Chapter VIII.
20 декабря 2025 г., 19:00
— Ты очень красивый, — прошептал сквозь дрожащие выдохи Джеюн, когда Сонхун медленно накрыл его телом.
Их движения были слажены, словно танец, где каждый жест вызывал у Сонхуна жар, разливающийся по всему телу, от кончиков пальцев до шеи. Он ощущал, как тепло Джеюна пронзает его, как биение сердец сливается в единый ритм, и каждый вздох усиливал трепет внутри него. Сонхун чувствовал влажность, давление, мягкость, и одновременно напряжение, которое растягивало время, делая каждый миг бесконечно долгим. Его руки скользили по спине Джеюна, ловя каждый изгиб, ощущая дрожь, которая проходила через них обоих, и это дрожание отзывалось в нём собственной, горячей волной желания.
Тело Джеюна прижималось к нему, согреваясь от жара, который рос в Сонхуне, и он терял счёт времени, погружаясь в эту плотную, сладкую страсть. Каждый толчок, каждый вдох, каждое движение отдавалось жаром, который распространялся по всему его телу, а сердце стучало так громко, что казалось, будто оно вот-вот вырвется наружу.
Сонхун опустил голову к плечу Джеюна, оставляя на его коже влажные поцелуи, чувствуя, как тепло от их тел создаёт невидимую оболочку, которая защищает их от всего остального мира. Он ощущал дыхание Джеюна на шее, его дрожь и лёгкое напряжение мышц, которое переходило в ответ на каждый жест Сонхуна. Волна желания всё сильнее разливалась внутри него, заставляя сердце колотиться быстрее, а пальцы цепляться за каждый изгиб и контур, словно держась за спасательный круг в этом океане страсти.
Сонхун почувствовал, как Джеюн слегка выгибается навстречу ему, позволяя телам сливаться ещё плотнее. Жар, который растекался по его телу, становился почти невыносимым, но от этого сладким. Он слышал собственное дыхание, смешанное с тихими стонами Джеюна, и это звуковое сопровождение делало каждое движение более острым, каждое прикосновение — более живым.
Ему казалось, что весь мир сузился до точки внизу живота — до этого огня, который разгорался всё сильнее, пока сердце не начинало стучать так громко, что заглушало все прочие звуки. Волна жара поднималась выше — к груди, к горлу, к щекам, обжигая изнутри. Он двигался медленно, затем быстрее, и с каждым толчком воздух становился гуще, словно можно было пить его, хватая губами.
Губы Джеюна тянулись к его коже, оставляя влажные поцелуи, и это сводило Сонхуна с ума: будто каждая точка на теле стала нервом, открытым, обнажённым. Он запрокидывал голову назад, пальцы дрожали, скользя по плечам и груди любимого, и он чувствовал, как собственный жар встречается с жаром Джеюна, смешивается в одно непрерывное пламя.
Он больше не мог контролировать дыхание: грудь вздымалась, губы шептали несвязные слова, и всё внутри него сжималось и раскрывалось одновременно. Он двигался, слушая ритм сердца, и этот ритм становился музыкой их двоих — всё быстрее, всё глубже, всё ярче.
— Ты… горячий, — прошептал Джеюн, наклонив голову, чтобы коснуться губами кожи Сонхуна. — Так тепло…
Сонхун почувствовал, как его собственное дыхание сбилось с ритма, и лёгкая дрожь прошла по спине. Он позволил себе медленно опускаться, чувствуя, как их тела соединяются через каждое движение, через каждый вздох.
Они двигались вместе, словно подстраиваясь друг под друга без слов. Сонхун ощущал каждый изгиб тела Джеюна, тепло его кожи под своими пальцами. В этих движениях было что-то отчаянно нуждающееся и одновременно удивительно нежное. С каждым вздохом, с каждым прикосновением они словно заново открывали друг друга.
Сонхун наклонился к лицу Джеюна, поцелуи становились медленнее, но глубже — в них была вся страсть, вся нежность, вся та тяга, которую они сдерживали столько времени. Его руки скользили по груди и плечам Джеюна, ощущая, как тот напрягается под его прикосновениями, как откликается на каждое движение.
— Ты… — прервался Джеюн, задыхаясь, — ты просто сжигаешь меня… — его слова были полны тихой страсти, полны доверия, полны того, что не выразить обычными словами.
Сонхун улыбнулся, прижимаясь ещё ближе, ощущая дрожь по всему телу. Каждое движение Джеюна отзывалось у него, как эхо, как волна тепла, которой не хватало, когда они были далеко друг от друга. В этом единственном моменте, в этой близости, не было ничего лишнего — только они, только их дыхание, только мягкие вздохи и тепло, которым они делились.
Джеюн тихо всхлипнул, когда Сонхун опустился резче, и этот звук вызвал у него дрожь по всему телу. Каждое движение было медленным, почти осторожным, но в этом проявлялась страсть, которая не требовала слов, потому что они понимали друг друга и без них.
— Хочешь быстрее, крошка?
Сонхун слезливо хныкнул, прильнув к плечу Джеюна, и отчаянно закивал, обнимая парня за шею. Он двигался медленно, пытаясь растянуть ощущение, но Джеюн мягко подтолкнул его бёдрами, ускоряя ритм. Волна жара прокатилась снова, захватывая всё тело: плечи, спину, бедра, пальцы на его коже. Сонхун сжался в дрожащем восторге, чувствуя, как каждая клетка просит ещё, как каждая точка на теле становится нервом, открытым и чувствительным.
Дыхание смешалось, стало тяжёлым, влажным, сбивчивым. Сонхун чувствовал, как губы Джеюна оставляют следы на шее, плечах, щеке — и от этих поцелуев жар превращался в пульсирующее, живое пламя. Каждое движение, каждый звук, каждый шёпот Джеюна отзывался эхом внутри, будто весь мир сужался до точки, где оставались только они и этот бесконечный жар.
Он выгибался сильнее, вдыхая влажное дыхание Джеюна, чувствуя, как оно разливается по коже, заставляя каждую нервную окончания вибрировать. Пальцы цеплялись за плечи и спину, будто удерживали не только тело, но и всю сладость момента. Жар внутри становился невыносимым, но сладким, требующим движения, требующим отдачи.
Джеюн шептал что-то сквозь тяжёлое дыхание, и каждое слово разжигало внутри ещё одну вспышку, словно маленькие искры, сливающиеся в огненный шторм. Сонхун дрожал, поддаваясь ритму, позволяя телу открываться полностью, без удержки, без страха. Волны жара перекатывались сверху вниз и обратно, поднимались к груди и горлу, а затем опускались к бедрам — и каждое движение делало их пламя всё ярче.
— Пожалуйста, Джейки… не отпускай…
Он чувствовал, как Джеюн крепко держит его за талию, слегка прижимает, направляет ритм. Этот контроль и полное доверие одновременно заставляли сердце биться быстрее и усиливали ощущение жара, разливающееся по всему телу. Сонхун закрыл глаза, сливаясь с этим ритмом, каждым движением и каждым вдохом.
Внезапно напряжение достигло предела: тело словно сжалось, каждый нерв обострился, а жар внутри взорвался, разливаясь по телу огненной волной. Сонхун дышал, почти теряя способность управлять движениями, позволяя волне пройти через него, растворяя всё внешнее. Всё, что осталось — это только они и это безграничное ощущение пылающего соединения.
После кульминации ритм постепенно замедлился. Сонхун опустился на грудь Джеюна, чувствуя, как их тела остывают, но тепло всё ещё пронизывает каждую клетку. Он обнял его за шею, осторожно прижимаясь, вдыхая аромат кожи и ощущая мягкое сердцебиение под рукой.
— Набрать ванную? — тихо спросил Джеюн, поглаживая волосы Сонхуна.
Сонхун замер. Слово «ванная» отозвалось в его голове эхом, и внезапно перед глазами возникла другая ванная — белая, стерильно чистая, с японскими иероглифами на баночках с шампунем. Ванная Рики. Он сглотнул, пытаясь прогнать воспоминания.
— Нет, — тихо сказал он, отстраняясь. — Душ. Я лучше приму душ.
Джеюн посмотрел на него с пониманием, но ничего не сказал. Сонхун поднялся с кровати и направился в душевую, ощущая, как ноги становятся ватными. Он не помнил, когда в последний раз у него случались такие сильные приступы паники, как сейчас.
В душевой кабине Сонхун включил воду погорячее, надеясь, что пар поможет прогнать навязчивые образы. Но как только теплые струи коснулись его кожи, память снова потащила его назад: залитый пол тесной квартиры, тусклый свет лампочки и мертвецки бледное тело в залитой кровью ванной.
Сонхун сполз по стене душевой кабины, садясь на пол. Горячая вода продолжала литься сверху, но он не чувствовал её тепла. Он чувствовал только холод того дня, липкость крови на руках, которую невозможно было смыть.
Он помнил, как пытался остановить кровотечение, хотя понимал, что уже слишком поздно. Помнил, как прижимал полотенце к запястью Рики, как шептал ему: «Держись. Пожалуйста, держись.» Но глаза друга закрывались, а кожа становилась всё холоднее.
Потом приехали медики. Его руки были в крови по локти, одежда промокла насквозь. Кто-то дал ему полотенце, кто-то задавал вопросы, но Сонхун не мог ответить. Он только смотрел на свои руки и не понимал, почему кровь не смывается.
— Сонхун? — послышался встревоженный голос Джеюна за дверью. — Всё в порядке?
Сонхун попытался ответить, но из горла вырвался только всхлип. Он поднял руки и посмотрел на них — чистые. На них не было крови. Но ему казалось, что он всё ещё видит красные пятна между пальцев, под ногтями.
Он мыл руки часами после того, как всё закончилось. Тёр их мылом, скребком, мочалкой до крови. Но ощущение липкости не проходило.
— Сонхун! — дверь комнаты открылась, и Джеюн вошёл, не обращая внимания на воду. Он опустился рядом с ним, не заботясь о том, что его футболка промокает. — Эй, посмотри на меня.
Сонхун поднял глаза. Лицо Джеюна было размыто слезами, но в его взгляде была такая нежность, такая боль за него, что Сонхуну стало ещё больнее.
— Я… я снова вижу его, — прошептал он. — И эту кровь. Она всё ещё на мне, Джейк. Я чувствую её.
Джеюн мягко взял его руки в свои, поднося к губам.
— Здесь нет крови, — тихо сказал он, целуя костяшки пальцев. — Видишь? Твои руки чистые. Здесь только мы с тобой.
— Но я должен был… — Сонхун сжал кулаки. — Я должен был понять раньше. Должен был заметить, что с ним что-то не так. Он же… он же столько раз говорил. А я делал вид, что всё нормально, что оно само пройдёт.
Сонхун тихо всхлипнул, уткнувшись лицом в мокрое плечо Джеюна. Слёзы смешивались с каплями воды, стекающими по их телам, и казалось, что этот поток никогда не остановится. В голове крутились воспоминания о Рики — не о том последнем дне, а о тех месяцах, что они провели вместе, сначала в школе, потом в бегах по разрушенной стране.
— Помнишь, как он в первый день пытался произвести впечатление на девочек? — прошептал Сонхун сквозь слёзы. — Когда всё началось, и мы забаррикадировались… Он был напуган до смерти, как и все мы, но всё время пытался выпрямить плечи, говорить низким голосом. Думал, что если покажет себя героем, то они обратят на него внимание.
Джеюн молча гладил его по спине, позволяя словам литься вместе со слезами.
— А когда я… когда я в него выстрелил, — голос Сонхуна дрожал, — он даже не пытался меня обвинять. Просто улыбался и говорил “ Ты же не убил меня, нечего тут сопли разводить». А потом ещё таскал с нами мебель, чтобы укрепить баррикады. Едва ходил, но продолжал работать.
Воспоминания всплывали одно за другим, яркие и болезненные. Рики, который собирал медикаменты в аптечке школьного медпункта, тщательно перебирая каждую таблетку и бинт, словно от этого зависела их жизнь. Его лицо, сосредоточенное и серьёзное, когда он раскладывал всё по категориям: «Это от боли, это антибиотик, а вот это — не знаю, но может пригодиться.»
— Врал постоянно, — прошептал Сонхун. — О ране, о том, что не голоден, о том, что не устал. Думал, мы не понимаем? Он был бледный, как полотно, держался за бок, когда думал, что никто не видит. А потом улыбался и спрашивал: «Что дальше будем делать?»
Рана действительно долго не заживала. В условиях антисанитарии, постоянного стресса и недоедания организм подростка плохо справлялся с восстановлением. Сонхун помнил, с каким усилием иногда Рики давалась обыкновенная ходьба. Но он шёл и делал что-то ради того, чтобы выжить.
Сонхун винил себя в том, что не понял сигналов, что попытался помочь слишком поздно. Даже не попытался — пустил всё на самотёк, надеясь, что одно лишь его присутствие в жизни Рики как-то поможет ему. Но этого оказалось недостаточно…
— Он был ребёнком, Джейк. Напуганным ребёнком, который прошёл через ад и пытался казаться взрослым. А я… я позволил ему страдать одному.
Джеюн крепче обнял его, чувствуя, как тело Сонхуна сотрясается от рыданий. Они долго сидели в тишине душевой кабины, обнявшись и слушая дыхание друг друга.
— Я скучаю по его смеху, — тихо сказал Сонхун. — Скучаю по его вере в то, что всё будет хорошо. И по его идиотским шуткам.
Джеюн поцеловал его в макушку.
— Он бы не хотел, чтобы ты винил себя, — сказал он. — Рики любил тебя, считал тебя героем. Не предавай его память самобичеванием.
Сонхун кивнул, хотя боль в груди не утихала. Рики был мёртв, а они продолжали жить. Это было несправедливо и болезненно, но это была их реальность. Реальность выживших, которые должны были научиться жить с этой потерей и не дать ей уничтожить их самих.
Джеюн выключил воду и помог Сонхуну встать, бережно поддерживая его за локти. Ноги у Сонхуна всё ещё дрожали, но он уже мог стоять самостоятельно. Горячий пар окутывал их, смягчая резкие контуры реальности.
— Пойдём, — тихо сказал Джеюн, доставая полотенце. — Обсохнем, и я поставлю чайник.
Сонхун кивнул, позволяя себя укутать в мягкую махровую ткань. Джеюн насухо вытер его волосы, плечи, аккуратно промокнул лицо. Эти простые заботливые движения действовали успокаивающе — напоминали о том, что он не один, что рядом есть кто-то, кто готов разделить его боль.
Они оделись в домашнюю одежду — старые футболки и спортивные штаны, мягкие и удобные, пахнущие кондиционером для белья. Простые вещи, которые ещё месяц назад казались само собой разумеющимися, теперь ощущались как маленькие островки комфорта в океане горя.
На кухне Джеюн включил чайник, достал из шкафчика коробку с травяным чаем.
— Садись, — сказал он Сонхуну, указывая на стул у маленького кухонного столика.
Сонхун опустился на стул, наблюдая за привычными движениями любимого. Джеюн доставал чашки — те самые, которые они купили в первую неделю жизни в Кобе. Тогда это казалось символичным — новый дом, новые вещи, новая жизнь. Теперь эти чашки были просто частью их быта, но от этого не менее дорогой.
Одна из них была в трещинах — склеенная по частям, как и их жизнь. Сонхун помнил, как месяц назад Джеюн случайно разбил эту самую чашку в очередной попытке наладить отношения и после долго плакал, понимая, что ничего уже не будет как раньше.
Чайник начал свистеть. Джеюн выключил плиту, налил кипяток в заварочный чайник, добавил пакетики чая. Пар поднимался спиралями, наполняя кухню сладковатым ароматом ромашки. Этот запах всегда успокаивал — тёплый, домашний, безопасный.
Они пили чай молча, позволяя теплу растекаться по телу. За окном Кобе медленно засыпал — гасли огни в окнах, становился реже гул машин на далёкой трассе. Мирный японский город жил своей обычной жизнью, не подозревая о драме, разыгрывающейся в маленькой квартире на четвёртом этаже старого дома.
Тэо появился на кухне, мягко прыгнул на колени к Сонхуну и устроился, мурлыча. Тёплый комок шерсти и доверия действовал лучше любого успокоительного. Сонхун погладил кота за ушком, чувствуя, как напряжение в плечах медленно отступает.
Он допил остывший чай, морщась от горечи. Ромашка с мёдом, которая казалась сладкой в горячем виде, холодная оставляла неприятное послевкусие.
— Пойдём умоемся, — предложил Джеюн, собирая чашки. — И попробуем поспать.
Сонхун кивнул, хотя знал, что сон не придёт легко. Последние недели он почти не спал нормально — либо кошмары, либо бессонница, либо тревожная дрёма с постоянными пробуждениями.
В ванной комнате они встали рядом у раковины. Зеркало отражало их лица — бледные, осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Лица людей, которые видели слишком много смерти для своего возраста.
Джеюн выдавил зубную пасту на щётки — привычный вечерний ритуал, который они выполняли автоматически. Мятный вкус во рту, тёплая вода на лице, мягкое полотенце — простые удовольствия, которые помогали почувствовать себя живым.
— Хочешь принять что-то для сна? — спросил Джеюн, открывая аптечку. — У нас осталось несколько таблеток.
— Нет, — Сонхун покачал головой. — Хочу чувствовать всё. Даже боль. Не хочу прятаться от неё за лекарствами.
Джеюн понял. Сам он тоже старался отказываться от снотворного после смерти Рики. Боль была частью процесса горевания, и они оба интуитивно чувствовали, что её нужно прожить, а не заглушить.
В спальне Джеюн раздвинул шторы, впуская лунный свет. Серебристые лучи падали на кровать, создавая мягкое, успокаивающее освещение. На улице было тихо — только далёкий гул кондиционеров и редкие звуки ночного города.
— Ложись, — сказал он Сонхуну, откидывая одеяло.
Сонхун забрался в кровать, устраиваясь на своей половине. Джеюн лёг рядом, но не сразу придвинулся ближе — давал Сонхуну пространство, если ему это нужно.
— Джейк, — тихо позвал Сонхун в темноте.
— Да?
— Обними меня. Пожалуйста.
Джеюн сразу же переместился ближе, обнимая Сонхуна со спины. Тёплое тело прижалось к его спине, рука легла на талию, дыхание коснулось затылка. Это объятие не было страстным — просто утешающим, дающим ощущение защищённости.
— Мне снится, что он всё ещё жив, — прошептал Сонхун. — Каждую ночь. Мне снится, что я прихожу к нему домой, а он встречает меня улыбкой и жалуется на то, что соседи слишком громко слушают музыку. А потом я просыпаюсь и понимаю…
— Знаю, — Джеюн крепче прижал его к себе. — Мне тоже снится. Мы все вместе, как в первые дни после побега. Сидим в том заброшенном доме у школы, делимся едой, планируем, как добраться до порта. Рики спит рядом с Сону, ты и Джей снова спорите, а Чонвон пытается всех помирить.
— Хорошие сны.
— Очень хорошие. Поэтому просыпаться больно.
Сонхун повернулся в объятиях, теперь они лежали лицом к лицу. В лунном свете лицо Джеюна казалось мягким, молодым — почти таким же, как в школе, до всего, что случилось.
— Я боюсь забыть его голос, — признался Сонхун. — Уже сейчас мне трудно вспомнить, как он смеялся. А прошло ведь всего три недели.
Джеюн тихо гладил волосы Сонхуна, чувствуя, как тот постепенно расслабляется в его объятиях. За окном ночной Кобе медленно засыпал, и только редкие звуки машин нарушали тишину их маленького убежища. Лунный свет мягко падал на их лица, создавая серебристые блики на мокрых от слёз щеках Сонхуна.
— Через три дня ему исполнилось бы девятнадцать, — тихо сказал вдруг Джеюн, и его голос дрожал.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и болезненные. Сонхун замер, а затем его тело содрогнулось от беззвучного всхлипа. Он вжался лицом в грудь Джеюна, пальцы сжали ткань его футболки так сильно, что костяшки побелели. Новая волна горя накрыла его с головой — острая, режущая, безжалостная.
Тёплые слёзы текли по щекам Сонхуна, впитываясь в ткань футболки Джеюна. Он плакал молча, не издавая ни звука, только его плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. Боль была настолько острой, что казалось, она разрывает грудную клетку изнутри. Девятнадцать лет. Целая жизнь впереди. Университет, работа по специальности, влюблённости, путешествия — всё то, о чём мечтают молодые люди. Всё это Рики украл у себя сам в ту ужасную ночь.
Джеюн крепче обнял его, понимая, что слова сейчас не нужны. Они оба представили, каким мог бы быть этот день рождения — торт из кондитерской, свечи, глупые подарки, смех Рики, который наконец-то почувствовал бы себя по-настоящему взрослым. Всего этого никогда не будет.
— Мы же пойдём к нему? — прошептал Сонхун, его голос был едва слышен в тишине спальни. — В день рождения… мы пойдём на кладбище?
Джеюн замер, чувствуя, как сердце болезненно сжалось. Он не думал об этом до сих пор, но теперь понимал — конечно, они должны пойти. Как можно было не навестить Рики в день, когда ему исполнилось бы девятнадцать?
— Да, — тихо ответил он, поглаживая спину Сонхуна. — Конечно, пойдём. Купим цветы, что-нибудь сладкое… Как будто настоящий день рождения.
Сонхун кивнул, не поднимая головы с его груди. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь в них была не только боль, но и что-то похожее на облегчение. Они не оставят Рики одного в этот день.
Постепенно дыхание Сонхуна стало ровнее, веки начали тяжелеть. Джеюн почувствовал, как тело любимого расслабляется в его объятиях, мышцы перестают быть напряжёнными. Сонхун засыпал, но даже во сне продолжал тихо всхлипывать — короткие, прерывистые звуки, которые разрывали сердце Джеюна.
— Шшш, — шептал Джеюн, целуя его в макушку. — Всё хорошо. Я здесь.
Но всхлипывания не прекращались. Во сне Сонхун видел что-то страшное — его лицо искажала гримаса боли, пальцы судорожно сжимались, словно он пытался за что-то удержаться. Джеюн гладил его по волосам, по спине, шептал успокаивающие слова, но кошмары не отпускали.
***
Утро третьего дня встретило их серым небом и мелким дождём, который барабанил по окнам их маленькой квартиры. Сонхун проснулся раньше будильника, как это случалось в последние недели, и долго лежал, слушая размеренное дыхание Джеюна рядом. В груди было тяжело — не от боли, а от какой-то особенной пустоты, которая всегда приходила в значимые дни. Сегодня Рики исполнилось бы девятнадцать. Джеюн проснулся через несколько минут, словно почувствовав, что Сонхун больше не спит. Они долго смотрели друг на друга в полумраке спальни, не произнося ни слова. Слова были не нужны — оба знали, какой это день, и оба чувствовали одно и то же. — Хризантемы, — тихо сказал Джеюн, и Сонхун кивнул. В цветочном магазине, где Джеюн работал уже неделю, была традиция — белые хризантемы для тех, кто ушёл слишком рано. Владелица объяснила ему это в первый же день: «Хризантемы — это память. Они говорят: мы помним, мы скучаем, мы любим.» Она до сих пор каждый месяц носила своей дочери белые хризантемы на кладбище. Они завтракали молча — рис с яйцом, зелёный чай, несколько кусочков тофу. Простая еда, которая ничего не значила и в то же время значила всё — они были живы, они могли есть, чувствовать вкус, делить трапезу. То, чего Рики больше никогда не сможет делать. После завтрака Джеюн ушёл в магазин за хризантемами, а Сонхун отправился в кондитерскую в соседнем квартале. Он долго стоял перед витриной, рассматривая аккуратно разложенные пирожные и торты. Всё было слишком нарядным, слишком праздничным для того, что он чувствовал. В конце концов он выбрал маленький кекс с ванильным кремом — простой, скромный, такой, какой мог бы понравиться Рики. — Одну свечку, пожалуйста, — попросил он продавщицу, и та, улыбнувшись, добавила к покупке маленькую белую свечку. Они встретились у дома через час. Джеюн держал небольшой букет белых хризантем, завёрнутых в прозрачную бумагу. Цветы были свежими, с капельками утренней росы на лепестках, и пахли осенью — чуть горьковато, но чисто. Дорога на кладбище заняла полчаса на автобусе. Они сидели рядом, Сонхун держал коробочку с кексом на коленях, а Джеюн бережно прижимал к себе букет. За окном медленно проплывал Кобе — серые дома, мокрые от дождя улицы, редкие прохожие под зонтами. Обычный день в обычном городе, где они пытались построить новую жизнь. Кладбище встретило их тишиной и покоем. Они остановились в нескольких шагах от могилы, увидев знакомую фигуру. Джей стоял спиной к ним, опустив голову. Его плечи были ссутулены, волосы растрёпаны. На камне лежала красная, явно новая пачка сигарет, которые, как помнил Сонхун, Рики никогда не курил. Джей что-то тихо говорил, его губы двигались, но слов не было слышно. Потом он протянул руку и осторожно провёл пальцами по камню — нежно, словно гладил живого человека по щеке. Сонхун сделал шаг вперёд, хотел окликнуть Джея, но тот внезапно выпрямился, словно почувствовав их присутствие. Он быстро обернулся, и они увидели его лицо — красные от слёз глаза, жёсткая щетина на щеках и подбородке, выражение боли и вины. На секунду их взгляды встретились. В глазах Джея мелькнуло что-то — стыд, желание поговорить, но одновременно и страх. Он открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но потом резко мотнул головой и быстро зашагал к выходу с кладбища. — Джей! — крикнул Сонхун, но тот не обернулся. Они смотрели, как его фигура исчезает за поворотом дороги, и в воздухе повис тяжёлый запах табачного дыма. Джей курил здесь, разговаривал с мёртвым другом, может быть, просил прощения за то, что не смог помочь. — Он винит себя, — тихо сказал Джеюн. — Как и мы все. Сонхун кивнул, подходя ближе к могиле. Пачка сигарет лежала на гранитном камне — новые «Marlboro», заботливо перевязанные тонкой белой ленточкой с милым бантиком. Джей, наверное, купил её специально для этого дня — последний подарок другу, который уже не мог его принять. — Привет, Рики, — прошептал Сонхун, кладя букет хризантем рядом с сигаретами. — С днём рождения. Тебе бы сегодня исполнилось девятнадцать. Ты бы радовался, что наконец-то совершеннолетний по всем меркам. Джеюн щёлкнул колёсиком зажигалки, поднёс к свечке. Маленький огонёк заплясал на ветру, едва не погас, но устоял. Жёлтый свет казался тёплым в серой мгле дождливого дня. — Мы скучаем, — добавил Джеюн. — Очень скучаем. Хотели бы, чтобы ты был с нами. Чтобы мог попробовать этот кекс, пожаловаться на дождь, рассказать что-нибудь смешное. Сонхун сел на мокрый асфальт рядом с могилой, не обращая внимания на то, что джинсы промокают. — Знаешь, что самое странное? — сказал он, обращаясь к гранитной плите. — Мне всё время кажется, что ты где-то рядом. Что сейчас подойдёшь и скажешь что-то вроде: «Ну что вы тут развели театр? Я же просто отошёл в магазин.» И мы все засмеёмся, и всё будет как раньше. Ветер усилился, свечка задрожала сильнее. Сонхун инстинктивно прикрыл её ладонью, защищая от порывов. Этот маленький огонёк был всем, что у них было — символом жизни, памяти, любви, которая не умирает вместе с человеком. — Джей тоже скучает, — сказал Джеюн. — Делает вид, что ему всё равно, но мы же видим, что ему тоже больно. Джеюн присел рядом с Сонхуном, осторожно поправив коробочку с кексом между ними. Маленькая белая свечка продолжала трепетать на ветру, отбрасывая дрожащие тени на мокрый камень. — Тэо всё ещё ждёт тебя, — тихо сказал Сонхун, улыбнувшись сквозь подступающие слёзы. — Каждые выходные садится у двери и смотрит на неё часами. Джеюн говорит, что он понимает дни недели лучше нас. Джеюн достал телефон, пролистал галерею и показал фотографию: серый котёнок с кривым хвостом и белой грудкой сидел на подоконнике, повернувшись к камере в профиль. Его жёлтые глаза смотрели куда-то вдаль с таким серьёзным выражением, что невольно хотелось улыбнуться. — Вот эту снял вчера утром. Он уселся на подоконник и час высматривал что-то на улице. Наверное, искал тебя среди прохожих. Сонхун взял телефон, провёл пальцем по экрану, переключая фотографии. На следующем снимке Тэо спал, свернувшись калачиком на подушке Сонхуна, его белые лапки были аккуратно подвёрнуты под грудь. — Знаешь, он завоевал мою подушку, — рассмеялся Сонхун, и смех прозвучал немного надломлено. — Каждое утро просыпаюсь, а он лежит прямо у меня на голове, растянувшись во всю длину. Джеюн говорит, что Тэо считает себя королём квартиры. — Ещё бы, — подхватил Джеюн. — Помнишь, как на прошлой неделе он носился за пылинкой? Мы с тобой сидели, пили чай, а он минут двадцать гонялся по всей гостиной за невидимой добычей. Прыгал, кувыркался, атаковал воздух. А потом внезапно остановился, посмотрел на нас с таким видом, словно хотел сказать: «А что, разве не видите? Здесь же была огромная и опасная пылинка!» Сонхун засмеялся тише, теплее. Эти воспоминания не причиняли боли — наоборот, они были как тёплый плед в холодный день. — А помнишь тарелку? — Джеюн перешёл к следующей фотографии. На ней Тэо сидел посреди кухни в окружении осколков белой керамики, его хвост был гордо задран вверх, а на морде читалось полное отсутствие раскаяния. — Он тогда так элегантно прошёл по столу, зацепил тарелку своим кривым хвостиком, и она полетела на пол. А он даже не вздрогнул! Просто посмотрел на осколки и пошёл дальше по своим кошачьим делам. — Мне потом полчаса пришлось собирать осколки, — добавил Сонхун. — А он сидел и наблюдал, как будто это было самое увлекательное шоу в мире. Иногда мне кажется, что он нарочно всё это устраивает, просто ради развлечения. Ветер стих на мгновение, и пламя свечки выпрямилось, стало ровнее и ярче. Сонхун осторожно убрал ладонь, которой прикрывал огонёк. — Знаешь, что он делает по утрам? — продолжил Джеюн, листая фотографии. — Приходит ко мне часов в шесть и начинает топтаться по груди. Лапки у него маленькие, но тяжёлые, и он так старательно мнёт меня, мурлычет. Сонхун говорит, что это кошачий массаж. — Это правда массаж, — подтвердил Сонхун. — Он же видит, что ты плохо спишь, ворочаешься всю ночь, вот и пытается помочь по-своему. Умный малыш. На следующей фотографии Тэо стоял у плиты, вытянувшись на задних лапах и обхватив передними ножку табурета. Его любопытная морда была направлена к сковороде, где что-то шипело и булькало. — Главный помощник по кухне, — сказал Джеюн с нежностью в голосе. — Стоит мне начать готовить, как он тут же появляется. Путается под ногами, требует, чтобы его покормили первым. Вчера я чуть не споткнулся о него, когда нёс кастрюлю с супом. — Он считает, что всё, что готовится на кухне, предназначено лично для него, — рассмеялся Сонхун. — Особенно рыба. Стоит достать из холодильника что-то рыбное, как он превращается в прилипчивую тень. Мяукает, трётся о ноги, умоляюще смотрит. Джеюн пролистал ещё несколько фотографий — Тэо, играющий с клубком ниток; Тэо, застрявший в картонной коробке; Тэо, спящий в раковине. Каждый снимок был полон жизни, тепла, той самой простой радости, которой им так не хватало. — Мы сделали ему лежанку в гостиной, — тихо сказал Сонхун. — Но он отказывается в ней спать. Предпочитает мою подушку или столешницу на кухне. Дождь усилился, капли стучали по листьям деревьев, по граниту надгробия, по их куртам. Но они не спешили уходить. Это время было важным — время воспоминаний, время разговора с тем, кого больше не было рядом, но кто всё ещё жил в их сердцах. — Помнишь, как ты был в восторге, когда подружился с ним? — спросил Джеюн, убирая телефон в карман. — Сидел на полу, и он карабкался по тебе, как по дереву. Цеплялся коготками за твою толстовку, мурлыкал так громко, что было слышно из соседней комнаты. — Он сразу тебя выбрал, — сказал Сонхун. — С первой минуты был твоим котом. Спал у тебя на груди, следовал за тобой по квартире. А когда ты уходил, садился у окна и ждал. Сонхун закрыл глаза, представив те дни — простые, тёплые дни, когда они все трое жили в одной квартире. Когда Рики был жив, смеялся, играл с котёнком, строил планы на будущее. — Я скучаю по твоему смеху, — прошептал Сонхун, открыв глаза и посмотрев на камень. — По тому, как ты хрипло смеялся, когда Тэо делал что-то особенно глупое. По тому, как ты тискал его, а он возмущённо мяукал. — Мы все скучаем, — тихо сказал Джеюн. — Квартира стала слишком тихой без тебя. Тэо иногда мяукает в пустоту, и я думаю, что он зовёт тебя. А потом понимаю, что и сам бы хотел тебя позвать. Пламя свечки дрогнуло, почти погасло, но снова ожило. Маленький кекс с ванильным кремом стоял нетронутый, со сжавшимся от дождя кремом. День рождения без именинника — что могло быть печальнее? — Обещаю принести тебе коробку того печенья с шоколадом, — сказал Сонхун, вспомнив, как Рики хрустел этим печеньем, сидя на подоконнике и разглядывая улицу. — Того, что ты так любил. Помнишь, в розовой упаковке, с двойным шоколадом? — А я соберу самый красивый букет, — добавил Джеюн. — Не только хризантемы. Добавлю розы, лилии, всё, что будет свежим и ярким. Чтобы здесь не было так серо и грустно. Они сидели в тишине ещё несколько минут, слушая дождь и шум ветра в ветвях деревьев. Кладбище было почти пустым — только они двое и несколько человек вдалеке, склонившихся над другими могилами. Каждый со своей болью, каждый со своими воспоминаниями. — Ты знаешь, что самое странное? — сказал Сонхун, поднимаясь с мокрого асфальта и отряхивая джинсы. — Мне кажется, что ты одобрил бы всё, что сделал Тэо. Посмеялся бы над его проделками, погладил бы за ушком. Может быть, даже научил бы его каким-нибудь трюкам. — Конечно, одобрил бы, — согласился Джеюн, тоже поднимаясь. — И наверняка придумал бы ему какую-нибудь особенную кличку. Свечка наконец погасла — воск растаял почти полностью, фитиль утонул в маленькой лужице. Сонхун осторожно поднял остатки воска, завернул в салфетку и положил в карман. Не хотелось оставлять мусор у могилы друга. — До свидания, Рики, — прошептал он. — Мы вернёмся. Обязательно вернёмся. — Обязательно, — повторил Джеюн. — И принесём новые фотографии Тэо. Он каждый день делает что-то новое и смешное. Они медленно пошли к выходу с кладбища, оставляя позади белые хризантемы, пачку сигарет с белой ленточкой и остатки воска от свечки. День рождения закончился, но память осталась — тёплая, живая, полная любви и боли одновременно. На автобусной остановке они стояли под навесом, слушая барабанную дробь дождя по металлической крыше. Джеюн достал телефон и снова открыл фотографии Тэо — теперь это было не больно, а утешительно. Котёнок спал на подушке, и во сне его усы слегка подёргивались, словно он видел что-то интересное. — Как думаешь, он помнит Рики? — спросил Сонхун. — Конечно, помнит, — ответил Джеюн с уверенностью. — Животные чувствуют то, что мы не всегда понимаем. Он знает, что кого-то не хватает. И ждёт. Автобус подъехал через десять минут — тёплый, сухой, полный обычных людей, которые спешили по своим обычным делам. Они сели на задние места, Джеюн прижался к плечу Сонхуна, и тот почувствовал, как напряжение постепенно уходит. Дорога домой прошла в молчании. За окном медленно проплывал город — жёлтые огни в окнах домов, неоновые вывески магазинов, редкие прохожие под зонтами. Дождь не прекращался, превращая стёкла автобуса в размытые картины городской жизни. Сонхун смотрел на отражения в мокром стекле и думал о том, как странно устроена жизнь. Утром они проснулись с тяжестью в груди, зная, что сегодня день рождения Рики. А теперь эта тяжесть стала другой — не легче, но более тёплой. Словно боль разбавилась воспоминаниями, любовью, пониманием того, что они не одни в своём горе. Джеюн тихо сопел на его плече, и Сонхун понял, что тот задремал. Сонхун осторожно поправил съехавшую чёлку Джеюна, и тот неосознанно прижался ближе, мурлыкнув что-то неразборчивое во сне. На их остановке Джеюн проснулся, потёр глаза и виновато улыбнулся. — Уснул? — Немного, — Сонхун помог ему встать. — Ничего страшного. Сегодня был тяжёлый день. Они вышли из автобуса в тёплую влажность. Дождь почти прекратился, превратившись в мелкую морось, которая висела в воздухе, словно туман. Улицы блестели от воды, отражая неоновые вывески круглосуточных магазинов и автоматов с напитками. Их дом — старая пятиэтажка постройки семидесятых — стоял в конце тихой улочки, заставленной велосипедами жильцов. Они поднимались по узкой лестнице, и их шаги гулко отдавались в бетонном пролёте. На втором этаже из-за двери доносилась негромкая японская музыка, на третьем кто-то готовил обед — пахло жареным луком и соевым соусом. У их двери Сонхун замер, доставая ключи из кармана. Такая простая вещь — открыть дверь своего дома, войти в тепло и уют. Ещё полтора года назад это казалось само собой разумеющимся. Теперь каждый раз, вставляя ключ в замок, он чувствовал благодарность за то, что у них есть это место. Безопасное. Своё. Замок щёлкнул, дверь открылась, и их встретила тишина квартиры. Тёплая, живая тишина, пахнущая домом — стиральным порошком, кофе, каким-то неуловимым ароматом, который появляется только там, где люди живут и любят друг друга. — Тэо? — позвал Джеюн, включая свет в прихожей. — Где же наш малыш? Ответом стало приглушённое мяуканье откуда-то из глубины квартиры. Сонхун скинул мокрые кроссовки, поставил их на специальную решётку для обуви, и тут увидел. В левом тапке, которые Сонхун носил по утрам, свернулся калачиком котёнок. Тэо спал так крепко, что даже звук открывшейся двери и их голоса не разбудили его. Его розовый носик был прижат к мягкой внутренней стороне тапка, белые лапки аккуратно подвёрнуты под грудь, а кривой хвост обвивал маленькое тело, словно дополнительное одеяло. — Посмотри на это, — тихо сказал Сонхун, указывая на тапок. Джеюн наклонился, и на его лице появилась мягкая улыбка — первая искренняя улыбка за весь этот день. — Он превратил твой тапок в кровать, — прошептал он, доставая телефон. — Надо сфотографировать, а то не поверят. — Не буди его, — попросил Сонхун, но говорил это без раздражения. Наоборот, вид спящего котёнка в его тапке вызывал какое-то особенно тёплое чувство. Как будто Тэо охранял его обувь, ждал возвращения. Джеюн сделал несколько бесшумных фотографий, потом убрал телефон и осторожно погладил Тэо одним пальцем по голове. Котёнок зашевелился, открыл один жёлтый глаз, увидел их и довольно мурлыкнул, но из тапка выбираться не спешил. — Привет, малыш, — прошептал Сонхун, присаживаясь на корточки рядом с прихожей. — Скучал? Тэо потянулся, зевнул, показав розовый язычок и острые молочные зубки, а потом неохотно выбрался из тапка. Он подошёл к Сонхуну, потёрся о его руку, перешёл к Джеюну, обнюхал его джинсы, словно изучая, где они были. Он прошёлся вокруг их ног, принюхался к куртке Сонхуна, повисшей на крючке, даже подошёл к мокрым кроссовкам и деликатно обнюхал их, морщась от непривычного запаха. — Пошли, — сказал Джеюн, беря Сонхуна за руку. — Переоденемся в сухое. В спальне они молча сменили влажную одежду на домашнюю. Сонхун натянул старую футболку с выцветшим принтом какой-то рок-группы, которую слушал ещё в школе, до апокалипсиса. Ткань была мягкой от многочисленных стирок, удобной, знакомой. Джеюн переоделся в серые спортивные штаны и толстовку, в которой он любил проводить домашние вечера. — Знаешь, что хочется? — сказал Джеюн, складывая мокрые вещи в корзину для белья. — Чего-то тёплого. Домашнего. — Лапша? — предложил Сонхун. — Нет, что-то… настоящее. Приготовленное с душой, не из пакетика. Может, рис с овощами? Или тот суп, который ты иногда готовишь? Сонхун кивнул. Ему тоже хотелось заняться чем-то простым и успокаивающим. Резать овощи, помешивать суп, чувствовать, как квартира наполняется ароматами домашней еды. Это было медитативно — готовить еду для любимого человека, создавать уют собственными руками. — Только я сначала быстро приму ванну, — сказал Джеюн, потягиваясь. — Смою с себя этот день. А потом вместе что-то приготовим, хорошо? Сонхун замер. Слово «ванна» снова ударило по нервам, как удар током. Перед глазами мгновенно возникла белая кафельная плитка, залитая красным. Запах крови смешался с запахом воды. Руки, которые не могли остановить кровотечение. Глаза Рики, которые медленно закрывались. — Сонхун? — Джеюн сразу заметил изменения в его лице. — Что случилось? — Ничего, — быстро сказал Сонхун, но голос дрожал. — Просто… просто не закрывай дверь на замок. Ладно? Джеюн подошёл ближе, взял его за плечи, посмотрел в глаза. — Сонхун, — мягко начал парень, — я ничего с собой не сделаю. Просто хочу принять ванну. Хорошо? Сонхун кивнул, не в силах произнести это слово вслух. Джеюн поцеловал его в лоб, задержался на мгновение, словно передавая через прикосновение всю свою любовь и понимание, а потом направился в ванную комнату. Сонхун остался стоять в спальне, слушая, как шаги Джеюна удаляются по коридору, как скрипит дверь ванной, как шуршит одежда, снимаемая с тела. Он прошёл на кухню, включил тёплый жёлтый свет над кухонным островком и сел на стул, который стоял так, чтобы видеть коридор. Тэо тут же запрыгнул к нему на колени, свернулся клубочком и начал мурлыкать — тихо, успокаивающе, словно маленький пушистый психотерапевт. Сонхун машинально гладил котёнка, но весь его слух был настроен на звуки из ванной комнаты. Звук льющейся воды. Сначала из крана — Джеюн набирал ванну. Струя была сильная, напористая, вода била в эмалированное дно с характерным звуком, который постепенно становился глуше по мере наполнения. Сонхун считал секунды. Обычно Джеюн набирал ванну минут пять-семь, любил погорячее. Но сейчас каждая секунда тянулась как час. Тэо поднял голову и посмотрел на Сонхуна жёлтыми глазами, словно чувствуя его тревогу. Котёнок потянулся, положил передние лапки ему на грудь и нежно ткнулся розовым носиком в подбородок. Такой простой жест доверия и любви, но сейчас даже он не мог унять дрожь в руках Сонхуна. Звук воды стих. Послышался всплеск — Джеюн опускался в ванну. Потом тишина. Такая полная, звенящая тишина, что Сонхун начал различать звуки, которые обычно не замечал. Тихое гудение холодильника на кухне. Шорох Тэо, устраивающегося поудобнее у него на коленях. Собственное сердцебиение, которое отдавалось в ушах как барабанная дробь. Он знал, что его страхи иррациональны. Джеюн просто принимает ванну. Самая обычная, повседневная вещь, которую люди делали тысячи лет. Ванна — это место расслабления, очищения, покоя. Не место смерти. Но разум знал одно, а тело — совсем другое. Каждая клеточка в его теле кричала об опасности, требовала встать, пойти, проверить, убедиться, что всё в порядке. «Я слабый,» — думал Сонхун, сжимая кулаки. — «Я не могу даже позволить человеку, которого люблю, принять ванну в покое.» Тэо замурлыкал громче, словно пытаясь перебить тяжёлые мысли в голове Сонхуна. Котёнок был такой маленький, такой беззащитный, но при этом абсолютно бесстрашный. Он не боялся спать в чужом тапке, не боялся мурлыкать у незнакомых людей на коленях. А Сонхун, взрослый мужчина, который пережил зомби-апокалипсис, не мог просто сидеть спокойно, пока его любимый принимает ванну. Из ванной донёсся всплеск — Джеюн, видимо, мылся. Потом снова тишина. Сонхун посмотрел на часы на микроволновке. Прошло всего три минуты, а ему казалось, что прошла вечность. Он представил себе Джеюна в тёплой воде, с закрытыми глазами, расслабленного после тяжёлого дня. Такую простую, мирную картинку. Но вместо этого в голове всплывала другая ванная комната, другая вода, другой человек. Рики лежал в воде, которая давно остыла. Его руки безжизненно свисали через край ванны, а на белом кафельном полу расползалась красная лужа. «Если бы я был лучшим другом,» — думал Сонхун, — «если бы я больше внимания обращал на его состояние, если бы настоял, чтобы он жил с нами, если бы… Рики был бы жив. И мне не пришлось бы сидеть здесь, дрожа от страха, пока Джеюн принимает ванну.» Тэо внезапно подпрыгнул и спрыгнул с колен, отвлекая Сонхуна от мрачных мыслей. Котёнок подошёл к миске с водой, попил, потом сел рядом и начал вылизывать лапку с таким сосредоточенным видом, словно это было самым важным делом в мире. Такая простота, такая естественность в каждом движении. Тэо не тратил время на переживания о прошлом или будущем. Он просто жил здесь и сейчас. Из ванной снова донёсся всплеск. Джеюн переворачивался, устраивался поудобнее. Нормальные, живые звуки. Сонхун попытался сосредоточиться на них, убедить себя, что всё хорошо. Что Джеюн просто лежит в тёплой воде, смывает с себя усталость дня, думает о чём-то приятном. Возможно, планирует, что они будут готовить на ужин. Или вспоминает какой-то смешной момент из их совместной жизни. Но страх оказался сильнее логики. Каждая секунда тишины была как удар кнутом по нервам. А если Джеюн поскользнулся? А если ему стало плохо? А если он потерял сознание и сейчас тонет в этой воде? Сонхун слышал, что тонуть можно даже в неглубокой ванне, если человек без сознания. А Джеюн был таким уставшим сегодня, таким подавленным… «Я схожу с ума,» — подумал Сонхун, вставая со стула. Тэо недовольно мяукнул, видя, что его тёплое место исчезает. Он подошёл к окну, выглянул во двор. Там было тихо и мирно. Несколько велосипедов под навесом, автомат с напитками, светящийся неоновыми цветами, одинокий фонарь, освещающий мокрый асфальт. Обычный день. Никаких зомби, никаких криков, никакой опасности. Просто тихий спальный район в Кобе, где люди живут своей размеренной жизнью. Но даже эта мирная картина не могла успокоить бурю в его голове. Сонхун понимал, что проблема не в окружающем мире. Проблема в нём самом. В его неспособности отпустить прошлое, в его страхе потерять ещё одного близкого человека. Он стал заложником собственной травмы, и это было хуже любого внешнего врага. Из ванной донёсся звук сливающейся воды. Сонхун выдохнул с облегчением, даже не осознавая, что задерживал дыхание. Звук булькающей в сливе воды был музыкой для его ушей — знаком того, что всё хорошо, что Джеюн жив, здоров и скоро выйдет. Но вместе с облегчением пришёл стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд за свою слабость. Джеюн даже не догадывается, через что проходит Сонхун. А если догадается? Если поймёт, насколько Сонхун слаб и испорчен? Какой нормальный человек захочет быть с таким? «Рики был сильнее меня,» — думал Сонхун, возвращаясь к столу. — «Он молчал о своих проблемах, не перекладывал их на других. А я… я даже не могу скрыть свои страхи. Я слабак, который делает жизнь Джеюна сложнее только потому, что не могу справиться с собой.» Тэо снова запрыгнул к нему на колени, на этот раз устроившись на спине и подставив живот для поглаживания. Котёнок полностью доверял Сонхуну, верил, что тот не причинит ему вреда. Такое простое, чистое доверие. А Сонхун не мог довериться даже себе. Послышались шаги в коридоре. Джеюн шёл из ванной, его стопы шлёпали по линолеуму — видимо, он был ещё влажным после душа. Звуки были лёгкие, живые, абсолютно обычные. Сонхун закрыл глаза и попытался запомнить их, заменить ими кошмарные образы в голове. — Как дела? — спросил Джеюн, появляясь на пороге кухни. Волосы у него были мокрые и взлохмаченные, лицо розовое от горячей воды, на нём была чистая футболка и домашние штаны. Он выглядел свежим, отдохнувшим, живым. Очень живым. — Нормально, — ответил Сонхун, стараясь говорить естественно. — Тэо составлял мне компанию. Котёнок, услышав своё имя, поднял голову и довольно мурлыкнул. Джеюн подошёл, погладил Тэо, потом наклонился и поцеловал Сонхуна в висок. — Пахнешь шампунем, — заметил Сонхун. — И кондиционером, — добавил Джеюн с улыбкой. — Решил побаловать волосы. Что будем готовить? Сонхун встал, осторожно пересадив Тэо на стул. Он подошёл к холодильнику, открыл его, делая вид, что изучает содержимое. На самом деле ему нужно было несколько секунд, чтобы успокоиться, привести лицо в норядок. — Есть рис, — сказал он, доставая пакет. — Овощи, курица. Можем сделать что-то вроде жареного риса. — Звучит отлично, — Джеюн начал доставать сковородки из шкафчика. Они работали на кухне молча, но это была другая тишина — тёплая, домашняя. Сонхун нарезал овощи, Джеюн промывал рис, готовил специи. Их движения были синхронными, отработанными — они часто готовили вместе и научились чувствовать друг друга даже в таких мелочах. Но мысли Сонхуна всё ещё крутились вокруг произошедшего. Он смотрел на Джеюна — на то, как тот сосредоточенно помешивает рис, как поправляет упавшую на глаза прядь волос, как напевает что-то себе под нос — и понимал, как много значит для него этот человек. И как сильно он боится его потерять. — О чём думаешь? — спросил Джеюн, заметив его задумчивость. — Да так, ничего особенного, — ответил Сонхун, но голос звучал неубедительно даже для него самого. Джеюн не стал настаивать, но Сонхун видел в его глазах беспокойство. Они закончили готовить молча, каждый погружённый в свои мысли. Жареный рис получился как всегда — ароматный, с хрустящими овощами и нежными кусочками курицы. Джеюн добавил любимые Сонхуном специи, а Сонхун не забыл про кунжутное масло, которое обожал Джеюн. Маленькие проявления заботы, которые стали их повседневной привычкой. Они сели за стол друг напротив друга. Тэо устроился под столом, надеясь, что что-то упадёт. За окном темнело — медленно наступал вечер, зажигались огни в соседних домах. Обычная, мирная картина, которая когда-то казалась им невозможной. Но сейчас эта мирность казалась хрупкой, словно мыльный пузырь, который может лопнуть от малейшего прикосновения. Сонхун ел механически, не чувствуя вкуса. Каждый звук казался слишком громким: звон палочек о тарелку, шорох ткани, когда Джеюн поправлял рукав, тихое мурлыканье Тэо. И в то же время каждая секунда тишины была пыткой — в эти моменты он слышал только стук собственного сердца и представлял худшее. — Рис хороший, — сказал Джеюн, пытаясь разрядить атмосферу. — Ты добавил что-то новое? — Немного кориандра, — ответил Сонхун, заставляя себя сосредоточиться на разговоре. Они говорили о еде, о специях, о планах на завтра. Обычный разговор за обычным ужином. Но Сонхун чувствовал, как каждое слово даётся ему с трудом. Он смотрел на Джеюна, на то, как тот аккуратно ест, как время от времени улыбается, делясь какими-то мыслями, и понимал, что не может сосредоточиться ни на чём, кроме страха. Страх был как туман, который окутывал всё вокруг. Он не мог назвать его источник — формально ничего не угрожало им. Квартира была безопасна, двери заперты, в Кобе не было заражённых. Но страх жил своей жизнью, питаясь воспоминаниями и разрастаясь с каждой минутой. — Сонхун, — Джеюн положил палочки и посмотрел на него внимательно. — Ты почти ничего не ешь. — Ем, — Сонхун взял в рот очередную порцию риса, хотя глотать было тяжело. — Просто думаю. — О чём? Как объяснить? Как сказать человеку, которого любишь больше жизни, что ты боишься отпустить его даже на секунду? Что каждый момент, когда его нет рядом, кажется вечностью? Что ты представляешь худшее и не можешь остановиться? — Да так, о работе, — солгал Сонхун. — О том, что завтра снова надо будет разговаривать. Джеюн не поверил, — Сонхун видел это по его лицу — но парень не стал настаивать. Вместо этого он протянул руку через стол и накрыл ладонь Сонхуна своей. Сонхун сжал его пальцы в ответ. Рука Джеюна была тёплой, живой, реальной. Он сосредоточился на этом ощущении, попытался использовать его как якорь, чтобы не утонуть в море собственных страхов. Они доели молча. Джеюн всё время держал Сонхуна за руку, иногда поглаживал большим пальцем его костяшки. Простое прикосновение, но оно помогало. Не полностью, — туман страха по-прежнему окутывал сознание Сонхуна — но хотя бы стал менее плотным. После ужина Джеюн встал, начал собирать тарелки. Сонхун тоже поднялся, но вместо того чтобы помочь, он просто встал позади Джеюна и обнял его, прижавшись грудью к его спине. — Эй, — засмеялся Джеюн, — так мне неудобно. — Извини, — Сонхун ослабил объятия, но не отпустил полностью. Он шёл за Джеюном, не отрываясь от него ни на шаг. Джеюн поставил тарелки в раковину, повернулся в объятиях Сонхуна. — Что происходит? — спросил он мягко, заглядывая ему в глаза. — Ты ведёшь себя странно. — Просто хочу быть рядом, — ответил Сонхун, и это было правдой. Частичной правдой. Джеюн улыбнулся, поцеловал его в щёку. — Хорошо. Но тогда помоги, а не просто висни на мне. Они мыли посуду вместе: Джеюн намыливал тарелки, Сонхун ополаскивал и ставил на сушилку. Простая, домашняя рутина. Но Сонхун всё время следил за тем, чтобы касаться Джеюна — локтем, плечом, бедром. Ему нужно было чувствовать его присутствие каждую секунду. — Тебе не кажется, что вода слишком горячая? — спросил Джеюн, выключая кран. — Нет, нормальная, — ответил Сонхун, хотя на самом деле не обращал на это внимания. Все его мысли были сосредоточены на том, чтобы не терять контакт с Джеюном. Они вытерли руки одним полотенцем. Сонхун стоял так близко, что чувствовал тепло тела Джеюна, слышал его спокойное дыхание. Это успокаивало и одновременно усиливало потребность держаться ещё ближе. — Нужно вынести мусор, — сказал Джеюн, глядя на переполненный пакет в углу кухни. — Я с тобой, — мгновенно отозвался Сонхун. — До мусорки всего двадцать метров, — засмеялся Джеюн. — И я буду ходить не больше пяти минут. — Всё равно пойду с тобой. Джеюн посмотрел на него внимательно, но не стал спорить. Он взял мусорный пакет, а Сонхун взял его за свободную руку. Они спустились по лестнице молча. На улице было свежо, воздух пах дождём и мокрым асфальтом. Фонари освещали пустынную дорожку к мусорным контейнерам. В окнах соседних домов светились жёлтые квадраты — люди ужинали, смотрели телевизор, жили своей обычной жизнью. Джеюн выбросил мусор, но Сонхун не отпускал его руку. Даже здесь, под фонарём, рядом с домом, он чувствовал тревогу. Слишком много теней, слишком много мест, где что-то могло скрываться. Хотя он прекрасно знал, что опасности нет. — Идём обратно? — спросил Джеюн. — Да, — быстро согласился Сонхун. По дороге в квартиру Джеюн попытался завести разговор о соседях, о том, что завтра обещают хорошую погоду, о новом сериале, который они хотели посмотреть. Сонхун отвечал односложно, вся его концентрация была направлена на то, чтобы слушать окружающие звуки и не отпускать руку Джеюна. Когда они вернулись в квартиру, Сонхун почувствовал небольшое облегчение — дома было безопасно. По крайней мере, здесь он мог контролировать ситуацию. — Посмотрим что-нибудь? — предложил Джеюн, направляясь к дивану. — Да, — Сонхун последовал за ним, сел рядом и сразу же обнял за плечи. Джеюн включил телевизор, переключал каналы в поисках чего-то интересного. На экране мелькали кулинарные шоу, новости, комедийные сериалы. Обычный вечерний телеэфир, который когда-то казался им роскошью после месяцев выживания. — Как насчёт этого? — Джеюн остановился на канале с игровым шоу. Ведущий что-то весело рассказывал участникам, в студии звучал смех. — Хорошо, — согласился Сонхун, хотя на самом деле ему было всё равно. Он прижался к Джеюну ещё плотнее, положил голову ему на плечо. Джеюн засмеялся. — Ты сегодня такой ласковый. Мило. Сонхун не ответил. Он не мог объяснить, что это не ласка в привычном понимании. Это была потребность — такая же базовая, как потребность дышать. Ему нужно было чувствовать тепло Джеюна, слышать биение его сердца, знать, что он здесь, рядом, живой и невредимый. На экране участники игрового шоу пытались угадать цену различных товаров. Простая, безобидная программа, которая должна была развлекать и расслаблять. Но Сонхун не мог сосредоточиться на происходящем. Его внимание металось между экраном телевизора, лицом Джеюна, звуками за окном, тенями в углах комнаты. Каждый звук казался потенциальной угрозой. Шаги в подъезде — кто-то из соседей возвращался домой, но на секунду Сонхуну казалось, что это может быть кто-то чужой. Скрип половицы в квартире снизу — наверное, кто-то просто прошёл по комнате, но а что если… Даже мурчание Тэо, который устроился у них в ногах, иногда заставляло Сонхуна вздрагивать. — Ты дрожишь, — заметил Джеюн, поглаживая его руку. — Тебе холодно? — Немного, — солгал Сонхун. На самом деле в квартире было тепло, но объяснить настоящую причину дрожи он не мог. Джеюн взял с кресла плед, укрыл их обоих. Под мягкой тканью стало уютнее, но тревога не отступала. Сонхун обнял Джеюна ещё крепче, зарылся лицом в его шею. — Эй, — Джеюн повернулся к нему, — что происходит? Ты весь вечер ведёшь себя странно. Сонхун поднял голову, посмотрел в знакомые карие глаза. В них было беспокойство, но ни капли раздражения или усталости. Только любовь и желание понять, помочь. Это делало всё ещё тяжелее — осознание того, что Джеюн заслуживает лучшего, чем парня, который не может справиться с собственными страхами. — Просто не очень хорошо себя чувствую, — сказал Сонхун. Это была правда, хоть и не полная. — Болит что-то? — Нет. Просто… устал. Джеюн нахмурился. — Тогда может пойдём спать? Сейчас только семь вечера, но если ты устал… — Нет, — слишком быстро ответил Сонхун. — Не хочу спать. Давай ещё посидим. Он знал, что сон не поможет. Во сне было ещё хуже — там его ждали кошмары. Образы, от которых он просыпался в холодном поту, иногда с криком. Джеюн уже привык к этому, научился успокаивать его после ночных кошмаров, но каждый раз Сонхун видел, как это влияет на него. Усталость в глазах, напряжение в плечах. Джеюн тоже был травмирован всем пережитым, но вместо того чтобы заботиться о себе, он тратил силы на то, чтобы поддерживать Сонхуна. На телевизоре началась реклама. Яркая, жизнерадостная музыка, счастливые лица людей, рекламирующих бытовую химию. Нормальная жизнь, где самая большая проблема — это пятна на одежде или тусклые волосы. Сонхун помнил времена, когда такая жизнь казалась им недостижимой мечтой. Теперь они жили именно так, но вместо облегчения он чувствовал только страх её потерять. — Хочешь чаю? — спросил Джеюн. — Да, — ответил Сонхун, хотя чая ему не хотелось. Джеюн попытался встать, но Сонхун не отпускал его. — Сонхун… — Извини, — Сонхун разжал руки, но чувствовал себя так, словно отрывают часть души. Джеюн встал, направился на кухню. Сонхун проводил его взглядом, считая каждый его шаг. Звук открывающегося шкафчика, где хранился чай; звук заливающейся в чайник воды, щёлкание включённой конфорки — обычные, домашние звуки, которые должны были успокаивать. Но сейчас каждый из них казался слишком громким, слишком резким. Тэо мяукнул, требуя внимания. Сонхун погладил котёнка, но не мог сосредоточиться даже на этом простом действии. Его сознание было полностью поглощено тем, что происходило на кухне. Джеюн двигался там, готовил чай, был живой и невредимый. Но что если… что если что-то случится именно сейчас, когда Сонхун не рядом? Он встал, пошёл на кухню. Джеюн стоял спиной к нему, помешивая что-то в кружках. — С мёдом? — спросил он, не оборачиваясь. — Да, — Сонхун подошёл, обнял его сзади. Джеюн был тёплый, пах шампунем и домашним уютом. Сонхун прижался к нему как можно ближе, слушал его дыхание. — Ты не отходишь от меня ни на шаг уже несколько часов, — заметил Джеюн, но в голосе не было раздражения, только любопытство. — Просто хочется быть рядом. — Мило, — повторил Джеюн, поворачиваясь в его объятиях. — Но я начинаю переживать. Ты не такой обычно. Сонхун посмотрел ему в глаза и увидел там именно то, чего боялся — беспокойство за него. Джеюн и так нёс на себе груз собственных травм, собственных страхов, а теперь ещё и волновался за Сонхуна. Это было несправедливо. Все эти часы сдерживаемого напряжения, страха, отчаяния — всё это обрушилось на него одновременно. Он резко шагнул вперёд, прижав Джеюна к кухонной столешнице, и поцеловал его с такой силой, словно пытался через этот поцелуй передать всё то, что не мог выразить словами. Поцелуй получился отчаянным, голодным — таким, словно от него зависела жизнь. Сонхун путал пальцы в мягких волосах Джеюна, сжимал его талию так крепко, что наверняка оставлял синяки, но остановиться не мог. Джеюн сначала удивлённо застыл, а потом ответил на поцелуй с той же страстью. Его руки скользнули по плечам Сонхуна, притягивая ближе. На мгновение мир сузился до этого прикосновения, до тепла губ Джеюна, до его частого дыхания. Ничего не существовало, кроме них двоих. Но даже в этом моменте близости Сонхун чувствовал, как страх продолжает грызть его изнутри. Поцелуй был попыткой заглушить его, забыться, но тревога только усиливалась. Он целовал Джеюна так, словно в последний раз, и от этой мысли становилось ещё страшнее. Когда они наконец разорвали поцелуй, оба тяжело дышали. Джеюн смотрел на него с непониманием и беспокойством, губы были покрасневшими и слегка припухшими. — Сонхун… — Извини, — быстро сказал Сонхун, отступая на шаг. — Я… устал очень. Пойду полежу. Он развернулся и почти убежал из кухни. Сердце бешено колотилось в груди — то ли от поцелуя, то ли от стыда за своё поведение. Джеюн не заслуживал такого. Он заслуживал честности, объяснений, но Сонхун не мог дать ему этого. Не мог сказать, что каждую секунду боится, что Джеюн исчезнет, как исчез Рики. В спальне было темно. Сонхун не стал включать свет, просто упал на кровать лицом в подушку. Она пахла Джеюном — его шампунем, его кожей, тем особым запахом, который означал дом и безопасность. Но даже это не помогало. Страх был как ледяная вода в жилах, парализующая любые попытки успокоиться. Он думал о Рики. О той роковой ночи, когда он нашёл его в ванной, с перерезанными венами. Рики плакал и что-то бормотал, а Сонхун просто смотрел на почти безжизненное тело друга, понимая, что мог бы предотвратить это. Мог бы заметить признаки раньше, мог бы поговорить с ним, мог бы… Дверь скрипнула. Сонхун не поднял головы, но и так было понятно, что это Джеюн. Кровать прогнулась под его весом, на прикроватную тумбочку что-то поставили — наверное, чай. Джеюн ничего не сказал. Просто осторожно, нежно коснулся волос Сонхуна, начал медленно гладить по голове. Его пальцы были тёплыми, движения — успокаивающими. В прикосновениях не было требования объяснений или разговора, только безусловная любовь и желание утешить. Несколько минут они молчали. Джеюн гладил его по волосам, а Сонхун лежал неподвижно, наслаждаясь близостью и одновременно мучаясь от неё. Это было так хорошо и так страшно одновременно — иметь кого-то, кого можно потерять. — Я очень боюсь потерять тебя, — наконец прошептал Сонхун в подушку. Рука Джеюна замерла на секунду, а потом продолжила медленные, успокаивающие движения. — Почему ты думаешь, что потеряешь меня? — Потому что я уже потерял Рики. Потому что я потерял родителей, друзей, всю свою прошлую жизнь. Потому что, когда у тебя есть что-то хорошее, это всегда отнимают. Джеюн вздохнул, но не перестал гладить его волосы. — Рики… Рики сам выбрал уйти. Это не твоя вина, Сонхун. — Может быть, — Сонхун повернул голову, посмотрел на Джеюна. В полумраке его лицо казалось особенно мягким, глаза блестели в свете, пробивающемся из коридора. — Но это не значит, что я не могу потерять тебя другим способом. — Каким? Сонхун сел, прислонился спиной к изголовью кровати. Джеюн последовал его примеру, устроился рядом так близко, что их плечи соприкасались. — Не знаю. Любым. Ты можешь заболеть, можешь попасть в аварию, можешь… просто устать от меня и моих проблем. — Сонхун… — Я знаю, как это звучит. Знаю, что это иррационально. Но после Рики я не могу думать ни о чём другом. Каждый раз, когда ты уходишь из дома, я представляю, что ты не вернёшься. Каждый раз, когда ты засыпаешь, я боюсь, что утром ты будешь мёртвым. Я схожу с ума от этого страха, но ничего не могу с собой поделать. Джеюн повернулся к нему, взял его лицо в ладони. Его прикосновение было нежным, но решительным. — Послушай меня. Я никуда не денусь. Ты слышишь? Я не собираюсь умирать, не собираюсь тебя покидать, не собираюсь уставать от тебя. Джеюн говорил тихо, но уверенно, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он провел большими пальцами по скулам Сонхуна, стирая слезы, которые тот даже не заметил. — Я понимаю, откуда этот страх. После всего, что мы пережили, после того, что случилось с Рики… это нормально — бояться. Но ты не можешь жить в постоянном ожидании катастрофы. Мы выжили в аду, Сонхун. Мы прошли через зомби, через голод, через потерю всего, что знали. И мы всё ещё здесь, всё ещё вместе. Разве этого недостаточно, чтобы поверить, что мы справимся и с этим? Сонхун закрыл глаза, прислонился лбом ко лбу Джеюна. Его слова звучали правильно, логично, но страх был сильнее логики. Джеюн осторожно наклонился и поцеловал его. Не так страстно, как Сонхун целовал его на кухне несколько минут назад, а нежно, почти благоговейно. Его губы были мягкими и тёплыми, а поцелуй — обещанием, которое нельзя было выразить словами. Когда они разорвали поцелуй, Джеюн взял руку Сонхуна и приложил её к своей груди, точно туда, где под тонкой тканью футболки билось сердце. — Чувствуешь? — прошептал Джеюн. — Оно бьётся. И пока оно бьётся, я всегда буду рядом с тобой. Всегда, Сонхун. Это не просто слова — это клятва. Под ладонью Сонхуна мерно пульсировала жизнь. Ритмичные удары сердца Джеюна были такими реальными, такими осязаемыми, что на мгновение страх отступил. Это сердце билось ради него, любило его, выбирало его каждый день заново. И пока оно билось… — Я постараюсь поверить, — тихо сказал Сонхун, не убирая руку. — Это всё, о чём я прошу. Они легли, не переодеваясь, просто устроились под одеялом так, как привыкли за эти месяцы совместной жизни. Джеюн обнял его со спины, прижался так близко, что Сонхун чувствовал каждый его вдох на своей шее. Казалось бы, идеальная картина домашнего уюта и спокойствия. Но Сонхун не мог уснуть. Лежал с закрытыми глазами, слушал ровное дыхание Джеюна, который уснул почти мгновенно. Мысли метались, словно тараканы, разбегающиеся при включении света. Он думал о семье — о родителях, которых видел в последний раз год назад, в тот самый день, когда всё началось. Утром он ещё завтракал с ними за одним столом, мама жаловалась, что он мало ест, отец читал новости на планшете. Обычное утро, каких было тысячи. А в полдень того же дня началось то, что превратило его мир в ад. Где они сейчас? Живы ли? Думают ли о нём? Ищут ли? Или уже давно оплакали как погибшего? Сонхун знал, что никогда не получит ответы на эти вопросы. Южная Корея была закрыта, почти никто не знал, что там происходило после их эвакуации. Может быть, там всё уже закончилось, может быть, жизнь вернулась в нормальное русло. А может быть… Он вздрогнул, не желая додумывать эту мысль. Джеюн сонно пробормотал что-то и крепче обнял его. Сонхун замер, не желая его будить. Фигурное катание. Ещё одна потерянная жизнь. Сонхун закрыл глаза плотнее, но перед внутренним взором всё равно возникали картины: лёд под коньками, музыка, эхом отражающаяся от стен катка, аплодисменты зрителей. Он был хорош, очень хорош. Тренер говорил, что у него есть все шансы попасть в юниорскую сборную, а потом, может быть, и во взрослую. Медали, слава, мечты о том моменте, когда он будет стоять на пьедестале с флагом своей страны… Все эти мечты он уничтожил сам, за неделю до апокалипсиса. Бросил катание, сказал тренеру, что хочет сосредоточиться на учёбе. Тренер не поверил — слишком хорошо знал Сонхуна, видел, как горят его глаза на льду. Но не стал настаивать. «Если передумаешь — знаешь, где меня найти», — сказал он тогда. Сонхун уже не найдёт его. Не найдёт каток. Не найдёт себя того, кем был раньше. Иногда ему снились коньки, и он просыпался с чувством потери, которое было почти физическим. Как будто у него ампутировали часть души. Почему он бросил? До сих пор не мог точно ответить на этот вопрос. Страх неудачи? Или просто усталость от постоянной борьбы за совершенство, от жизни, расписанной по минутам, от невозможности быть обычным подростком? Теперь это не имело значения. Тот Сонхун умер вместе со старым миром. Тот, кто лежал сейчас рядом с Джеюном, был кем-то другим — человеком, который видел смерть, убивал, чтобы выжить, потерял всё и всех, кого любил. Человеком, который не знал, как жить в этой новой реальности, где самым страшным врагом были не заражённые, а собственные мысли. Джеюн пошевелился во сне, его рука скользнула по животу Сонхуна, устроилась поудобнее. Даже во сне он тянулся к нему, искал близости. Это должно было согревать, но вместо этого вызывало ещё большую тревогу. Их отношения. Ещё одна область, где всё было не так, как должно было быть. На первый взгляд, они жили как нормальная пара. Спали в одной кровати, готовили завтраки друг для друга, смотрели телевизор, обнявшись на диване. Джеюн покупал продукты, Сонхун убирался в квартире. Они ссорились из-за мелочей — кто должен выносить мусор, почему Джеюн снова оставил грязную посуду в раковине, зачем Сонхун переставил его книги. Обычная бытовуха, которая должна была означать нормальность. Но под этой видимостью скрывалась пустота. Или не пустота — скорее, что-то такое сложное и запутанное, что они оба боялись это называть. Любовь? Зависимость? Привычка? Страх одиночества? Вероятно, всё вместе, смешанное в такой коктейль, который невозможно было разделить на составляющие. Он всё ещё помнил тот разговор, слова Джеюна «Может быть, то, что я принимаю за любовь — это просто страх остаться одному» и собственное чувство никчёмности. Тот разговор закончился… ничем. Они договорились начать всё заново: свидания, прогулки, разговоры до утра — пустые слова, которым так и не суждено было сбыться спустя столько дней. А утром Рики не было в живых, и стало не до разбора отношений. Смерть друга сплотила их снова, заставила забыть о сомнениях и держаться друг за друга ещё крепче. Но сомнения не исчезли — они просто затаились, ожидая своего часа. А ещё раньше была та дурацкая ссора… Сонхун не помнил её во всех подробностях, но помнил, как болезненно сжалось что-то внутри, когда Джеюн назвал его трусом. Помнил желание защищаться, кричать, доказывать, что это не так. Но вместо этого замахнулся и ударил. Сонхун не знал, простил ли ему Джеюн по-настоящему. Знал только, что сам себе не простил. Каждую ночь, засыпая рядом с Джеюном, он думал об этом моменте. О звуке удара, о шоке в глазах человека, которого любил. О том, что стал тем, кого всегда боялся стать. Его отец никогда не поднимал руку на мать. Никогда, даже в самых жёстких ссорах. «Мужчина, который бьёт женщину, — не мужчина», — говорил он сыну. И хотя Джеюн не был женщиной, принцип оставался тем же — человек, который любит, не причиняет боли тому, кого любит. Физической боли. А Сонхун нарушил это правило. Может быть, именно поэтому их отношения зашли в тупик? Может быть, именно поэтому Джеюн сказал, что не знает, что чувствует? Может быть, он боится его? Боится, что это повторится? От этих мыслей становилось тошно. Сонхун повернулся на бок, зарылся лицом в подушку. Хотелось исчезнуть, раствориться, не быть тем человеком, которым он стал. Не быть человеком, который бьёт того, кого любит, и затем мучается от страха его потерять. Джеюн снова пошевелился, его дыхание изменилось — значит, проснулся или был на грани пробуждения. — Не спишь? — сонно пробормотал он. — Сплю, — солгал Сонхун. — Врушка, — Джеюн прижался к нему теснее. — О чём думаешь? — Ни о чём. — Сонхун… В голосе Джеюна была усталость. Не физическая — эмоциональная. Усталость от необходимости каждую ночь вытаскивать Сонхуна из болота его собственных мыслей. Усталость от того, что приходится быть сильным для двоих. И от этой усталости Сонхуну становилось ещё хуже. — Просто не могу заснуть. Всё нормально. Джеюн не ответил сразу. Сонхун чувствовал, как он лежит неподвижно, думает, взвешивает слова. В такие моменты между ними повисала особая тишина — не враждебная, но и не комфортная. Слова могли только навредить, разрушить хрупкое равновесие, которое они пытались выстроить каждый день заново. Вместо этого Джеюн осторожно приподнялся, так чтобы видеть профиль Сонхуна в полумраке. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задвинутые шторы, очерчивал знакомые черты серебристым контуром. Джеюн знал это лицо лучше своего собственного — каждую родинку, каждую морщинку, которые появились за этот год. Знал, как сжимаются губы Сонхуна, когда он пытается сдержать слезы. Знал, как дрожат его ресницы, когда он борется с воспоминаниями. — Мы просто запутались, — наконец тихо сказал Джеюн, — Застряли в том дне, когда всё началось. Как будто время остановилось, а мы продолжаем проигрывать одну и ту же пластинку снова и снова. Сонхун не шевелился, не отвечал, но Джеюн почувствовал, как напряглось его тело. — Я не говорю это, чтобы тебя расстроить, — продолжил Джеюн, его голос стал ещё тише. — Просто… мне тоже страшно, Сонхун. Мне страшно, что мы никогда не выберемся из этого. Что будем вечно жить как призраки самих себя, бояться жить по-настоящему, бояться быть счастливыми. Сонхун медленно повернулся к нему. В полумраке комнаты лицо Джеюна казалось бледным, глаза блестели. — Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя счастливым, — признался он. — Не испуганно-счастливым, не виновато-счастливым. Просто счастливым. — А когда ты чувствовал себя счастливым в последний раз? До всего этого кошмара? Сонхун попытался вспомнить. Образы всплывали обрывками, как кадры из старого фильма: лёд под коньками, свист ветра, когда он набирал скорость для прыжка, момент, когда тело покидало лёд и на мгновение он летел. Да, тогда он был счастлив. Или думал, что счастлив. — На катке, — сказал он. — Когда всё получалось идеально. Когда музыка, движение, лёд сливались в одно целое, и весь мир исчезал. Оставался только я и эта… свобода. — Ты скучаешь по этому? — Каждый день. Но не так, как раньше. Раньше эта тоска была острой, а сейчас она стала тупой, привычной. Джеюн помолчал, обдумывая его слова. — А что тебя пугает больше всего? — спросил он наконец. — То, что ты никогда больше не встанешь на коньки, или то, что когда-нибудь встанешь и поймёшь, что это уже не твоё? Вопрос был болезненным, но честным. Сонхун понимал, что Джеюн не задаёт его из жестокости — он искренне пытался понять, помочь разобраться в том хаосе, который творился в голове у Сонхуна. — Второе, — ответил он после долгой паузы. — Определённо второе. Потому что если я не попробую, я всегда буду думать, что ещё могу. А если попробую и пойму, что больше не могу… тогда эта часть меня умрёт окончательно. — Но ты же понимаешь, что она может и не умереть? Что ты можешь оказаться другим, но не хуже? — Понимаю головой. Но сердцем… нет. Сердцем я боюсь, что стану посредственностью. Что вся эта боль, вся эта тоска будут бесполезными, если окажется, что я потерял дар. Джеюн высвободил руку и осторожно коснулся его лица, провёл большим пальцем по скуле. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты боишься не потерять дар. Ты боишься обнаружить, что он всё ещё с тобой, потому что тогда тебе придётся простить себя за то, что бросил. Тогда тебе придётся признать, что ты сам разрушил свою мечту, а не обстоятельства. Слова Джеюна попали точно в цель. Сонхун почувствовал, как внутри что-то сжалось, болезненно и туго. Да, именно этого он боялся больше всего. Не того, что талант исчез, а того, что он всё это время был с ним, ждал, пока Сонхун наберётся смелости вернуться. Потому что тогда все эти месяцы самобичевания, все эти «а что, если» оказались бы просто трусостью. Джеюн снова лёг, притянул Сонхуна к себе так, чтобы его голова оказалась у него на груди. Сонхун слушал биение его сердца — ровное, сильное, живое. Каждый удар был напоминанием о том, что Джеюн здесь, рядом, что его можно потрогать, услышать, почувствовать. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Сонхун. Джеюн задумался, перебирая пальцами волосы Сонхуна. — О чём хочешь услышать? — О чём угодно. Только не о прошлом и не о будущем. О чём-то… нейтральном. Джеюн улыбнулся, хотя Сонхун этого не видел. — Тогда расскажу тебе о созвездиях. Видишь, через окно немного неба видно? Сонхун повернул голову. Действительно, в просвете между шторами был виден кусочек тёмного неба, усыпанного звёздами. — В детстве дедушка учил меня их различать, — продолжил Джеюн. — Говорил, что если потеряешься, звёзды покажут дорогу домой. Вон там, видишь три яркие звезды в ряд? Это пояс Ориона. А если провести от него линию вверх и влево, найдёшь Сириус — самую яркую звезду в ночном небе. Его голос был убаюкивающим, монотонным. Сонхун слушал, не особенно вдумываясь в слова, просто позволяя звукам обволакивать себя, как тёплое одеяло. — Дедушка рассказывал, что у каждого созвездия есть своя история. Орион был великим охотником, который хвастался, что может убить любое животное на Земле. За это боги наказали его, послав скорпиона. Теперь они навечно бегают друг за другом по небу — когда Орион заходит на западе, Скорпион восходит на востоке. — Грустная история, — пробормотал Сонхун. — Не все истории должны быть весёлыми. Важно, что они есть. Что люди смотрят на звёзды и видят в них смысл, связь, продолжение. Сонхун зажмурился покрепче. Слова Джеюна складывались в какую-то мелодию, успокаивающую и родную. Он чувствовал, как напряжение постепенно покидает его мышцы, как дыхание замедляется. — А ещё дедушка говорил, — продолжал Джеюн, — что звёзды — это души тех, кто ушёл раньше нас. Они светят оттуда, напоминая, что любовь не исчезает со смертью. При упоминании о смерти Сонхун снова напрягся, но Джеюн почувствовал это и быстро сменил тему: — Наверное, глупые суеверия. Но мне нравится думать, что где-то там, среди звёзд, есть место, где все истории заканчиваются хорошо. Где охотники и скорпионы мирятся, где никто не теряет тех, кого любит. Его рука медленно поглаживала спину Сонхуна — от затылка до лопаток и обратно. Движения были ритмичными, гипнотическими. Сонхун чувствовал, как его веки становятся тяжёлыми. Напряжение наконец-то покидало его тело, оставляя после себя усталость — не разрушительную, изматывающую, а целительную. Ту усталость, которая приходит после долгой борьбы с самим собой и обещает спокойный сон без кошмаров. — Спи, — прошептал Джеюн, склонившись к его виску. Губы коснулись тёплой кожи — осторожно, нежно, как будто Сонхун был сделан из хрупкого стекла, которое могло разбиться от неловкого движения. В этом поцелуе не было страсти или желания — только безграничная любовь, смешанная с болью за человека, который никак не мог найти покой. Сонхун почувствовал прикосновение губ и что-то внутри него окончательно расслабилось. Последние недели казались бесконечным кошмаром, но сейчас, в этом моменте, мир сузился до их двоих, до тепла объятий и тихого шёпота о звёздах. — Я люблю тебя, — едва слышно прошептал он в грудь Джеюна, не зная, услышит ли тот эти слова или они растворятся в темноте. Но Джеюн услышал. Его рука замерла на мгновение, а потом снова продолжила медленное поглаживание. — И я тебя люблю. Сонхун улыбнулся искренне, без принуждения. Может быть, завтра снова будет трудно. Может быть, завтра кошмары вернутся, а страхи снова накроют с головой. Но прямо сейчас, в кольце рук Джеюна, под убаюкивающие рассказы о созвездиях, он был в безопасности. Он был дома. Сон пришёл тихо, как морской прилив — сначала омывая края сознания, потом накрывая полностью. В последний момент перед тем, как провалиться в темноту, Сонхун подумал, что, возможно, звёзды действительно показывают дорогу домой. И его дом — это не место, это человек, который держит его в своих объятиях и готов всю ночь рассказывать истории о небесных охотниках, лишь бы прогнать прочь демонов прошлого.
