонкие белые полоски от шипов, маленькие проколы от веточек. Но эти отметины не расстраивали его, а наоборот, казались доказательством того, что он действительно работает, что приносит пользу.       — А ты знаешь, что красные розы означают страсть, но тёмно-красные — глубокую скорбь? — спрашивал он, показывая Сонхуну фотографии композиций, которые они с Ририко делали за день. — А фиолетовые — восхищение и уважение. Каждый цвет имеет своё значение.       Сонхун слушал его с удовольствием. Джеюн говорил о работе с таким энтузиазмом, которого не было у него месяцами. Глаза его снова живые, движения уверенные. Кошмары всё ещё мучили его по ночам, но теперь он просыпался с целью — ему было куда идти утром.       На работе у Сонхуна дела тоже шли хорошо. Танака всё чаще поручал ему ответственные задания — работу с поставщиками, инвентаризацию, обучение новых сотрудников. В четверг он подошёл к Сонхуну в конце смены.       — Ушината-кун, — сказал он, — я хотел поговорить с вами.       Сердце Сонхуна ёкнуло. После увольнения Джеюна любые разговоры с начальством казались угрожающими.       — Слушаю вас, Танака-сан.       — Вы очень хорошо работаете в последнее время, — сказал управляющий. — Никаких нареканий, покупатели довольны, коллеги тоже. Я решил выдать вам премию — пять тысяч йен. И если так будет продолжаться, в следующем месяце мы обсудим повышение зарплаты.       Сонхун не мог поверить услышанному. Премия — это почти недельная зарплата Джеюна, а повышение означало финансовую стабильность.       — Спасибо, Танака-сан, — сказал он, кланяясь. — Я очень стараюсь.       — Это видно. Продолжайте в том же духе.       Домой Сонхун шёл с лёгким сердцем и деньгами в кармане. Впервые за долгие месяцы у него было ощущение, что жизнь налаживается. Не быстро, не легко, но стабильно.       Джеюн встретил его на пороге с радостным лицом.       — У меня новости! — сказал он, ещё до того как Сонхун разулся. — Ририко-сан сказала, что я очень быстро учусь. С понедельника она разрешит мне самому обслуживать покупателей!       — Это потрясающе, — Сонхун обнял его. — У меня тоже новости. Премия и обещание повысить зарплату.       Они стояли, обнявшись в прихожей, и впервые за много месяцев чувствовали, что движутся в правильном направлении.       — Знаешь, о чём я думаю? — сказал Джеюн, отстраняясь. — Нам нужно съездить к Рики. Рассказать ему, что у нас всё налаживается.       Сонхун кивнул. Он тоже думал об этом всю неделю.       — В субботу? — предложил он.       — В субботу.       Они поехали к кладбищу утром, купив по дороге два букета — белые хризантемы и жёлтые розы. Джеюн нёс также пачку сигарет — тех самых, что курил Рики.       Дорога заняла чуть больше часа. Джеюн всю дорогу молчал, глядя в окно автобуса. Сонхун понимал — это его первый визит к могиле Рики, и он не знал, чего ожидать от своих эмоций.       Кладбище было тихим и умиротворённым. Утреннее солнце освещало аккуратные дорожки и ухоженные памятники. Сонхун провёл Джеюна к знакомому ряду.       Джеюн остановился перед памятником и долго смотрел на фотографию Рики. Сонхун видел, как дрожат его плечи.       — Привет, — тихо сказал Джеюн. — Я к тебе в первый раз пришёл.       Он поставил свой букет рядом с урной, сел на корточки.       — Я до сих пор не могу поверить, что ты мог так с нами поступить, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Без предупреждения, без прощания. Просто взял и ушёл.       Сонхун тоже присел рядом, положил свои цветы.       — Я так злюсь на тебя, — продолжал Джеюн, вытирая глаза рукавом. — Злюсь и скучаю одновременно. Ты же знал, что мы тебя любим. Знал, что готовы были помочь.       Ветер шелестел листьями ближайших деревьев. Где-то вдалеке чирикали птицы.       — Но знаешь что? — Джеюн поднял голову, посмотрел на фотографию. — У нас дела налаживаются. Я нашёл работу в цветочном магазине. Хозяйка очень добрая, учит меня всему о цветах. А Сонхун получил премию на своей работе.       — Ты бы гордился нами, — добавил Сонхун. — Мы не сдались. Хотя было очень тяжело.       — Особенно Сонхуну было тяжело, — продолжал Джеюн. — Он меня тащил за собой, когда у меня не было сил. Не дал мне пойти по твоему пути.       Они помолчали, слушая тишину кладбища.       — Тэо скучает, — сказал Сонхун. — Всё ещё ищет тебя иногда. Но мы хорошо о нём заботимся. Даже даём спать на наших подушках.       — Он такой же упрямый как и ты, Рик, — засмеялся Джеюн сквозь слёзы. — Помнишь, в Корее, когда ты говорил, что всё в порядке и у тебя ничего не болит, а потом чуть ли не терял сознание от боли. Нам всем так хотелось тебя к чему-нибудь привязать, чтобы ты не дёргался.       — И теперь тоже упрямый, — подхватил Сонхун. — Решил, что лучше уйти, и никого не послушал.       — Очень вредный, — согласился Джеюн. — Но мы тебя всё равно любим.       Сонхун достал из пачки сигарету, закурил.       — Прости, что мы не поняли сразу, — сказал он тихо. — Что тебе нужна была серьёзная помощь. Мы думали, что время лечит, что кошмары пройдут сами собой.       — Мы должны были настоять на враче, — добавил Джеюн. — Должны были не отпускать тебя одного, когда видели, что тебе плохо.       — Прости нас, — повторил Сонхун.       Они сидели у памятника больше часа, рассказывая Рики о своей жизни, делясь планами, извиняясь за то, чего не смогли сделать при его жизни. Солнце поднималось выше, и на кладбище начали приходить другие посетители.       — Нам пора, — сказал наконец Сонхун.       — Да, — Джеюн встал, отряхнул колени. — Мы ещё придём. Через пару недель. Расскажем, как дела.       Они стояли перед могилой, держась за руки, и прощались — не навсегда, а до следующего раза.       — Береги себя там, — попросил Джеюн. — И если встретишь мою маму… передай, что я её люблю.       — И мою семью тоже, — добавил Сонхун. — Скажи им, что мы живы и не сдаёмся. И не скучай там, — сказал Сонхун, прикасаясь к памятнику. — И не злись на нас. Мы стараемся жить так, как ты хотел бы.       Обратную дорогу они проехали в более лёгком настроении. Джеюн смотрел в окно и рассказывал о том, что хочет научиться делать сложные букеты для свадеб.       — Ририко-сан говорит, что свадебная флористика — это особое искусство, — объяснял он. — Каждый цветок должен что-то означать. Белые пионы — честность, розовые розы — нежность, зелень эвкалипта — защита.       Сонхун слушал его с улыбкой. Джеюн говорил о будущем — о том, чему хочет научиться, что планирует делать. Впервые за долгие месяцы он строил планы дальше, чем на следующую неделю.       — Может быть, когда-нибудь я смогу открыть свой магазин, — мечтал он. — Или хотя бы стать партнёром Ририко-сан.       — Обязательно сможешь, — ответил Сонхун. — У тебя талант к этому делу.       — Думаешь?       — Уверен.       Дорога домой заняла чуть больше часа, но настроение у них было совсем другим — более лёгким, чем давно. Когда автобус проезжал мимо небольшого продуктового магазина недалеко от их дома, Джеюн вдруг схватил Сонхуна за руку.       — Знаешь что? — сказал он импульсивно. — Давай зайдём в магазин.       — Зачем? — удивился Сонхун. — Дома есть еда.       — Не для еды, — Джеюн улыбнулся — первая по-настоящему радостная улыбка за долгие недели. — Хочу купить что-то… праздничное. Мы же сегодня хорошие новости Рики рассказывали. Может, стоит их отметить?       Сонхун задумался. Идея праздновать что-то казалась странной после всего, через что они прошли. Но в то же время… почему бы и нет? У них действительно были причины для радости.       — Ладно, — согласился он. — Но что ты хочешь купить?       — Увидим, — загадочно ответил Джеюн.       Магазин оказался уютным, с широкими проходами и приглушённым освещением. Джеюн почти сразу направился к витрине с кондитерскими изделиями. Торты здесь были маленькими, аккуратными, украшенными тонкой работой кондитера.       — Этот? — спросил он, указывая на небольшой торт с клубникой и взбитыми сливками. — Помнишь, Рики всегда говорил, что клубника — это вкус счастья?       — Помню, — Сонхун улыбнулся воспоминанию. — Он мог съесть целую упаковку клубники за раз и потом жаловаться, что болит живот.       — Берём, — Джеюн попросил продавщицу упаковать торт. — И ещё… — он оглядел полки с алкоголем, — бутылку вина. Не дорогого, но приличного.       — Ты же почти не пьёшь, — заметил Сонхун.       — Сегодня особенный день. Мы оба нашли свой путь, мы живы, мы справляемся. Это стоит отметить.       Сонхун не стал возражать. Они выбрали бутылку красного вина средней ценовой категории — не слишком дорого, но и не самое дёшевое — и добавили пачку свечек к торту.       Дома Тэо встретил их довольным мурлыканьем. Котёнок подрос за эти недели, стал более игривым и любопытным. Он сразу же принялся обнюхивать пакеты с покупками.       — Нет, малыш, — засмеялся Джеюн, поднимая его на руки. — Торт не для котят.       Пока Сонхун накрывал на стол, Джеюн открыл вино, налил два бокала. Руки его слегка дрожали — то ли от волнения, то ли от усталости дня.       — За что пьём? — спросил Сонхун, поднимая бокал.       — За то, что мы не сдались, — сказал Джеюн после паузы. — За то, что нашли силы продолжать жить. И за Рики — пусть он гордится нами там, где бы он ни был.       Они чокнулись, отпили вина. Красное, терпкое, с лёгкой горчинкой послевкусия. Джеюн поморщился — алкоголь действительно не был его любимым напитком.       — Как думаешь, — спросил он, разрезая торт, — мы правильно поступаем? Что пытаемся начать всё с чистого листа?       — А есть другие варианты? — Сонхун взял кусок торта, попробовал. Сладкий, с лёгкой кислинкой клубники. — Мы можем либо жить дальше, либо сдаться. Третьего не дано.       — Иногда кажется, что мы предаём память о доме. О том, кем мы были.       — А иногда кажется, что мы наоборот — честно проживаем ту жизнь, которую получили, — Сонхун отпил ещё глоток вина. — Наши семьи хотели бы, чтобы мы выжили. И не просто выжили, а действительно жили.       Джеюн кивнул, но в глазах его была некоторая неуверенность. Он медленно ел торт, время от времени поглядывая на Сонхуна.       — Знаешь, о чём я думаю? — сказал он наконец. — О том, что у нас есть будущее. Впервые за долгое время я могу представить себя через год, через два года.       — И что ты представляешь?       — Мы с тобой, — Джеюн улыбнулся, — накопим денег. Может быть, через пару лет сможем поступить в университет.       — Серьёзно хочешь учиться дальше? — Сонхун посмотрел на него с интересом.       — А почему нет? Мы же не собираемся всю жизнь работать на чужих. И японский язык у нас уже неплохой, к тому времени будет ещё лучше.       — Это хорошая идея, — согласился Сонхун. — У меня есть небольшие накопления, плюс обещанное повышение. Твоя зарплата тоже будет расти. Если будем экономить, через два-три года сможем позволить себе образование.       — Представляешь? — в голосе Джеюна появился энтузиазм. — Студенческая жизнь в Японии.       Они допивали вино и строили планы. Впервые за многие месяцы разговор касался не сегодняшнего дня или ближайшей недели, а реального, осязаемого будущего. Сонхун заметил, как изменился Джеюн — в его глазах появился блеск, которого не было со времён их последних дней в Корее.       — Ещё вина? — предложил Джеюн, когда их бокалы опустели.       — Ты уже покраснел, — засмеялся Сонхун. — У тебя низкая толерантность к алкоголю.       — Зато хорошее настроение, — Джеюн налил себе ещё полбокала, Сонхуну — чуть больше. — Давно я не чувствовал себя так… легко.       — Да, понимаю, — Сонхун откинулся на спинку стула. — Как будто какой-то груз с плеч упал.       Они помолчали, слушая, как Тэо играет со своей игрушкой в гостиной. За окном начинало смеркаться, и Сонхун встал, чтобы включить свет. Но Джеюн остановил его жестом.       — Не надо. Свечи зажжём. Пусть будет романтично.       — Романтично? — Сонхун поднял бровь, но улыбнулся.       — А что? — Джеюн зажёг несколько свечей из купленной упаковки, расставил их по столу. — Мы же отмечаем новый этап жизни. Это важный день.       В мягком свете свечей лицо Джеюна казалось моложе, спокойнее. Исчезли те напряжённые складки около глаз, которые появились после смерти Рики. Алкоголь расслабил его, но не сделал пьяным — просто убрал привычную осторожность.       — Всё налаживается, — сказал Джеюн тихо, больше для себя, чем для Сонхуна.       — Да, — согласился Сонхун. — Медленно, но налаживается.       — Рики бы порадовался, — продолжал Джеюн. — Он всегда переживал за нас больше, чем за себя.       — Он хотел, чтобы мы были счастливы.       — И мы будем, — твёрдо сказал Джеюн. — Обязательно будем.       Тэо запрыгнул на колени Джеюна, принюхиваясь к торту. Джеюн дал ему крошку бисквита.       — Ешь, малыш. Сегодня праздник.       Они доели торт, допили вино. В голове приятно кружилось — не сильно, но достаточно, чтобы мир стал казаться более мягким и добрым.       — Сонхун, — сказал Джеюн вдруг серьёзно.       — Да?       — Мне нужно кое-что сказать. О нас.       Сонхун почувствовал, как напряглись плечи. Он знал, что рано или поздно этот разговор произойдёт. Они слишком долго избегали его.       — Слушаю, — сказал он тихо.       Джеюн долго молчал, подбирая слова. Свеча на столе мерцала, отбрасывая мягкие тени на его лицо.       — В ту ночь, когда Рики… — начал он и замолчал. — Мы с тобой разговаривали. Помнишь?       Сонхун помнил. Это был болезненный разговор, который преследовал его последние недели.       — Помню.       — Я сказал тебе, что не знаю, что именно чувствую. Любовь или привычку, — Джеюн посмотрел на него. — Я думал об этом каждый день с тех пор.       — И? — Голос Сонхуна был хриплым.       — И понял, что это был страх, — признался Джеюн. — Страх потерять то, что у нас есть. Страх, что если я назову это любовью, то что-то изменится, что-то сломается.       — Джейк…       — Дай мне договорить, — попросил Джеюн. — Пожалуйста.       Сонхун кивнул.       — После смерти Рики я понял, насколько всё может быть хрупким. Как быстро можно потерять самое важное, — Джеюн потёр лицо руками. — И понял, что не хочу тратить время на сомнения.       — Что ты хочешь сказать?       — Что я люблю тебя, — просто ответил Джеюн. — Не из привычки, не из удобства, не потому что мы прошли через всё это вместе. Я люблю тебя, потому что ты — это ты. Потому что ты добрый и сильный, потому что заботишься обо мне, даже когда сам едва держишься. Потому что ты нашёл мне работу, когда я готов был сдаться. Потому что ты никогда не бросаешь тех, кого любишь.       Сонхун чувствовал, как сжимается горло от эмоций.       — Но я ударил тебя, — сказал он тихо. — Я поднял на тебя руку.       — Мы оба были на грани, — ответил Джеюн. — Мы оба говорили вещи, которых не думали. Ты извинился. Я простил. Мы люди, Сонхун, а не святые.       — Я до сих пор виню себя за это.       — Не надо, — Джеюн протянул руку и накрыл его ладонь своей. — Мы сделали друг другу больно, но мы остались вместе. Мы поддержали друг друга, когда было тяжелее всего. Это и есть любовь — не идеальная, но настоящая.       Сонхун перевернул руку ладонью вверх, переплёл пальцы с пальцами Джеюна.       — Я тоже люблю тебя, — сказал он. — Всегда любил. Даже в те моменты, когда мы ссорились, даже когда всё казалось безнадёжным.       — Значит, мы идиоты, — засмеялся Джеюн сквозь слёзы. — Потратили столько времени на сомнения.       — Но мы разобрались, — улыбнулся Сонхун. — Лучше поздно, чем никогда.       — Лучше поздно, чем никогда, — согласился Джеюн.       Они сидели, держась за руки, и смотрели друг на друга при свете свечи. Алкоголь делал эмоции более острыми, а слова — более честными.       — Знаешь, чего я хочу? — спросил Джеюн.       — Чего?       — Хочу, чтобы мы были обычной парой. Чтобы у нас были обычные проблемы — что посмотреть по телевизору, куда поехать в отпуск, как назвать кота, если заведём второго.       — У нас уже есть кот, — заметил Сонхун.       — А я хочу ещё одного. Чтобы мы вместе выбирали котёнка, спорили из-за имени, учили его не драть обои.       — Обычная жизнь, — понимающе кивнул Сонхун.       — Обычная жизнь. Работа, которая не унижает. Квартира, в которую не стыдно позвать гостей. Возможность планировать будущее дальше, чем на неделю вперёд.       — Всё это у нас будет, — пообещал Сонхун. — Может быть, не завтра, но будет.       — Ты уверен?       — Абсолютно, — Сонхун сжал его руку крепче. — Мы справились с апокалипсисом, справимся и с обычной жизнью.       Джеюн рассмеялся.       — Звучит так, будто обычная жизнь — это что-то страшное.       — Иногда она страшнее апокалипсиса, — пошутил Сонхун. — По крайней мере, в апокалипсисе понятно, кто враг.       — А в обычной жизни враг — это ипотека и налоги?       — И споры о том, кто выносит мусор.       Они смеялись, и смех казался непривычным после долгих недель скорби. Но правильным. Рики хотел бы, чтобы они смеялись.       Джеюн наклонился ближе, и Сонхун почувствовал лёгкий аромат вина в его дыхании.       — Я хочу решать эти споры вместе с тобой, — прошептал Джеюн. — Все проблемы, все трудности. Хочу, чтобы мы были командой.       — Мы уже команда, — ответил Сонхун, тоже наклоняясь ближе. — С того самого дня, когда покинули Корею.       Расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров. Сонхун видел в глазах Джеюна то же желание, которое чувствовал сам.       — Сонхун, — прошептал Джеюн.       — Да?       — Поцелуй меня.       Сонхун не заставил себя просить дважды. Он накрыл губы Джеюна своими — осторожно сначала, как будто боялся, что тот передумает. Но Джеюн ответил на поцелуй, обхватил его лицо ладонями, прижался ближе.       Поцелуй получился долгим, медленным, полным всех тех чувств, которые они не могли выразить словами. В нём были и извинения за прошлые обиды, и облегчение от того, что они наконец поговорили честно, и надежда на будущее.       Сонхун чувствовал, как дрожь пробегает по его спине. Он аккуратно провёл рукой по спине Джеюна, поддерживая его, и почувствовал, как тот расслабляется, прижимаясь ближе. Их дыхание смешалось, сердца бились в унисон, и каждая минута этого контакта казалась бесконечной.       Когда Сонхун мягко направил Джеюна на спину на полу, их взгляды не отрывались друг от друга. Поцелуи становились глубже, длиннее, и каждая пауза была наполнена ожиданием. Руки Сонхуна скользили по плечам и бокам Джеюна, прикасаясь через одежду, но каждый жест говорил о доверии, близости и безопасности. Джеюн отвечал, обвивая руками талию Сонхуна, слегка прижимаясь к нему, словно подтверждая: он здесь, и он хочет этого.       В этот момент они не думали о мире за пределами квартиры, о страхах и кошмарах. Был только этот свет свечей, их дыхание, мягкое тепло друг друга и тихий звук урчащего Тэо, который иногда осторожно трогал их лапой и убегал, играя с тенью на стене.       Их поцелуи перетекали в прикосновения, наполненные нежностью и страстью: рука Сонхуна скользила по спине Джеюна, ладонь Джеюна — по плечу Сонхуна, пальцы — по мягкой ткани свитера, а затем возвращались к рукам и груди, аккуратно, чтобы не причинить боль, но даря ощущение близости. Джеюн закрывал глаза, позволяя себе наслаждаться каждым мгновением, чувствуя тепло и безопасность.       Сонхун чувствовал, как дрожь постепенно сменяется ощущением покоя. Джеюн прижимался к нему, впитывая его тепло, и они оба позволяли себе расслабиться, зная: даже после всего ужаса и боли они могут чувствовать радость, удовольствие и любовь.       Последний раз они занимались любовью чуть меньше двух месяцев назад, и сейчас это ощущение нехватки близости висело между ними. Они не торопились, их тела почти не касались кожи, но каждое движение, каждое прикосновение было наполнено желанием и осторожностью. Сонхун скользнул рукой по плечу Джеюна через тонкий свитер, и тот невольно вздрогнул. Джеюн отвечал мягким нажатием ладони на поясницу Сонхуна, позволяя им ощущать тепло и присутствие друг друга.       Их движения постепенно стали более уверенными, руки мягко скользили по спинам и бокам, обводя контуры тел через ткань одежды. Каждое лёгкое трение, каждое дразнящее движение вызывало тихий смех и вздохи.       Джеюн откинул голову назад, позволяя себе забыть обо всём. В этот момент существовали только они двое и это ощущение близости, которого так не хватало. Его руки находили путь к поясу Сонхуна, поглаживая, но не торопясь.       Между ними не было спешки или отчаяния — только медленное, осторожное возвращение друг к другу. Каждый жест был наполнен нежностью и признанием того, через что они прошли вместе. Сонхун целовал шею Джеюна, чувствуя, как тот расслабляется под его прикосновениями, и сам позволял себе забыть о контроле, о необходимости быть сильным для них обоих.       Тэо тем временем свернулся клубочком в углу, изредка поглядывая на хозяев одним глазом, но не мешая им. Свечи медленно догорали, отбрасывая мерцающие тени на стены маленькой кухни, превращая обычное пространство в что-то интимное и уединённое.       Их дыхание становилось всё более неровным, движения — более настойчивыми, но по-прежнему наполненными заботой друг о друге. Это была не просто физическая близость, это было возвращение к жизни после долгих месяцев выживания.       Сонхун целовал шею Джеюна, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого прикосновения губ к коже. Его руки медленно скользили по груди парня через тонкую ткань свитера, останавливаясь там, где сердце билось особенно быстро. Джеюн откликался тихими вздохами, его собственные ладони исследовали знакомые контуры спины Сонхуна, находя каждую знакомую родинку, каждый изгиб мышц.       Их движения постепенно становились более страстными, но не теряли той нежности, которая всегда была между ними. Сонхун осторожно потянул за край свитера Джеюна, и тот помог ему снять его, не прерывая поцелуев. В свете свечей кожа Джеюна казалась золотистой, и Сонхун не мог удержаться от того, чтобы провести ладонями по его груди, чувствуя, как парень выгибается под его прикосновениями.       Джеюн в ответ потянулся к пуговицам рубашки Сонхуна, его пальцы дрожали — то ли от волнения, то ли от нетерпения. Когда ткань наконец упала на пол, он прижался к груди парня, наслаждаясь теплом кожи к коже.       Ковёр под ними был мягким, а свечи создавали интимную атмосферу, отгораживая их от всего мира. Сонхун оказался сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на Джеюна всем весом. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё — любовь, доверие, желание и облегчение от того, что они наконец-то позволили себе эту близость.       Их руки исследовали тела друг друга через оставшуюся одежду — медленно, осторожно, наслаждаясь каждым моментом близости. Сонхун целовал ключицы Джеюна, спускался ниже к груди, чувствуя, как участилось дыхание парня. Джеюн отвечал своими ласками, его ладони скользили по спине Сонхуна, оставляя за собой следы тепла.       Джеюн тихо застонал, когда Сонхун прижался к нему сильнее, их губы не расставались ни на секунду. Руки скользили по спинам, по бокам, исследуя знакомые контуры через ткань. Это было не просто физическое влечение — это было возвращение друг к другу после долгих месяцев эмоциональной дистанции.       Джеюн потянулся к поясу джинсов Сонхуна, но его движения были медленными, почти неуверенными. Алкоголь делал каждое ощущение более острым, а эмоции — более открытыми.       — Сонхун, — прошептал Джеюн, и в его голосе была мольба, желание, облегчение.       Их движения стали более ритмичными. Сонхун двигался осторожно, но настойчиво, прижимаясь к Джеюну через тонкую ткань их одежды. Каждое движение отзывалось дрожью, тихими вздохами, прерывистым дыханием.       Джеюн обхватил его талию руками, притягивая ближе, позволяя себе забыть обо всём, кроме этого тепла, этой близости, которой так не хватало. Их тела двигались в унисон — медленно, осторожно, но с нарастающей страстью.       Каждое движение отзывалось волнами тепла, каждое прикосновение заставляло их дыхание становиться всё более прерывистым. Они целовались жадно, словно пытались наверстать все те недели, когда держались на расстоянии.       Джеюн откинул голову назад, позволяя Сонхуну целовать его шею и ключицы. Его руки скользили по спине парня, оставляя лёгкие царапины от ногтей — не от боли, а от удовольствия.       — Не останавливайся, — прошептал он, когда Сонхун замедлил движения. — Пожалуйста, не останавливайся.       Их движения становились все более синхронными. Джеюн прижимался к нему сильнее, руки скользили под футболку, касаясь теплой кожи спины. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, каждый поцелуй становился глубже и отчаяннее.       Джеюн тихо застонал, когда Сонхун нашел особенно чувствительное место на его шее. Звук заставил что-то сжаться в животе Сонхуна — он так давно не слышал этих звуков, которые означали, что Джеюн расслабился, что он чувствует себя в безопасности.       — Уже забыл, какой ты громкий, — тихо засмеялся Сонхун, и Джеюн слабо ударил его по плечу.       Джеюн тихо засмеялся сквозь прерывистое дыхание, но смех быстро перешёл в новый вздох удовольствия. Его пальцы сжались на плечах Сонхуна, оставляя лёгкие отметины.       — Заткнись, — выдохнул он, но в голосе не было злости — только нежность и растущее желание.       Движения становились более настойчивыми, более нужными. Это была не просто физическая близость — это было возвращение друг к другу после недель эмоциональной пустоты. Джеюн тихо всхлипывал между поцелуями, но теперь это были не только слезы горя.       Их тела двигались в медленном, успокаивающем ритме. Каждое прикосновение было обещанием остаться, каждый поцелуй — клятвой не сдаваться. Постепенно отчаяние в движениях Джеюна сменялось чем-то более мягким, более надежным.       Он первым потянулся к поясу джинсов Сонхуна, и тот не остановил его — только прижался ближе, позволяя себе наконец отпустить всё напряжение последних недель.       Руки скользили медленно, изучающе, словно заново открывая друг друга после долгого отсутствия близости. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, каждый вздох становился глубже. Джеюн закрыл глаза, позволяя себе просто чувствовать — тепло кожи под пальцами, учащённое дыхание Сонхуна у своего уха, то, как их тела откликались друг на друга.       — Я так скучал по тебе, — прошептал Сонхун, и в его голосе была не только физическая потребность, но и что-то более глубокое — признание того, как далеко они отдалились друг от друга за эти месяцы.       Джеюн не ответил словами, только притянул его ближе, их губы снова встретились в поцелуе — медленном, полном невысказанных чувств. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать.       Джеюн тихо застонал, когда Сонхун нашёл нужный ритм, и его собственные руки ответили взаимностью.       Они целовались между вздохами, прижимались друг к другу сильнее, словно пытались стереть границы между собой. Это было отчаянно и нежно одновременно — попытка найти утешение в физической близости, когда слова уже не могли помочь.       — Не отпускай меня, — выдохнул Джеюн, и Сонхун прижался к нему сильнее, обещая без слов, что не отпустит, что они пройдут через это вместе.       Напряжение нарастало волнами, захватывая их обоих. Джеюн откинул голову назад, его губы приоткрылись в беззвучном крике удовольствия, а Сонхун прижался лицом к его шее, вдыхая знакомый запах, который всегда означал дом.       — Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся, — судорожно шептал Джеюн, и в его голосе была мольба — не только о физическом удовольствии, но и о том, чтобы этот момент близости не кончался, чтобы они могли остаться в этой безопасности друг друга.       Когда волна накрыла их почти одновременно, Джеюн тихо всхлипнул — от облегчения, от удовольствия, от того, что наконец-то чувствовал себя не таким одиноким. Сонхун крепче прижался к нему, их дыхание медленно выравнивалось.       Они лежали на полу, прижавшись друг к другу, дыхание постепенно выравнивалось. Сонхун чувствовал, как колотится сердце Джеюна под его ладонью, как дрожат его плечи — не от холода, а от эмоциональной разрядки.       Джеюн первым нарушил тишину, тихо засмеявшись и уткнувшись лицом в плечо Сонхуна.       — Господи, — прошептал он, — мы же совсем с ума сошли.       — Почему? — Сонхун провёл рукой по его волосам, убирая влажные пряди со лба.       — Потому что, — Джеюн кивнул в сторону кошачьей лежанки у стены, где мирно спал Тэо, свернувшись калачиком, — мы только что сломали психику нашему ребёнку.       Сонхун проследил его взгляд и увидел котёнка, который невозмутимо спал, изредка подёргивая ушами во сне. Тэо явно не обращал никакого внимания на происходящее, слишком увлечённый своими кошачьими сновидениями.       — Ты серьёзно? — Сонхун не смог сдержать смешок. — Он же кот.       — Он наш приёмный сын, — настаивал Джеюн с напускной серьёзностью, хотя в голосе звучали смешинки. — Мы должны были подумать о его психическом здоровье. Теперь ему понадобится кошачий психолог.       — Кошачий психолог? — Сонхун прыснул. — И что он ему скажет? «Мои люди трахались, пока я спал»?       — Не смейся, — Джеюн слабо ударил его по груди, но сам еле сдерживал смех. — Это серьёзная проблема. Он теперь будет ассоциировать гостиную с травмирующими воспоминаниями.       Сонхун посмотрел на мирно спящего котёнка, который в этот момент потянулся во сне и довольно мурлыкнул.       — Да, видно, как он травмирован, — сухо заметил он. — Прямо кошмары снятся.       Джеюн засмеялся тише, но искреннее, и Сонхун почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Вот оно — то, чего им не хватало последние месяцы. Простая лёгкость, способность смеяться вместе, даже после всего пережитого.       Может быть, дело было в том, что горе сблизило их по-новому. Не как раньше — в панике, хватаясь друг за друга как за спасательный круг, — а осознанно, с пониманием того, что они оба нуждаются в поддержке.