Синдром выжившего

      Утром, когда солнечный свет наконец прогнал остатки ночных кошмаров, Сонхун почувствовал себя немного лучше. Джеюн уже встал и готовил завтрак — звуки с кухни доносились привычные и успокаивающие: шипение масла на сковороде, звон посуды, тихое напевание какой-то мелодии.       Сонхун лежал, слушая эти звуки и пытаясь продлить момент покоя. Вчерашний разговор о звёздах всё ещё согревал что-то внутри, оставляя после себя редкое ощущение близости. Не физической, а эмоциональной, как будто между ними на время исчезли все барьеры, все страхи и сомнения.       Но уже сейчас, в утреннем свете, он чувствовал, как тревога снова подкрадывается незаметно. Сегодня Джеюн снова пойдёт на работу. Снова покинет безопасность их квартиры, выйдет в мир, полный непредсказуемых опасностей. И Сонхун снова будет считать часы до его возвращения, вслушиваясь в каждый звук за дверью.       Сонхун заставил себя встать, натянуть домашние тапочки и побрести к кухне. Джеюн стоял у плиты, перекладывая яичницу на тарелки. Волосы у него были растрёпанными, на щеке остался след от подушки. Обычная, бытовая картина, которая должна была успокаивать.       — Доброе утро, — сонно пробормотал Сонхун, обнимая Джеюна сзади и зарываясь лицом в его шею.       — Доброе. Хорошо спал?       — Лучше, чем обычно.       Джеюн повернулся в его объятиях, поцеловал в висок.       — Я заметил. Ты не ворочался всю ночь и не разговаривал во сне.       Сонхун насторожился. Он разговаривал во сне? О чём? Но спрашивать было страшно — вдруг он произносил что-то такое, что расстроило бы Джеюна?       — О чём я говорил раньше? — всё же решился он спросить.       — О разном. Иногда называл чьи-то имена. Иногда просто мычал что-то неразборчивое.       Джеюн не стал уточнять, чьи именно имена произносил Сонхун во сне, и тот был ему за это благодарен. Скорее всего, это были имена тех, кто не пережил первые недели апокалипсиса. Или Рики.       Они завтракали в относительной тишине, изредка обмениваясь короткими фразами о планах на день. Сонхун проводил его до двери, поцеловал в щёку и сказал: «До встречи». Обычные слова, которые должны были означать обычное расставание на восемь часов.       Но когда дверь закрылась, Сонхун почувствовал знакомый холодок в груди. Восемь часов. Восемь часов, за которые могло произойти что угодно. Землетрясение — в Японии они случались регулярно. Авария — Джеюн добирался на работу пешком. Сердечный приступ — бывает же такое в двадцать лет? Или просто несчастный случай — споткнулся, упал неудачно, ударился головой…       Сонхун тряхнул головой, прогоняя эти мысли. Глупости. Джеюн был здоровым молодым человеком, осторожным, внимательным. Ничего не случится. Не может случиться.       Его смена в супермаркете сегодня начиналась в час дня. До этого времени нужно было чем-то заняться, чтобы не думать. Сонхун взялся за уборку — пропылесосил всю квартиру, вытер пыль с полок, перемыл посуду. Потом заправил постель, хотя они встали всего два часа назад. Потом переложил продукты в холодильнике, расставив их по цветам и размерам.       В половине двенадцатого у него закончились дела. Он сел на диван, включил телевизор, но японский язык сливался в непонятный гул. Его внимание постоянно переключалось на телефон. Может, написать Джеюну? Спросить, как дела? Но будет выглядеть глупо — прошло всего несколько часов.       В супермаркете время тянулось медленно. Каждый покупатель казался потенциальной угрозой — а вдруг этот пожилой мужчина чем-то заражён? А вдруг эта женщина с детьми — не женщина, а переодетый зомби? Сонхун знал, что это паранойя, знал, что в Японии не было вспышек, что они в безопасности. Но знание не помогало унять колотящееся сердце каждый раз, когда кто-то подходил слишком близко к кассе.       В шесть вечера он почти бежал к цветочному магазину. Джеюн ещё убирался внутри, поливал растения перед закрытием. Увидев Сонхуна в дверях, он улыбнулся — широко, радостно, как будто не виделись неделю.       — Привет. Что ты здесь делаешь?       — Встречаю тебя. Решил прогуляться.       В глазах Джеюна мелькнуло понимание. Он не стал задавать лишних вопросов, просто улыбнулся и взял Сонхуна под руку.       — Тогда пошли домой. Я умираю от голода.       Они шли по тихим улочкам, освещённым тёплым светом фонарей. Джеюн рассказывал о прошедшем дне: о букете для свадьбы; о пожилой женщине, которая каждую неделю покупала белые хризантемы для могилы мужа; о новой поставке орхидей, которые завтра должны привезти.       Сонхун слушал, кивал, задавал вопросы, но основное его внимание было сосредоточено на окружающем пространстве. Он отслеживал каждую машину, которая проезжала мимо, каждого прохожего, каждый звук. Когда мимо промчался мотоциклист на большой скорости, Сонхун инстинктивно притянул Джеюна ближе к себе, подальше от края тротуара.       — Эй, — засмеялся Джеюн, — что это было?       — Ничего. Просто мотоцикл слишком быстро ехал.       — И что? Мы же на тротуаре.       — Всё равно. Мало ли что может случиться.       — Например, что?       — Например, тебя инопланетяне украдут, — саркастически изрёк Сонхун. — Посмотрите, какой взрослый и самостоятельный. Уже и попереживать за него нельзя.       Джеюн тихо посмеялся, на мгновение прижавшись щекой к плечу Сонхуна, и едва ощутимо клюнул губами в его щеку.       Дома Джеюн принял душ, переоделся в домашнюю одежду, и они принялись готовить ужин вместе. Это была ещё одна традиция, которая сформировалась за последние недели. Готовка вдвоём успокаивала обоих — было что-то терапевтическое в этих простых, повторяющихся действиях.       Джеюн взялся резать овощи для салата, но Сонхун мягко отобрал у него нож.       — Я порежу. Ты лучше займись заправкой.       — Это же просто помидоры и огурцы. Я не порежусь.       — Знаю. Просто так спокойнее.       Джеюн покачал головой, но спорить не стал. Он взял миску, налил в неё оливкового масла, добавил уксус и начал смешивать заправку, время от времени поглядывая на то, как Сонхун аккуратно режет овощи.       — Ты знаешь, — сказал он задумчиво, — мне кажется, что ты обращаешься со мной, как с принцессой.       — В каком смысле?       — В прямом. Встречаешь с работы, не даёшь резать продукты, прижимаешь к себе, когда мимо проезжают машины. Ещё чуть-чуть, и ты начнёшь носить меня на руках через лужи.       В голосе Джеюна не было раздражения — скорее лёгкое подразнивание, смешанное с нежностью.       — Может быть, ты и есть моя принцесса, — пробормотал Сонхун, не поднимая глаз от разделочной доски. — Работаешь с цветами, носишь белые рубашки. Вполне себе принцесса.       Джеюн рассмеялся — искренне, от души. Этот смех был как луч солнца в пасмурный день. Сонхун поднял глаза и увидел, что Джеюн смотрит на него с такой нежностью, что сердце пропустило удар.       — Ладно, — сказал Джеюн, всё ещё улыбаясь. — Буду твоей принцессой. Но только дома. На работе я независимый и самостоятельный продавец цветов.       — Договорились.       Они доготовили ужин, ели, болтая о всяких мелочах, а потом устроились на диване перед телевизором. Сонхун обнял Джеюна, притянул к себе, и тот устроился у него под боком, как котёнок.       По телевизору шла какая-то комедия, но Сонхун не следил за сюжетом. Он просто наслаждался близостью, теплом Джеюна, его равномерным дыханием. В такие моменты тревога отступала, мир казался безопасным и предсказуемым.       Вечер прошёл спокойно. Они смотрели телевизор, потом Джеюн почитал вслух несколько глав из книги, которую взял в местной библиотеке, а перед сном ещё раз поговорили о звёздах — теперь это стало их новой традицией.       Сонхун заснул легче, чем обычно, и спал без кошмаров до самого утра.       На следующий день история повторилась. Джеюн ушёл на работу, Сонхун остался дома, пытаясь заниматься домашними делами, но большую часть времени проводя в тревожном ожидании. К вечеру тревога стала невыносимой, и он снова пришёл к магазину, чтобы встретить Джеюна после работы.       И так продолжалось всю неделю. Ближе к пятнице это уже стало рутиной: Сонхун приходил к магазину за полчаса до закрытия, садился на скамейку напротив и ждал. Ририко замечала его и несколько раз махала рукой через витрину. Джеюн представил его как своего лучшего друга, и женщина кивнула с лёгкой улыбкой — кажется, всё же заметила неестественную теплоту в чужом голосе.       В четверг, когда они шли домой, Джеюн был особенно оживлённым.       — Знаешь, что мне сегодня сказала Ририко-сан? — спросил он, размахивая руками.       — Что?       — Что у меня появился личный охранник. Она видит тебя каждый день и думает, что это очень мило.       — Мило? — Сонхун смутился.       — Да. Она говорит, что в наше время редко встретишь такую преданность. Обычно все заняты своими делами, а тут парень каждый день приходит встречать… «друга» с работы.       — Я не охранник. Просто… волнуюсь.       — Я знаю. И это действительно мило, даже если ты сам этого не понимаешь.       Они остановились на перекрёстке, дожидаясь зелёного сигнала светофора. Мимо проехал грузовик — громко, с шумом мотора и скрипом тормозов.       Сонхун инстинктивно шагнул ближе к Джеюну, почти заслоняя его собой.       — Опять, — засмеялся Джеюн. — Ты действительно думаешь, что грузовик может соскочить с дороги и наехать на нас на тротуаре?       — Всякое бывает. Водитель может потерять управление, заснуть за рулём, не заметить пешеходов…       — Или может спокойно проехать мимо, как и происходит в девяноста девяти процентах случаев.       — А один процент?       — Один процент — это статистическая погрешность.       Дома они снова готовили ужин вместе. Сонхун по привычке взял на себя все операции с острыми предметами — резку овощей, открывание консервных банок, нарезку мяса. Джеюн занимался тем, что было безопасно: перемешивал ингредиенты, следил за сковородками, накрывал на стол.       — Ну вот, — сказал Джеюн, когда Сонхун в очередной раз мягко отобрал у него нож, — опять принцесса из меня получается.       — Тебе не нравится быть принцессой?       — Нравится. Но иногда хочется почувствовать себя самостоятельным взрослым человеком.       — Ты самостоятельный взрослый человек, просто я люблю о тебе заботиться. Поэтому, принцесса, дай мне это сделать.       За ужином Джеюн был особенно оживлённым, рассказывал о новых сортах роз, которые завтра должны были привезти, о том, как Ририко учила его правильно составлять свадебные композиции. Сонхун слушал, кивал, но чувствовал, что Джеюн что-то недоговаривает. В его глазах плясали какие-то секреты.       — Ты странно себя ведёшь, — заметил Сонхун, когда они мыли посуду.       — Странно? В каком смысле?       — Загадочно. Как будто готовишь что-то.       Джеюн засмеялся, но не стал отрицать. Просто подмигнул и поцеловал Сонхуна в щёку.       — Увидишь завтра.       Ночью Сонхун долго не мог заснуть, гадая, что задумал Джеюн. Тот спал рядом, тихо посапывая во сне, и выглядел невинно, но Сонхун знал — за этой невинностью скрывается что-то особенное.       Пятница началась как обычно. Джеюн встал первым, приготовил завтрак, поцеловал Сонхуна в висок перед уходом. Но было в нём что-то особенное сегодня — лёгкое возбуждение, словно он готовился к чему-то важному. Сонхун заметил это, но решил не расспрашивать.       День тянулся мучительно медленно. Сонхун раскладывал продукты в магазине, сверял сроки годности, метался между кассами, но не мог сосредоточиться. Мысли постоянно возвращались к тому сюрпризу, который обещал Джеюн. Что это могло быть? И почему именно сегодня?       Ближе к половине седьмого вечера он уже стоял у цветочного магазина, наблюдая через витрину, как Джеюн помогает пожилой паре выбрать букет для годовщины свадьбы. Ририко заметила его, как всегда, и помахала рукой. Сонхун кивнул в ответ, устраиваясь на своей привычной скамейке.       Когда часы показали семь, он увидел, как Джеюн прощается с последними покупателями и переворачивает табличку на двери. Ририко что-то говорила ему, указывая в сторону Сонхуна, и Джеюн кивал, улыбаясь. Затем она взяла свою сумку и вышла через заднюю дверь, как обычно.       Джеюн ещё несколько минут возился внутри, поливая растения и убирая рабочее место. Сонхун терпеливо ждал, наблюдая за его движениями. Было что-то завораживающее в том, как Джеюн обращался с цветами — осторожно, нежно, словно они были живыми существами, способными чувствовать боль.       Наконец дверь магазина открылась, и Джеюн вышел на улицу. В руках у него был небольшой букетик — несколько белых хризантем, перевязанных тонкой лентой цвета морской волны. Он подошёл к Сонхуну, и его глаза светились какой-то особенной радостью.       — Для тебя, — сказал он просто, протягивая букет.       Сонхун замер. Он смотрел на цветы, потом на Джеюна, снова на цветы. В горле что-то сжалось, и на мгновение он забыл, как дышать.       Он осторожно взял букет, словно боясь, что цветы могут рассыпаться от прикосновения. Хризантемы были свежими, их лепестки ещё хранили прохладу вечера, а лента была завязана идеальным бантиком — видно было, что Джеюн потратил время, чтобы сделать всё красиво.       — Они красивые, — тихо сказал Сонхун. — Спасибо.       — Белые розы означают чистоту и искренность, — пояснил Джеюн, явно гордясь своими знаниями. — Ририко-сан научила меня языку цветов. Я подумал, что это подходит… нам.       Сонхун поднял глаза и увидел, что в окне магазина стоит Ририко. Женщина смотрела на них с тёплой улыбкой, но когда их взгляды встретились, она быстро отвернулась, делая вид, что занята раскладыванием каких-то бумаг.       — Она видела? — спросил Сонхун, кивнув в сторону магазина.       Джеюн обернулся и тоже заметил фигуру в окне.       — Да. Она помогала мне выбирать розы. Сказала, что белые — самый подходящий выбор для… особенного человека.       В последних словах было что-то недосказанное. Сонхун почувствовал, как щёки начинают гореть. Неужели Ририко поняла, что между ними не просто дружба?       — Пошли домой? — предложил Джеюн, взяв Сонхуна под руку.       Они шли по знакомым улочкам, и Сонхун не мог отвести взгляд от букета в своих руках. Никто никогда не дарил ему цветы. В детстве родители считали подобные жесты неуместными для мальчика, а после начала апокалипсиса мысли о цветах казались кощунственной роскошью.       По пути Джеюн был необычно задумчивым, несколько раз открывал рот, будто собираясь что-то сказать, но потом снова замолкал.       — Что-то случилось? — наконец спросил Сонхун.       Джеюн остановился посреди тротуара, посмотрел на него серьёзно.       — Ририко-сан, кажется, догадывается, что мы не друзья, — сказал он. — Не в том смысле, как представляемся.       Сердце Сонхуна пропустило удар.       — И что она думает?       — Думает то, что есть на самом деле. Что мы… больше чем друзья.       Сонхун почувствовал, как в животе что-то сжалось. С одной стороны — облегчение. Не нужно будет больше изображать просто дружбу, придумывать объяснения, почему он каждый день встречает Джеюна с работы, почему они всегда держатся так близко друг к другу, почему в их голосах всегда звучит особенная нежность.       С другой стороны — холодный, липкий страх.       — Тебя это не волнует? — спросил он осторожно.       Джеюн пожал плечами.       — Нет. Она хорошая женщина. Добрая. Не из тех, кто будет сплетничать или осуждать. К тому же, — он усмехнулся, — она сама мне намекнула, что приготовила этот букет специально для меня. Сказала, что «молодые люди должны дарить цветы тем, кто им дорог».       Сонхун почувствовал странную смесь облегчения и тревоги. С одной стороны, идея перестать скрываться казалась освобождающей. Устал врать, устал придумывать объяснения, устал делать вид, что между ними ничего нет. Хотелось просто быть собой, любить открыто, не оглядываясь на чужие мнения.       Но с другой стороны… Япония не была толерантной страной. Гомосексуальность здесь не была преступлением, но и принятой её не назовёшь. Особенно в маленьких городках вроде Кобе, где все друг друга знали и сплетни расходились со скоростью света.       А ещё они были иностранцами. И хотя отношения между Японией и Кореей в последние годы стали лучше, предрассудки никуда не делись. Многие японцы по-прежнему смотрели на корейцев с настороженностью, а иногда и с открытой неприязнью. Особенно после эпидемии.       Два клейма сразу — геи и корейцы. Это могло осложнить жизнь значительно.       — О чём думаешь? — спросил Джеюн, когда они подошли к их дому.       — О том, что ты сказал. О Ририко-сан.       — И что ты об этом думаешь?       Сонхун помолчал, подбирая слова.       — С одной стороны, хорошо, что не нужно больше притворяться. Устал скрывать то, что чувствую к тебе. Хочется… хочется иногда взять тебя за руку на улице, обнять, поцеловать. Как нормальные влюблённые.       — А с другой стороны?       — С другой стороны, боюсь. Мы и так чужие здесь. А если ещё и узнают, что мы… такие…       Он не смог произнести слово «геи» вслух. Всё ещё было трудно.       Джеюн взял его за руку — прямо там, на пороге их дома, под светом фонаря.       — Я понимаю твои страхи. Правда понимаю. Но мы уже столько пережили, столько потеряли. Неужели мы будем прятать единственное хорошее, что у нас осталось?       Сонхун посмотрел на их сплетённые пальцы. Рука Джеюна была тёплой, немного прохладной от вечернего воздуха, но такой родной.       — А если станет совсем плохо? Если нас начнут притеснять?       — Тогда мы справимся. Как справлялись со всем остальным.       В голосе Джеюна звучала такая уверенность, что Сонхун почти поверил. Почти.       Джеюн повернулся к Сонхуну, взял его лицо в ладони.       — Послушай, — сказал он серьёзно. — Я тоже боюсь. Но я больше боюсь потерять тебя из-за того, что мы будем прятаться. Из-за того, что будем стыдиться того, что между нами есть.       Сонхун закрыл глаза, прижимаясь к тёплым ладоням.       — Я не стыжусь тебя. Никогда не стыдился.       — Тогда почему мы должны скрываться?       — Потому что мир жестокий. Потому что люди могут причинить нам боль. Потому что мы уже потеряли слишком много, и я не могу вынести мысль о том, что потеряю ещё и тебя.       Джеюн наклонился и поцеловал его — нежно, осторожно, словно запечатывая невысказанное обещание.       — Ты меня не потеряешь, — прошептал он. — Но давай хотя бы попробуем быть собой. Хотя бы с теми, кто нас понимает.       Сонхун кивнул, не открывая глаз. Букет в его руках чуть помялся от того, как крепко он его сжимал, но цветы всё ещё пахли свежестью и надеждой.       Они поднялись в квартиру, и Сонхун поставил букет в воду. Розы выглядели прекрасно в их маленькой кухне, добавляя уюта и какой-то особенной торжественности обычному вечеру.       — Красиво, — сказал Сонхун.       Они приготовили ужин — на этот раз Сонхун позволил Джеюну резать овощи, хотя всё равно внимательно следил за каждым его движением. Ели, говоря о планах на выходные — может быть, сходить в парк, если будет хорошая погода. Или в кино, если найдут нормальный фильм.       Вечером они устроились на диване, включили телевизор, но звук сделали тише обычного. Сонхун положил голову Джеюну на колени, и тот начал медленно перебирать его волосы пальцами. Это действие успокаивало их обоих — у Джеюна была привычка накручивать свои пряди на пальцы, когда он нервничал или думал о чём-то серьёзном.       — О чём ты думаешь? — спросил Сонхун, закрыв глаза.       — О том, что Рики понравились бы эти цветы, — тихо ответил Джеюн.       Сонхун замер. Вспоминать о Рики в прошедшем времени всё ещё было слишком больно.       — Да, — согласился он хрипло. — Он любил красивые вещи.       — Я обещал принести ему букет.       Сонхун осторожно погладил Джеюна по колену, чувствуя, как напрягается его тело при упоминании Рики.       — А я обещал принести ему пачку того печенья, которое он так любил, — тихо сказал Сонхун. — Помнишь, он всегда откладывал несколько сотен йен, чтобы купить его побольше?       Джеюн кивнул, не поднимая головы.       — Завтра суббота, — продолжил Сонхун. — Может, пойдём к нему? Отнесём цветы и печенье?       Джеюн помолчал, перебирая пальцами волосы Сонхуна всё быстрее.       — Завтра большая поставка, — наконец сказал он. — Нужно собрать три композиции к свадьбе на воскресенье. Ририко-сан рассчитывает на меня.       — Понятно, — Сонхун попытался скрыть разочарование в голосе. — Тогда я схожу сам.       — Нет, подожди, — Джеюн нагнулся, заглядывая ему в глаза. — Я соберу букет утром, до поставки. Для памяти. Не хочу, чтобы он думал, что я забыл.       Сонхун почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.       — Спасибо, — прошептал он.       Сонхун закрыл глаза, представляя завтрашний день. Кладбище на холме за городом, где покоились те, кто не смог пережить собственную боль и болезнь. Рики лежал там уже пятую неделю, и Сонхун до сих пор не мог поверить, что его нет рядом.       — Я скучаю по нему, — признался он.       — Я тоже. Каждый день.       Они помолчали, слушая звуки вечернего города за окном — далёкий гул автомобилей, голоса людей, возвращающихся домой с работы, лай собаки где-то во дворе. Звуки нормальной, мирной жизни, которая казалась нереальной после всего, что они пережили.       Утром Сонхун проснулся раньше будильника. За окном едва занимался рассвет, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Джеюн ещё спал, свернувшись калачиком и прижавшись к его боку.       Сонхун осторожно высвободился из его объятий, укрыл одеялом и пошёл на кухню готовить завтрак. Яичница, тосты, кофе — простые вещи, которые помогали начать день нормально. Белые розы в вазе на подоконнике выглядели свежими, их лепестки всё ещё хранили капли воды.       Джеюн появился на кухне через полчаса, растрёпанный и сонный.       — Доброе утро, — пробормотал он, обнимая Сонхуна сзади и зарываясь носом в его шею.       — Доброе. Завтрак готов.       — Спасибо. Ты лучший.       Они ели в относительной тишине, слушая утренние новости по радио. Прогноз погоды обещал ясный день, что было редкостью. Хорошо — дождь на кладбище был бы неуместен.       — Во сколько нужно быть на работе? — спросил Сонхун, допивая кофе.       — В девять. Поставка приедет в десять, так что у меня будет время собрать букет для Рики.       — Я провожу тебя.       Джеюн улыбнулся:       — Как всегда.       Они оделись, и Сонхун взял небольшую сумку с пачкой печенья, которую купил вчера вечером по дороге домой. Печенье с шоколадом, в знакомой синей упаковке — точно такое же, какое Рики покупал в супермаркете у дома.       Утром улицы были почти пустыми. Лишь изредка мимо проезжали машины, спешащие по своим делам. Несколько пожилых людей выгуливали собак, кто-то уже открывал магазины. Нормальная, размеренная жизнь провинциального японского города.       Они дошли до цветочного магазина раньше обычного. Джеюн достал ключи и открыл дверь, пропуская Сонхуна внутри первым. Внутри пахло землёй, водой и цветами — запах, который Сонхун уже привык ассоциировать с покоем и безопасностью.       — Посиди, — сказал Джеюн, указывая на стул рядом с прилавком. — Я быстро соберу букет.       Сонхун устроился в указанном месте и наблюдал, как Джеюн включает свет, проверяет растения, готовит рабочее место. Его движения были отточенными, уверенными — за несколько месяцев работы с Ририко он освоил профессию флориста лучше многих, кто занимался этим годами.       Джеюн подошёл к холодильной витрине с цветами и начал осторожно отбирать хризантемы. Белые, с крупными головками, свежие и красивые. Потом добавил несколько веточек незабудок — совсем маленьких, нежно-голубых.       Сонхун смотрел на его руки — тонкие пальцы, аккуратные ногти, небольшие порезы и царапины от шипов роз. Джеюн работал без перчаток, утверждая, что так лучше чувствуется цветок, можно определить, свежий ли стебель, не повредятся ли лепестки при сборке композиции.       Джеюн осторожно подрезал стебли, убрал лишние листья, начал собирать композицию. Его пальцы двигались быстро, но аккуратно — сначала хризантемы, создавая основу букета, потом незабудки, добавляя им объём и цвет. Каждое движение было продуманным, каждый цветок занимал своё место.       Джеюн закончил композицию и обернул стебли влажной тканью, потом белой бумагой. Букет получился красивым — сдержанным, элегантным, но полным тепла. Именно таким, какой понравился бы Рики.       — Готово, — сказал он, протягивая букет Сонхуну. — Передай ему… передай, что мы его любим и скучаем.       Сонхун взял цветы, стараясь не помять их.       — Обязательно передам.       Джеюн поцеловал его в губы — коротко, но нежно.       — Увидимся вечером?       — Конечно. Я приду встречать тебя, как обычно.       — Тогда до встречи.       Сонхун вышел из магазина и направился к автобусной остановке. До кладбища было далековато, туда ходил только один автобусный маршрут, и то не очень часто.       В автобусе было почти пустно — несколько пожилых женщин с сумками, молодой мужчина в костюме, читающий газету, школьница в форме. Обычные люди, занятые своими обычными делами. Никто не обращал внимания на парня с букетом цветов, едущего к могиле друга.       Сонхун смотрел в окно, наблюдая, как город постепенно сменяется пригородом, а потом и вовсе исчезает, уступая место холмам и редким домам.       Автобус остановился у кладбищенских ворот, и Сонхун вышел. Водитель кивнул ему — видимо, привык к посетителям с цветами. Здесь покоились не только местные жители, но и те, кто нашёл в Кобе последнее пристанище — беженцы, мигранты, люди без семей.       Сонхун прошёл по рядам, и присел рядом с могилой Рики, аккуратно поставил букет рядом с надгробием. Белые хризантемы и голубые незабудки выглядели ярко на фоне серого камня.       — Привет, Рики, — тихо сказал он. — Я принёс тебе печенье. И Джеюн собрал букет, как обещал. Ты не обижайся на него, он сегодня работает.       Ветер шуршал листьями на деревьях, но больше никаких звуков не было. Кладбище в субботнее утро было почти безлюдным.       — У нас всё хорошо, — продолжил Сонхун. — Джеюн работает в цветочном магазине, изучает язык цветов. Говорит, что хочет стать настоящим флористом. А я… я всё ещё работаю в супермаркете. Ничего особенного, но зато спокойно.       Он помолчал, подбирая слова.В горле начало сжиматься, но Сонхун заставил себя продолжить.       — Хозяйка цветочного хорошая женщина. Кажется, догадалась, что мы с Джеюном не просто друзья, но не осуждает. Даже помогла выбрать цветы, когда Джеюн решил подарить мне букет. Белые хризантемы. Для чистоты и искренности, как он сказал.       Ветер стал сильнее, и несколько лепестков с букета упали на землю. Сонхун осторожно поправил композицию, стараясь сохранить её красоту.       — Знаешь, мне всё ещё снятся кошмары, — признался Сонхун, глядя на фотографию на надгробии. — О том времени, в Корее. О зомби, о людях, которых мы потеряли. Но самый страшный кошмар — это та ночь, когда ты… когда мы нашли тебя.       Голос сорвался, и он замолчал, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Я думаю, мог ли что-то изменить. Мог ли заметить раньше, что тебе плохо. Поговорить, помочь, остановить. Джеюн говорит, что это не наша вина, что ты сам принял решение. Но мне всё равно больно думать, что ты страдал, а мы не знали.       Где-то вдалеке пропел петух — видимо, на одной из близлежащих ферм. Звук был неожиданным и почему-то успокаивающим — напоминанием о том, что жизнь продолжается, что мир не остановился даже после потери.       — А ещё я боюсь, — продолжил Сонхун, достав из сумки пачку печенья и аккуратно открыв её. — Боюсь потерять Джеюна. Знаю, что это глупо, но каждую ночь просыпаюсь и проверяю, дышит ли он. Боюсь, что однажды проснусь, а его рядом не будет. Как с тобой. И ещё… — голос стал тише, почти шёпотом, — иногда мне кажется, что всё может начаться заново. Апокалипсис, зомби, бегство. Понимаю, что это бред, что вирус был только в Корее, что мир не пострадал. Но страх сильнее.       Сонхун провёл рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок.       — Я знаю, что мы должны жить дальше. Что ты бы хотел, чтобы мы были счастливы. И я стараюсь, правда стараюсь. Но иногда чувствую себя так, словно тону в собственных страхах. Словно они поглощают меня, и я не могу выбраться.       Ветер усилился, играя с лепестками цветов. Несколько хризантем качнулись, но букет устоял.       — Знаешь, что меня больше всего пугает? — Сонхун наклонился ближе к надгробию, словно делился секретом. — Что я могу стать как ты. Что однажды боль и страхи станут сильнее желания жить. Что я не выдержу и… — он не смог произнести слова вслух.       Слёзы текли по щекам, но он не стал их вытирать. Здесь, наедине с памятью о друге, можно было позволить себе слабость.       — Но потом я думаю о Джеюне. О том, как он улыбается по утрам, как заботится о цветах, как смотрит на меня, когда думает, что я не вижу. И понимаю, что не имею права сдаваться. Что должен бороться за нас, за нашу любовь, за нашу жизнь.       Внезапно где-то рядом раздался шум — шорох листьев, тихий стон. Сонхун замер, прислушиваясь. На кладбище он был не один.       Осторожно обернувшись, он увидел знакомую фигуру между надгробиями. Джей шёл неровной походкой, спотыкаясь о камни. Даже на расстоянии было видно, что он пьян — одежда помятая, волосы растрёпанные, движения неуверенные.       Сонхун хотел окликнуть его, но что-то останавливало. В позе Джея, в том, как он двигался, было что-то отчаянное, болезненное. Словно он нёс груз, который становился всё тяжелее с каждым шагом.       Джей дошёл до могилы Рики и остановился в нескольких метрах от Сонхуна. Глаза у него были красными — то ли от слёз, то ли от алкоголя, то ли от бессонницы. Толстовка мятая, джинсы грязные, словно он всю ночь где-то бродил.       — Привет, — хрипло сказал Джей, не глядя на Сонхуна.       — Привет. Ты… ты в порядке?       Джей усмехнулся, но в этом звуке не было радости.       — В порядке. Конечно. Всё просто замечательно.       Он неуверенно опустился на землю рядом с могилой, с противоположной от Сонхуна стороны. Руки тряслись — то ли от холода, то ли от похмелья.       — Извини, — пробормотал Джей, глядя на надгробие. — Не хотел мешать твоему… разговору.       — Ты не мешаешь, — тихо ответил Сонхун. — Я уже… я уже всё сказал.       Они сидели в молчании несколько минут. Джей смотрел на фотографию Рики на надгробии, и в его глазах читалось что-то, что Сонхун не мог понять. Боль? Вина? Тоска? Или всё вместе?       Наконец Джей протянул руку и осторожно, почти благоговейно коснулся каменной плиты. Пальцы дрожали, когда он провёл ими по выбитому имени.       — Рики, — прошептал он, и в голосе прозвучали нотки, которые Сонхун никогда раньше не слышал. — Прости меня.       Сонхун наблюдал, как Джей гладит камень — медленно, осторожно, словно боялся причинить боль. Движения были нежными, почти интимными.       — Я прихожу сюда каждый день, — тихо сказал Джей, не отрывая взгляда от камня. — Просто сижу здесь и… ничего. Не знаю, что сказать ему. Что вообще можно сказать?       Голос у него был хриплым, измученным. Сонхун видел, как пальцы Джея продолжают скользить по холодной поверхности надгробия, словно он пытался через прикосновение передать всё то, что не мог выразить словами.       — Раньше мы столько говорили, — продолжал Джей, и в голосе появились болезненные нотки. — Он болтал без остановки, рассказывал истории, шутил, делился планами на будущее. А я… я всегда думал, что у нас ещё есть время. Что всегда будет завтра, чтобы выслушать его, поддержать, просто побыть рядом.       Сонхун осторожно протянул руку и положил ладонь рядом с рукой Джея на камне. Холодный гранит под пальцами напоминал о том, как окончательна смерть, как невозвратимо то, что произошло.       — А теперь, — голос Джея стал ещё тише, почти шёпотом, — я прихожу сюда и сижу в тишине. Потому что не знаю, с чего начать. Как извиниться за то, что не заметил, не помог, не спас. Как сказать ему, что скучаю так, что иногда не могу дышать.       Они сидели, касаясь ладонями надгробия, и Сонхуну казалось, что через этот холодный камень они каким-то образом соединены не только друг с другом, но и с памятью о Рики. Словно их общее прикосновение создавало мостик между миром живых и тем местом, где теперь был их друг.       — Знаешь, — сказал Сонхун после долгой паузы, — может быть, ему не нужны слова. Может быть, важно просто то, что ты приходишь. Что помнишь.       Джей горько усмехнулся.       — Помню. Слишком хорошо помню.       Ветер снова усилился, и лепестки с букета, который передал Джеюн, разлетелись вокруг. Несколько белых хризантем упали на землю между ними, словно тихое напоминание о хрупкости всего живого.       — Слушай, — Сонхун повернулся к Джею, изучая его измученное лицо. — Может быть, хватит сидеть здесь в одиночестве? Пойдём где-нибудь выпьем, поговорим нормально?       Джей покачал головой.       — У меня нет денег на выпивку. Меня уволили.       — За что?       — Приходил на работу с похмелья, не справлялся с обязанностями, нагрубил начальнику. — Джей пожал плечами с показной беззаботностью, но Сонхун слышал горечь в его голосе. — Стандартная история.       — Ты и так сейчас пьяный, — заметил Сонхун, пытаясь хоть немного разрядить атмосферу. — А деньги не проблема. Я заплачу.       Джей посмотрел на него впервые за всё время их разговора. Глаза были мутными, красными, но в них мелькнуло что-то похожее на благодарность.       — Это моё перманентное состояние, — сказал он с кривой усмешкой. — Быть пьяным. Или с похмелья.       Сонхун встал, отряхнув с джинсов землю и сухие листья.       — Тогда точно пора идти. Здесь слишком холодно для таких разговоров.       Джей не сразу последовал его примеру. Он ещё несколько секунд сидел, глядя на фотографию на надгробии, потом медленно поднялся. Движения были неуверенными — то ли от алкоголя, то ли от усталости.       — До свидания, Рики, — прошептал он, касаясь пальцами каменной плиты в последний раз. — Увидимся завтра.       Они пошли по дорожке между рядами могил молча. Джей шёл неровно, иногда спотыкаясь о неровности дороги, и Сонхун готов был подхватить его, если тот упадёт. Кладбище постепенно просыпалось — появились первые посетители с цветами, пожилая женщина, ведущая за руку маленькую девочку, мужчина в чёрном костюме с венком.       У ворот Сонхун обернулся, глядя на холм, где остался белый букет на могиле их друга.       Автобус до города должен был прийти только через полчаса, и они сели на скамейку возле остановки. Утро становилось теплее, солнце поднималось выше, но Джей всё ещё дрожал. Сонхун снял свою куртку и протянул ему.       — Возьми. Ты весь синий.       — Спасибо, — Джей накинул куртку на плечи. — Я не замёрз. Просто… трясёт. После вчерашнего.       — Что случилось вчера?       Джей долго молчал, глядя на дорогу, по которой изредка проезжали машины. Потом глубоко вздохнул.       — Я пошёл в бар после работы. Последний раз в этом баре, как оказалось. Хотел просто выпить пива, расслабиться. А в итоге… — он покачал головой. — В итоге напился в стельку и начал драку с каким-то парнем. Он сказал что-то о корейцах, о том, что нам здесь не место. Обычная ксенофобская хрень, которую я обычно игнорирую. Но вчера… не знаю, что на меня нашло.       — И?       — Меня вывели из бара, полиция составила протокол, а сегодня утром позвонил начальник и сказал, что я уволен, — Джей усмехнулся без радости. — Справедливо, в принципе. Кто захочет держать работника, который устраивает пьяные драки?       Сонхун не знал, что сказать. После того, что они пережили в Корее, после побега, адаптации к новой жизни, смерти Рики, любые проблемы казались одновременно и мелкими, и огромными. Мелкими — потому что они остались живы, когда миллионы погибли. Огромными — потому что каждый день требовал усилий просто для того, чтобы встать с постели и продолжать существовать.       — Найдёшь другую работу, — сказал он, понимая, что слова звучат банально.       — Конечно найду, — Джей достал из кармана мятую пачку сигарет. — В Японии всегда нужны рабочие руки. Особенно если ты не привередлив и согласен на любую зарплату.       Он закурил, глубоко затянувшись.       — Дело не в работе, Сонхун. Дело в том, что я схожу с ума. Каждый день немного, но стабильно. Просыпаюсь, и первая мысль — о Рики. Иду на работу — думаю о нём. Прихожу домой — он всюду. В каждом углу, в каждом звуке, в каждой тени.       — У нас у всех так, — тихо сказал Сонхун.       — Вы страдаете вместе, — Джей затянулся ещё раз, и дым медленно растворился в утреннем воздухе. — А я один. И с каждым днём становлюсь всё более одиноким.       — Ты не один. Мы же есть.       — Есть? — Джей повернулся к нему, и в глазах мелькнула боль. — Когда мы в последний раз нормально общались? Не считая сегодня. Месяц назад? Два? Мы вообще когда-то говорили нормально?       Сонхун понял, что Джей прав. Они никогда не были близки, никогда не говорили по душам, стараясь держать дистанцию. Но сейчас эта дистанция казалась нелепостью.       — Извини, — сказал Сонхун. — Мы не хотели тебя бросать.       — Знаю, — Джей докурил сигарету и бросил окурок в урну. — Вы не виноваты. Просто так получилось. У вас есть работа, планы… отношения. А у меня есть только бутылка и воспоминания.       Вдалеке показался автобус — старый, потрёпанный, но надёжный. Они встали, и Джей вернул куртку Сонхуну.       — Спасибо, — сказал он. — И за куртку, и за то, что предложил выпить. Давно со мной никто просто так не говорил.       — А с кем ты говоришь? — спросил Сонхун, пока они ждали, когда автобус остановится.       — В основном с барменами, — Джей криво усмехнулся. — Они хорошие слушатели. Правда, только пока ты платишь за выпивку.       Автобус открыл двери, и они поднялись внутрь. Пассажиров было немного — несколько человек с кладбища, студентка с учебниками, пожилой мужчина, дремлющий у окна. Сонхун купил два билета, и они сели в конце салона.       — Куда поедем? — спросил Сонхун.       — Не знаю, — Джей откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. — В любое место, где наливают и не задают лишних вопросов.       — Тогда поедем ко мне.       Джей открыл один глаз.       — А как же Джеюн? Он не против незваных гостей?       — Он на работе до вечера. А потом… думаю, он будет рад тебя видеть.       Автобус тронулся, медленно спускаясь с холма. За окнами проплывали знакомые пейзажи — кладбище остававалось позади, а впереди раскинулся город с его многоэтажными домами, неоновыми вывесками и суетливой жизнью.       Автобус шёл по знакомым улицам Кобе, мягко покачиваясь на поворотах. Сонхун смотрел в окно на проплывающие мимо магазины, офисные здания и жилые кварталы, пытаясь не думать о том, как странно ощущать себя в компании Джея. Они никогда не были близки, даже в школе общались только по необходимости, а после того, что случилось в Корее, между ними повисла ещё более плотная стена молчания.       Джей сидел рядом, время от времени бросая на него короткие взгляды. Сонхун чувствовал эти взгляды боковым зрением и каждый раз поворачивался, вопросительно кивая. Джей в ответ лишь качал головой, отводил глаза к окну или закрывал их, делая вид, что дремлет. Но напряжение в его позе выдавало, что расслабиться он не может.       Что-то было не так. Сонхун чувствовал это интуитивно — в том, как Джей сжимал и разжимал кулаки, как его дыхание становилось неровным, когда автобус останавливался на светофорах и салон наполнялся звуками улицы. После всего, что они пережили, у каждого из них развилась особая чувствительность к состоянию других людей. Способность считывать тревогу, страх, готовность к бегству или драке — всё то, что помогало выжить во время апокалипсиса.       — Всё в порядке? — тихо спросил Сонхун, когда Джей в очередной раз искоса глянул на него.       — Да, — буркнул Джей, но тут же отвернулся к окну.       Сонхун решил не настаивать. Если Джей хотел говорить, он бы говорил. Пока же достаточно того, что он согласился поехать к ним домой, а не сидеть на кладбище до вечера или искать новый бар.       Их остановка приближалась. Жилой район был тихим и уютным — невысокие здания, небольшие магазинчики, детская площадка во дворе. Место, где можно было почувствовать себя в относительной безопасности, хотя полностью безопасных мест для них больше не существовало.       Они вышли из автобуса, и Сонхун повёл Джея по знакомой дорожке к дому. По пути зашли в небольшой магазин, где Сонхун купил бутылку недорогого коньяка — ничего особенного, но для их целей подойдёт. Джей молча ждал у входа, курил и смотрел на прохожих с тем настороженным выражением, которое стало привычным для всех, кто пережил апокалипсис.       Подъезд встретил их знакомым запахом моющих средств и тишиной. Лифт работал, но они поднялись по лестнице на четвёртый этаж. Джей шёл следом, тяжело дыша — видимо, алкоголь и отсутствие нормального питания сказывались на физической форме.       У двери Сонхун достал ключи, на секунду замешкавшись. Странно было приводить сюда Джея — человека, с которым у него никогда не было нормальных отношений. Но после смерти Рики многое изменилось, и, возможно, пришло время что-то менять и в их отношениях.       Квартира встретила их приятной прохладой и запахом кофе. Сонхун разулся у входа, Джей последовал его примеру, с любопытством оглядываясь по сторонам.       Джей остановился посреди комнаты, разглядывая их скромный быт, когда в углу что-то зашевелилось. Обернувшись, он увидел в углу гостиной маленький серый комочек — котёнка, который сидел на мягкой подстилке и с любопытством разглядывал незнакомца.       — А это что за зверь? — спросил Джей с первой искренней улыбкой за последнее время. — У вас появился квартирант?       — Тэо, — ответил Сонхун, наливая коньяк в два стакана. — Взяли его из приюта три месяца назад.       Котёнок медленно подошёл к Джею и принялся обнюхивать его ноги. Джей присел на корточки и осторожно протянул руку. Тэо понюхал пальцы, затем потёрся о ладонь.       Сонхун протянул Джею стакан с коньяком и сел на диван. Джей устроился в кресле напротив, Тэо запрыгнул к нему на колени и свернулся клубочком.       Они молчали. Стаканы стояли на столе, алкоголь медленно согревался от комнатной температуры. Сонхун не знал, с чего начать разговор. О чём говорить с человеком, которого ты знаешь больше четырёх лет, но при этом совсем не знаешь? Они учились в одном классе, пережили вместе апокалипсис, бежали в Японию, но между ними всегда была стена непонимания и взаимной неприязни.       Сонхун помнил, как в школе Джей смотрел на него с плохо скрываемой враждебностью. Не было никаких конкретных конфликтов, никаких обвинений, но атмосфера напряжения всегда присутствовала. Джей избегал его, огрызался на любые попытки общения, демонстративно игнорировал его присутствие. Сонхун долго пытался понять, что он сделал не так, но так и не нашёл ответа.       — Красиво живёте, — наконец сказал Джей, оглядываясь по сторонам.       — Обычно, — ответил Сонхун, взяв свой стакан. — Не роскошь.       — Всё равно уютно, — Джей тоже взял коньяк и сделал небольшой глоток. — Я снимаю комнату в тринадцать квадратных метров.       — Почему не хочешь жить с нами? Места хватило бы.       Джей усмехнулся, но без радости.       — Потому что я не хочу портить вам жизнь своим присутствием. У вас всё налажено, стабильно. А я… — он махнул рукой, — я катастрофа на ножках.       — Мы все катастрофы, — сказал Сонхун. — После того, что случилось, нормальных среди нас не осталось.       — Может быть. Но вы хотя бы пытаетесь жить дальше. Работаете, строите планы, заводите котов. А я просто существую.       Они замолчали снова. Тэо мурлыкал на коленях у Джея, и этот звук был единственным, что нарушало тишину квартиры. За окном слышались далёкие звуки города — машины, голоса прохожих, лай собаки где-то во дворе. Обычные, мирные звуки жизни, которые когда-то казались само собой разумеющимися.       — Что у него с хвостом? — спросил Джей, подцепив кончик хвоста пальцем.       — Хвост? — Сонхун посмотрел на котёнка, который теперь мирно дремал у Джея на коленях. — Ничего с ним. В приюте сказали, что был сломан и неправильно сросся. Но ему не больно.       Джей аккуратно погладил спинку котёнка, и Тэо довольно потянулся, выпуская коготки.       — Хорошо, наверное, когда есть что-то живое рядом, — сказал Джей задумчиво. — Что-то, что зависит от тебя и доверяет.       Разговор перетёк в обыденное русло. Джей рассказывал о своей комнате, о соседях — студенте, который каждую ночь учил английский вслух, о пожилой паре, которая постоянно ругалась из-за денег, о молодой матери с грудным ребёнком, который плакал по ночам. Сонхун слушал, изредка кивая, думая о том, как мало он знал о жизни Джея.       — А самое весёлое, — продолжал Джей, уже заметно расслабившись от алкоголя, — это старушки у подъезда. Они собираются каждое утро на скамейке и обсуждают всех жильцов. Когда я прохожу мимо, они замолкают и смотрят, как будто я наркоман или преступник.       — Может, дело в том, что ты часто приходишь домой пьяным? — предположил Сонхун.       — Возможно, — Джей пожал плечами. — Но они так смотрели на меня с первого дня. Видимо, что-то в моём лице им не нравится.       Они говорили о ценах на продукты, о том, как дорого стали коммунальные услуги, о проблемах с отоплением в старых японских домах. Джей жаловался на работу — точнее, на её отсутствие теперь, рассказывал о начальнике, который постоянно придирался к его произношению, о японских коллегах, которые были вежливы, но холодны.       Алкоголь постепенно действовал, и разговор становился всё более откровенным. Джей рассказывал о том, как трудно было привыкать к японской жизни после всего, что они пережили в Корее. О том, как каждый громкий звук заставлял его оборачиваться, ожидая увидеть заражённых. О том, как он до сих пор не может спокойно спать в темноте.       — По ночам слышу звуки, — говорил он, поглаживая Тэо. — Шаги в коридоре, скрип половиц, чьё-то дыхание. Понимаю, что это соседи, но всё равно просыпаюсь в холодном поту.       — У нас тоже такое было, — кивнул Сонхун. — Помнишь, как первые месяцы мы спали по очереди? Один сидит у окна, другой — у двери, а остальные трое спят.       — А сейчас?       — Сейчас лучше. Но иногда… иногда всё возвращается.       Стаканы опустели, и Сонхун наливал ещё. Алкоголь согревал и расслаблял, делая разговор всё более лёгким. Джей рассказывал о своих соседях, о том, как одна из старушек у подъезда оказалась бывшей учительницей и иногда исправляла его произношение японских слов. О том, как продавец в ближайшем магазине запомнил, что он покупает всегда одни и те же продукты, и теперь готовит их заранее.       — Рис, лапша быстрого приготовления, консервы и пиво, — перечислял Джей. — Иногда добавляю яйца, когда есть деньги на разнообразие.       — Это не еда, — покачал головой Сонхун. — Это способ медленного самоубийства.       — А что ещё мне остаётся? — Джей пожал плечами. — На нормальные продукты денег нет, готовить не умею, да и времени особо нет.       — Времени нет? — удивился Сонхун. — У тебя же теперь вообще нет работы.       — Времени на жизнь, — уточнил Джей. — На то, чтобы заботиться о себе, думать о будущем, строить планы. Это требует энергии, которой у меня нет.       Сонхун посмотрел на него внимательнее. Джей действительно выглядел истощённым — не только физически, но и эмоционально. Словно вся жизненная сила постепенно вытекала из него, оставляя только пустую оболочку.       Они продолжали пить и говорить. Джей рассказывал о том, как сложно найти работу без связей и рекомендаций. О том, как некоторые работодатели открыто говорили, что не хотят брать корейцев. О том, как он каждое утро вставал с намерением что-то изменить, но к вечеру снова оказывался с бутылкой в руках.       — Порочный круг, — признавал он. — Пью, потому что плохо себя чувствую. Плохо себя чувствую, потому что пью. И так каждый день.       — А почему не попросишь помощи? — спросил Сонхун, чувствуя, как алкоголь развязывает ему язык. — У нас или у специалистов?       — Гордость, наверное, — Джей горько усмехнулся. — Или страх показаться ещё более жалким, чем я есть.       Разговор плавно перетёк на воспоминания о школе. Джей рассказывал о том, как трудно было учиться, когда дома постоянные скандалы, а в школе — давление со стороны учителей и одноклассников. О том, как он завидовал тем, у кого была нормальная семья и стабильная жизнь.       — Помнишь того учителя литературы? — спросил Джей. — Который постоянно ставил меня перед классом и заставлял читать вслух, зная, что я запинаюсь?       — Пак-сонсэним? — Сонхун кивнул. — Он был жестоким. Не только с тобой.       — Но со мной особенно. Говорил, что если я не могу говорить нормально, то и читать не научусь, а если не научусь читать, то никем не стану.       — И что ты чувствовал?       — Ненависть, — просто ответил Джей. — Чистую, концентрированную ненависть. К нему, к школе, к одноклассникам, которые смеялись. К себе за то, что не мог дать отпор.       Тэо проснулся и потянулся, затем спрыгнул с колен Джея и пошёл к своей миске с водой. Джей проводил его взглядом, затем снова посмотрел на Сонхуна.       — И к тебе я тоже испытывал ненависть, — сказал он неожиданно тихо.       Сонхун почувствовал, как в животе что-то сжалось. Он всегда подозревал это, но услышать вслух было больно.       — За что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       Джей долго молчал, вертя в руках пустой стакан.       — За то, что у тебя всё получалось легко. Учёба, общение с людьми, спорт. Ты был тем, кем я хотел быть, но никогда не мог стать.       — Это не так, — покачал головой Сонхун. — У меня тоже были проблемы.       — Какие? — в голосе Джея прозвучал скепсис. — Хорошие оценки, популярность среди одноклассников, уважение учителей. Даже родители тебя любили.       — Откуда ты знаешь о моих родителях?       — Видел, как они приходили на школьные мероприятия. Смотрели на тебя с гордостью, фотографировали, обнимали. А мои… отец либо не приходил вообще, либо приходил и устраивал сцены.       Сонхун вспомнил отца Джея — высокого мужчину с вечно недовольным лицом, который действительно часто появлялся в школе в нетрезвом состоянии. Вспомнил, как Джей краснел от стыда, когда отец громко кричал на учителей или на него самого.       — Это не твоя вина, — сказал Сонхун.       — Знаю. Но в шестнадцать лет это понимаешь не головой, а чувствуешь всё кожей. Каждый день я приходил в школу и видел тебя — спокойного, уверенного, успешного. И каждый день ненавидел себя за то, что не могу быть таким же.       Алкоголь делал своё дело, и Сонхун чувствовал, как в голове всё расплывается. Он встал, слегка покачнувшись, и направился к кухне.       — Надо что-то поесть, — пробормотал он. — А то завтра голова болеть будет.       На кухне он открыл холодильник, пытаясь сосредоточиться на содержимом. Там было немного — остатки супа, который готовил вчера Джеюн, несколько яиц, овощи, хлеб.       — Джей, — позвал он, доставая продукты. — А почему ты меня так ненавидел? Я правда не понимал тогда, что делал не так.       За спиной послышались шаги. Джей подошёл и остановился рядом, опираясь о столешницу.       — Ты ничего не делал не так, — сказал он тихо. — Проблема была во мне.       — В смысле?       Джей несколько секунд молчал, глядя на Сонхуна, который неумело пытался разбить яйца в миску. Его движения были неуверенными от алкоголя, и Сонхун больше размазывал яйца по столешнице, чем готовил что-то съестное.       Джей медленно подошёл ближе, остановился, и несколько секунд они просто стояли рядом. И тогда он резко развернул Сонхуна к себе и прижался к его губам поцелуем.       Сонхун замер от неожиданности. Губы Джея были тёплыми и настойчивыми, поцелуй — отчаянным и каким-то голодным, словно Джей пытался вместить в него годы подавленных чувств. В первую секунду Сонхун не понимал, что происходит, мозг отказывался обрабатывать информацию.       А потом его накрыла волна паники. Он резко отстранился и инстинктивно ударил Джея по лицу. Звук пощёчины прозвучал в тишине кухни как выстрел. Джей отшатнулся, поднеся руку к щеке. В его глазах мелькнула боль — не столько физическая, сколько эмоциональная.       — Прости, — выдохнул Сонхун, ужасаясь тому, что сделал. — Извини, я не хотел… просто испугался…       Джей молчал, всё ещё прикрывая щеку ладонью. На коже проступало красное пятно от удара.       — Чёрт, — Сонхун сделал шаг вперёд, но Джей отступил. — Джей, прости меня, пожалуйста. Это рефлекс. Я просто…       — Не извиняйся, — тихо сказал Джей. — Я сам виноват. Не должен был этого делать.       — Нет, ты не виноват. Я просто… я с Джеюном, и…       — Знаю, — Джей опустил руку. На щеке остался красный отпечаток пальцев. — Я знаю, что ты с Джеюном. Знал это, когда целовал.       — Тогда зачем?       Джей прислонился к столешнице, словно ноги не держали его.       — Потому что больше не мог. Понимаешь? Четыре года я живу с этими чувствами. Четыре года пытаюсь их заглушить, забыть, переключиться на кого-то другого. Ничего не получается.       — Джей…       — Я никогда не ненавидел тебя, — сказал Джей наконец. — Я ненавидел себя за то, что ты мне нравился.       Сонхун замер, всё ещё держа в руке кусок яичной скорлупы. Несколько секунд в кухне стояла полная тишина, нарушаемая только тиканьем часов на стене.       — Что? — переспросил он.       — С самого начала учёбы в старшей школе, — голос Джея был ровным, но Сонхун слышал напряжение в нём. — Сначала я думал, что просто завидую. Твоей лёгкости в общении, успехам, популярности. Но потом понял, что дело не в зависти.       Сонхун медленно отвернулся. Джей продолжал стоять рядом, опустив голову, и его лицо было скрыто падающими на глаза волосами.       — Я замечал, как ты смеёшься с друзьями, как объясняешь что-то одноклассникам, — продолжал Джей. — И каждый раз чувствовал что-то странное. Желание быть рядом с тобой, быть частью твоей жизни. Но не как друг.       — Джей…       — Знаешь, каким был мой отец в этом плане? — Джей поднял голову, и Сонхун увидел боль в его глазах. — Он считал, что гомосексуалы — это больные люди, которых нужно лечить или изолировать от общества. Говорил, что лучше иметь сына-преступника, чем сына-педика.       Сонхун чувствовал, как слова Джея обжигают его изнутри. Он хотел что-то сказать, но не находил слов.       — Я рос с этими установками, — Джей продолжал говорить, глядя в пол. — И когда начал понимать, что со мной происходит, испугался до смерти. Думал, что со мной действительно что-то не так. Что я больной или извращенец.       — Поэтому ты…       — Поэтому я тебя унижал, — выдохнул Джей с горькой усмешкой. — Думал, если буду достаточно жестоким с тобой, то чувства исчезнут сами собой. Что если заставлю себя тебя ненавидеть, то всё пройдёт.       Сонхун вспомнил школьные годы под новым углом. Колкие замечания Джея, его насмешки, способы унизить его перед одноклассниками. Тогда это казалось обычной школьной травлей, но теперь обретало совсем другой смысл.       — Но не проходило, — продолжал Джей. — Чем больше я пытался тебя ненавидеть, тем сильнее становились чувства. А когда заметил, как ты смотришь на Джеюна…       — Ты заметил?       — Конечно заметил. Вы всегда были слишком очевидные. Как ты на него смотрел, как он краснел, когда ты с ним говорил. Эти ваши «случайные» прикосновения.       Сонхун вспомнил второй класс старшей школы. Тогда казалось, что они хорошо скрывают свои чувства, но, видимо, не так хорошо, как им хотелось думать.       — И от этого становилось ещё хуже? — спросил Сонхун.       — Намного хуже. Видеть, что ты способен испытывать такие чувства, но не ко мне. Понимать, что у вас есть то, о чём я мог только мечтать. И злиться на себя за то, что не могу просто порадоваться за вас.       Джей замолчал, и в кухне снова повисла тишина. Сонхун пытался переварить услышанное, но алкоголь мешал ясно мыслить.       — Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — спросил он наконец.       — Не знаю, — Джей пожал плечами. — Возможно, потому что больше нет смысла скрывать. Или потому что после смерти Рики многое кажется незначительным.       — Рики знал?       — Думаю, да. Он был наблюдательным, но никогда не говорил об этом прямо.       Они стояли в кухне, и алкоголь делал атмосферу какой-то нереальной, словно всё происходящее было частью странного сна. Сонхун смотрел на Джея и пытался совместить того враждебного подростка из школы с человеком, который стоял перед ним сейчас.       — Я не знал, — сказал он тихо. — Никогда бы не подумал.       — Хорошо, — кивнул Джей. — Значит, я неплохо скрывал.       Сонхун чувствовал себя растерянным. Алкоголь мешал ясно мыслить, а признание Джея переворачивало всё его понимание их отношений.       — Ты должен был сказать раньше, — произнёс он наконец. — В школе. Или когда мы только приехали в Японию.       — Да? — Джей усмехнулся горько. — И что бы это изменило? Ты бы бросил Джеюна ради меня? Или просто стал бы жалеть меня?       — Не знаю. Но может быть, мы смогли бы найти какой-то другой выход.       — Какой выход может быть в ситуации, когда один человек любит другого, который никогда не сможет ответить взаимностью?       Сонхун не нашёл ответа на этот вопрос. Он понимал, что Джей прав — некоторые ситуации просто не имеют хороших решений.       — А что теперь? — спросил он.       — Теперь ничего, — Джей выпрямился, словно приняв какое-то решение. — Я сказал, что хотел сказать. Ты знаешь правду. Остальное… остальное уже не важно.       — Это важно. Ты важен.       — Для кого? — в голосе Джея прозвучала такая боль, что Сонхун поморщился. — Для мачехи, которые рада, что наконец избавилась от меня? Для отца, который всегда считал меня недостойным? Для коллег, которые только рады, что меня уволили? Для соседей, которые считают меня алкоголиком?       — Для нас. Для меня, для Джеюна.       — Вы живёте своей жизнью. У вас всё хорошо, вы счастливы. Зачем вам лишние проблемы в виде моих комплексов?       — Потому что мы друзья. Потому что прошли вместе через ад. Потому что Рики не хотел бы, чтобы ты разрушал свою жизнь. Ты заслуживаешь быть счастливым.       — Да? — Джей вытер глаза тыльной стороной ладони. — Тогда почему я чувствую себя таким пустым? Почему каждое утро требует усилий просто для того, чтобы встать с постели?       Сонхун не знал, что ответить. Он и сам иногда чувствовал эту пустоту, это ощущение, что жизнь потеряла смысл после апокалипсиса. Но у него был Джеюн, была цель, было будущее, которое хотелось строить. А у Джея…       — Что я могу сделать? — спросил он. — Как помочь?       — Никак, — Джей покачал головой. — Это моя проблема, и решать её мне.       — Но не обязательно одному.       — Обязательно. Потому что никто не может прожить мою жизнь за меня. Никто не может принять мои решения или справиться с моими демонами.       Они стояли в кухне, и разговор заходил в тупик. Сонхун чувствовал, что должен что-то сделать, но не знал что. Обнять? Это было бы неправильно после того, что произошло. Предложить помощь? Джей уже сказал, что не нужна. Просто быть рядом? Но как быть рядом с человеком, который тебя любит, когда ты любишь другого?       Сонхун почувствовал, как что-то горячее коснулось его щеки. Слеза. Он даже не понял, когда начал плакать.       — Не плачь, — тихо попросил Джей, и в его голосе была такая усталость, словно он нёс эту тяжесть годами. — Пожалуйста, не плачь. Я и так причинил тебе достаточно боли.       Сонхун вытер щёку тыльной стороной ладони, но слёзы продолжали течь. Он плакал не только из-за признания Джея, но из-за всего — из-за Рики, из-за потерянных лет, из-за того, что они все так и не научились быть счастливыми после того, что пережили.       — Это не твоя вина, — прошептал он.       — Моя, — Джей отвернулся к окну. — Всё это время я мог бы быть настоящим другом. Мог бы поддерживать вас, а не отдаляться. Но вместо этого я прятался в своих комплексах и бутылке.       Повисла неловкая пауза. Джей явно пытался найти способ разрядить атмосферу, и внезапно его лицо приняло задумчивое выражение.       — Кстати, — сказал он, слишком нарочито небрежным тоном, — Хисын давно не звонил. Обычно он звонит хотя бы раз в неделю, а последний раз было… наверное, недели четыре назад.       Сонхун поднял голову, благодарный за смену темы. Хисын — ещё одна болезненная тема, но не такая острая, как-то, что только что произошло между ними.       — Думаешь, с ним что-то случилось? — спросил он.       Джей пожал плечами.       — Не знаю. Может, просто решил окончательно порвать все связи с прошлым. Или нашёл новую жизнь и больше не хочет вспоминать о том, что было.       — Ты говорил ему о Рики? — внезапно спросил Сонхун.       — Нет, — Джей покачал головой. — В последний раз он звонил где-то за неделю до… до того, как это случилось. И как обычно, ничего толком не рассказывал о своей жизни.       — И не рассказывай, — попросил Сонхун. — Пусть сам всё узнает, когда вернётся… если вернётся.       Джей удивлённо посмотрел на него.       — Почему?       Сонхун помолчал, подбирая слова.       — Если узнает о смерти Рики, то приедет, — сказал он наконец. — Но… если бы Рики был жив, Хисын не стал бы приезжать, так что… пусть думает, что у нас всё нормально.       — Начинаешь его ненавидеть? — полушутя спросил Джей.       Сонхун немного подумал, прежде чем ответить.       — Он знал, что у Рики не было никого, кроме бабушки и сестры, — сказал он медленно. — Знал, что Рики считал его старшим братом. Мы бы и так справились, но он мог бы остаться ради Рики. Он был совсем ребёнком, всего семнадцать лет, а уже столько пережил. Ему нужна была его поддержка, а он…       Голос Сонхуна сорвался. Джей видел, как сильно его мучает эта мысль — что если бы Хисын остался, если бы не бросил их всех, то, возможно, Рики был бы ещё жив.       Они стояли в кухне, и атмосфера постепенно становилась менее напряжённой. Алкоголь продолжал действовать, делая мысли расплывчатыми, а эмоции — более острыми.       — Джей, по поводу того, что произошло между нами…       — Забудь, — быстро перебил его Джей. — Пожалуйста, просто забудь. Я был пьян и сделал глупость.       — Но мы должны об этом поговорить.       — Нет, не должны. Это только всё усложнит.       Сонхун хотел возразить, но увидел выражение лица Джея и понял, что настаивать не стоит. По крайней мере, пока.       — Хорошо, — согласился он. — Но знай, что ты можешь со мной поговорить. О чём угодно. Не обязательно нести всё в себе.       — Спасибо, — Джей попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. — Лучше пойду домой. Джеюн, наверное, скоро вернётся.       Сонхун потёр лицо руками, чувствуя, как алкоголь медленно отпускает, оставляя после себя тяжесть в голове и странную опустошённость в груди.       — Да. Нужно его встретить, — пробормотал он, больше для того, чтобы что-то сказать, чем из желания поделиться планами.       Джей криво усмехнулся, и в его улыбке было что-то болезненное.       — Да ты романтик, — сказал он с наигранной лёгкостью, но Сонхун уловил в голосе нотку, которую не смог расшифровать. Горечь? Зависть? Или просто усталость?       — Да пошёл ты, — отмахнулся Сонхун, тоже пытаясь придать разговору привычную небрежность, но получилось натянуто. Слова прозвучали не как дружеская перепалка, а как попытка вернуться к тому времени, когда между ними не висело в воздухе то, что только что произошло.       Они спускались по лестнице молча. Каждый шаг отдавался в голове у Сонхуна, а звуки их ног на бетонных ступенях казались слишком громкими в тишине подъезда. У входной двери они остановились, и неловкость между ними стала почти осязаемой.       — Ну… — начал Джей и замолчал, не зная, как закончить фразу.       — Да, — кивнул Сонхун, тоже не находя подходящих слов.       Они стояли под жёлтым светом лампы в подъезде, и на лице Джея были чётко видны следы усталости, красное пятно от пощёчины и что-то ещё — какое-то опустошение, словно он потратил все силы на этот разговор.       — Увидимся, — сказал наконец Джей, протягивая руку для рукопожатия.       Рукопожатие получилось формальным, как между малознакомыми людьми, хотя они знали друг друга больше половины жизни. Ладонь Джея была холодной и слегка влажной.       — Увидимся, — повторил Сонхун. — И… Джей? Спасибо за… за откровенность.       Джей кивнул и направился налево, к станции метро, а Сонхун пошёл направо, в сторону торгового квартала, где работал Джеюн. Первые несколько шагов он оборачивался, наблюдая, как силуэт Джея постепенно растворяется в вечерних сумерках, а потом заставил себя смотреть только вперёд.       Улицы города в этот час были полны людей, спешащих домой после работы. Неоновые вывески магазинов отражались в лужах от недавнего дождя, создавая причудливые цветные блики на мокром асфальте.       «Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел себя за то, что ты мне нравился».       Слова Джея звучали в голове снова и снова, и с каждым повтором Сонхун чувствовал, как меняется его восприятие прошлого. Все те годы в школе, когда Джей издевался над ним, унижал, находил самые болезненные места и бил по ним — всё это оказывается было не злобой, а отчаянием. Попыткой справиться с чувствами, которые в их окружении считались неправильными, больными, позорными.       Он снова вспомнил отца Джея — высокого мужчину с жёсткими чертами лица, который даже трезвым говорил слишком громко и слишком резко. Несколько раз Сонхун слышал, как тот кричал на сына прямо на улице, и слова, которые он использовал, заставляли прохожих оборачиваться. «Никчёмный», «позор семьи», «лучше бы не родился» — это были самые мягкие эпитеты.       Если такой человек действительно говорил, что лучше иметь сына-преступника, чем сына-гомосексуала, то что чувствовал подростком Джей, обнаруживая в себе именно такие склонности? Страх, стыд, ненависть к самому себе — и попытки заглушить всё это агрессией к объекту этих чувств.       Сонхун миновал небольшой сквер, где несколько старых японцев играли в го при свете фонарей. Обычно он останавливался посмотреть на партию — игра завораживала его своей медитативностью, но сегодня прошёл мимо, не замечая ничего вокруг.       «Когда заметил, как ты смотришь на Джеюна…»       Значит, они с Джеюном тогда действительно были так очевидны. Сонхун помнил, как мучительно было скрывать свои чувства, как каждое случайное прикосновение, каждая улыбка казались слишком откровенными. Казалось, что они мастерски играют роль простых друзей, но если Джей всё видел, то, наверное, видели и другие.       И что при этом чувствовал Джей? Смотреть, как тот, кого любишь, влюбляется в другого. Наблюдать за развитием отношений, которые хотел бы иметь сам. И понимать, что никогда не сможешь даже признаться в своих чувствах, потому что это разрушит не только дружбу, но и всю привычную картину мира.       А потом был апокалипсис. Сонхун закрыл глаза, и перед ним тут же всплыли картины того первого дня, когда всё изменилось. Крики на улицах, запах дыма и горящего пластика, лица одноклассников, искажённые паникой и ужасом. И они вдесятером, прижавшиеся друг к другу в кабинете медсестры и пытающиеся понять, что происходит.       Тогда, в первые дни, когда казалось, что мир рушится, все прежние проблемы отошли на второй план. Выжить — вот что было важно. Найти еду, воду, безопасное место для сна. Спасти друг друга от щаражённых, от паники, от отчаяния.       И в те дни Джей был другим. Бесспорно, всё тем же злобным подростком, каким его помнил Сонхун, но к его скверному характеру добавилось что-то… лидерское. Джей стал надёжным товарищем, готовым рисковать собой ради других. Он первым бросался в опасную ситуацию, если нужно было кого-то спасти. Отдавал свою долю еды Рики, когда еды было мало. Сидел на ночной страже, когда остальные спали.       Сонхун тогда думал, что экстремальная ситуация просто раскрыла лучшие качества Джея. Теперь он понимал — возможно, для Джея это была возможность наконец показать себя настоящего. Того, кем он мог бы быть всегда, если бы не боролся с собственными чувствами.       А может быть, и нет. Может быть, он просто пытался заслужить любовь и признание тех, с кем делил этот кошмар. Доказать, что достоин быть частью их маленькой семьи.       Сонхун свернул на улицу, ведущую к цветочному магазину. Здесь было тише и спокойнее — маленькие семейные лавки, кафе, где подавали домашнюю еду, пекарня, от которой всегда пахло свежим хлебом.       «И к тебе я тоже испытывал ненависть».       Эти слова болью отозвались в груди Сонхуна. Он всегда знал, что Джей его недолюбливает, но слышать это прямо было больно. Даже понимая теперь истинную причину этой ненависти.       Сколько времени они потеряли из-за недопонимания? Сколько лет Джей мучился в одиночестве, а Сонхун считал его просто неприятным человеком? И самое страшное — можно ли было избежать всего этого, если бы они раньше научились честно говорить друг с другом?       Что делать с тем, что узнал? Сонхун понимал, что не может просто забыть слова Джея. Поцелуй тоже невозможно было стереть из памяти — эти несколько секунд, когда губы Джея касались его губ, полные отчаяния и накопленной за годы боли.       И главное — как жить с этим знанием дальше? Как общаться с Джеем, зная, что каждая их встреча причиняет ему боль? Как быть естественным, когда между ними теперь висит это признание?       Хуже всего было то, что Сонхун чувствовал вину. Не за свои чувства к Джеюну — в этом не было его вины. Но за то, что не заметил страданий одноклассника. За то, что все эти годы принимал его агрессию за чистую монету, не пытаясь понять, что за ней скрывается.       А ещё за то, что сейчас, зная правду, не мог ничего исправить. Он не мог полюбить Джея — сердце не работает по заказу. Не мог и дружить с ним как ни в чём не бывало — между ними теперь было слишком много недосказанного.       И тут его пронзила ещё одна мысль. А что, если Джеюн узнает? Что, если по выражению лица Сонхуна поймёт, что что-то произошло? Джеюн был наблюдательным, он всегда чувствовал, когда Сонхун был расстроен или встревожен.       И как объяснить ему? Как сказать, что их общий друг признался в любви и поцеловал его? Что все эти годы Джей страдал, наблюдая за их отношениями?       Сонхун представил лицо Джеюна, когда тот узнает правду. Удивление, растерянность, а потом жалость к Джею и, возможно, некоторое неудобство от осознания того, что все эти годы был объектом чьих-то безответных чувств.       Нет, он не мог рассказать. По крайней мере, пока. Это была не его тайна, и не ему решать, узнавать ли Джеюну правду.       Но умалчивать тоже казалось неправильным. Между ним и Джеюном не было секретов — во всяком случае, серьёзных секретов. Они рассказывали друг другу всё, делились страхами, сомнениями, планами на будущее. И вдруг теперь у него появилась тайна, которую нельзя доверить самому близкому человеку.       У входа в магазин Сонхун остановился и глубоко вдохнул. Сквозь стеклянную дверь он видел Джеюна, который поливал цветы в дальнем углу помещения. Движения были привычными, уверенными — он нашёл себя в этой работе, несмотря на то, что никогда раньше не имел дела с растениями.       Джеюн любил эту работу за её неспешность, за возможность создавать красоту в мире, который видел слишком много уродства. Говорил, что после всех ужасов, которые им пришлось пережить, приятно заниматься чем-то, что приносит людям радость.       Сонхун толкнул дверь, и над головой зазвенел колокольчик. Джеюн обернулся и улыбнулся — та же тёплая улыбка, которая согревала Сонхуна каждый день.       — Привет, — сказал Джеюн, отставляя лейку. — Рано сегодня. Ещё минут пять до закрытия.       — Хотел тебя увидеть, — ответил Сонхун, и понял, что это чистая правда. После всего, что произошло с Джеем, ему нужно было увидеть Джеюна, убедиться, что между ними всё ещё всё в порядке.       Джеюн внимательно посмотрел на него.       — Ты в порядке? Выглядишь немного… странно.       — Всё нормально. Просто выпил немного с Джеем.       — И как он? — в голосе Джеюна послышалась обеспокоенность.       Сонхун колебался секунду, прежде чем ответить:       — По-разному. Мы долго разговаривали.       — Это хорошо, — кивнул Джеюн. — Он слишком много времени проводит один. Думаю, ему нужно больше общения.       Если бы только он знал, о чём именно они разговаривали. Сонхун почувствовал, как в желудке всё сжимается.       — Пойдём? — предложил Джеюн, снимая фартук и вешая его на крючок рядом с кассой.       Они вышли из магазина, и Джеюн заперл дверь на два замка, как учила его Ририко-сан. На улице было прохладно, фонари только начинали зажигаться, окрашивая мокрый асфальт в жёлтые блики.       — Сегодня была потрясающая поставка, — начал Джеюн, когда они направились к дому. В его голосе звучала искренняя радость, которую Сонхун всегда любил слушать. — Привезли хризантемы — такие свежие, что лепестки ещё были холодными от утренней росы. И розы из теплиц Хоккайдо. Представляешь, какой путь они проделали?       Сонхун кивнул, стараясь сосредоточиться на словах Джеюна, но мысли продолжали возвращаться к разговору с Джеем. «Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел себя за то, что ты мне нравился». Эта фраза звучала в голове как заезженная пластинка, не давая покоя.       — А родители невесты! — продолжил Джеюн, и в его голосе появилось особое воодушевление. — Они пришли забирать композиции и были так благодарны. Мать невесты даже заплакала, когда увидела основной букет. Сказала, что именно такой она представляла для своей дочери.       Сонхун посмотрел на лицо Джеюна в свете уличных фонарей. Глаза блестели от счастья, губы растянулись в искренней улыбке. После всех ужасов, которые им пришлось пережить, Джеюн заново учился радоваться простым вещам — благодарности клиентов, красоте цветов, возможности создавать что-то прекрасное своими руками.       — Ририко-сан сказала, что у меня настоящий талант к композиции, — добавил Джеюн, и в его словах не было хвастовства — только искреннее удивление собственными способностями. — Она думает, что через год я смогу работать самостоятельно. Может быть, даже открыть собственный маленький магазин.       — Это здорово, — сказал Сонхун, и хотя слова звучали правильно, он сам слышал, что в голосе не хватает обычного энтузиазма.       Джеюн мгновенно это заметил. Остановился прямо посреди тротуара и внимательно посмотрел на него.       — Что случилось? — спросил он мягко. — Ты какой-то… отсутствующий. С самого начала нашего разговора.       Сонхун попытался улыбнуться, но чувствовал, что улыбка получается натянутой.       — Просто устал. И алкоголь ещё не совсем выветрился.       — Много выпили?       — Не очень. Но на голодный желудок.       Это была правда, но не вся правда. Джеюн, казалось, понял это, но не стал настаивать. Вместо этого взял Сонхуна под руку и потянул дальше по улице.       — Тогда дома покормлю тебя как следует, — пообещал он.       Сонхун кивнул, благодарный за то, что Джеюн не стал копать глубже. По крайней мере, пока.       — А ещё сегодня было забавно, — продолжил Джеюн, когда они дошли до перекрёстка. — Пришёл молодой мужчина, хотел купить цветы для извинения перед женой. Видимо, забыл о важной дате. Ририко-сан полчаса объясняла ему символику разных растений, а он только кивал и говорил: «Да, да, конечно, лишь бы она простила».       Джеюн засмеялся, вспоминая эту сцену, и звук его смеха немного развеял тяжесть в душе Сонхуна. Этот смех он слышал каждый день уже больше года, но всё ещё не мог к нему привыкнуть.       — В итоге он купил белые лилии, — продолжал Джеюн. — Ририко-сан сказала, что они символизируют чистоту намерений. Надеюсь, жена его простит.       — Наверняка простит, — отозвался Сонхун, стараясь поддержать разговор. — Ты же видел, как люди реагируют на твои композиции. Они понимают, что в них вложена душа.       — Думаешь? — Джеюн посмотрел на него с сомнением. — Иногда мне кажется, что я просто копирую то, чему учит Ририко-сан. Настоящего понимания цветов у меня нет.       — Есть. Я видел, как ты работаешь. Это не просто техника — это волшебство.       Джеюн улыбнулся, но всё ещё выглядел неуверенным.       — Может быть. Хотя сегодня я несколько раз ошибался. Смотри, — он остановился под фонарём и показал Сонхуну левую ладонь.       На коже виднелись несколько неглубоких царапин — тонкие красные линии, пересекающие друг друга. Одна из них ещё слегка кровоточила.       — Неаккуратно обращался с розами, — пояснил Джеюн с виноватой улыбкой. — Торопился закончить композицию для свадьбы и забыл надеть перчатки. Шипы у хоккайдских роз оказались острее, чем я ожидал.       Сонхун осторожно взял его руку, рассматривая повреждения. Царапины были неглубокими, но выглядели болезненно.       — Больно?       — Не очень. Просто неприятно. Ририко-сан говорит, что каждый флорист должен заплатить кровью за своё мастерство, — Джеюн попытался пошутить, но Сонхун не улыбнулся.       Вместо этого он достал из кармана пачку салфеток и аккуратно промокнул царапину.       — Нужно обработать дома, — сказал он серьёзно. — Мало ли, какие бактерии могли попасть.       — Ты слишком волнуешься, — мягко возразил Джеюн, но не стал отнимать руку. — Это всего лишь царапины.       — Любая рана может быть опасной.       Это была правда, но не главная причина беспокойства Сонхуна. Просто после разговора с Джеем любые повреждения на теле Джеюна вызывали у него особую тревогу. Словно мир стал более хрупким, а люди, которых он любил, — более уязвимыми.       Они продолжили путь домой, и Джеюн не переставал рассказывать о работе. О том, как Ририко показывала ему новую технику плетения стеблей. О подростке, который тщательно считал свои сбережения, чтобы купить небольшой букет узамбарских фиалок для своей девушки. О планах на следующую неделю — ожидается большая поставка экзотических орхидей из Таиланда.       — А ещё Ририко-сан спросила про тебя, — вдруг сказал Джеюн, прерывая мучительные размышления Сонхуна.       — Про меня? — удивился Сонхун. — А что её интересовало?       — Она заметила, что ты каждый день меня встречаешь, но никогда не заходишь в магазин. Поинтересовалась, не стесняешься ли ты или есть какая-то другая причина.       Сонхун почувствовал, как щёки начинают гореть.       — И что ты ей ответил?       — Сказал, что ты просто не хочешь мешать работе, — Джеюн пожал плечами. — Но она настаивает, чтобы ты зашёл. Говорит, что хочет поблагодарить человека, который делает её лучшего сотрудника таким счастливым.       — Лучшего сотрудника? — переспросил Сонхун, отвлекаясь от своих тревог.       Джеюн покраснел.       — Её слова, не мои. Но она действительно довольна моей работой. Говорит, что давно не видела человека, который так быстро осваивал бы премудрости флористики.       В голосе Джеюна была гордость, но скромная, без хвастовства. Сонхун знал, как важно для него это признание. После недель безработицы, отказов и сомнений в собственной полезности работа у Ририко стала не просто заработком, а возможностью почувствовать себя нужным.       — Она права, — сказал Сонхун искренне. — Ты действительно талантлив. И не только в работе с цветами.       — В чём ещё? — с любопытством спросил Джеюн.       — В том, чтобы делать людей счастливыми. В том, чтобы верить в лучшее, даже после всего, что мы пережили.       Джеюн остановился и посмотрел на него с удивлением.       — Откуда такие серьёзные речи? — спросил он мягко. — Что-то действительно случилось сегодня?       Сонхун колебался. Часть его хотела рассказать всё — про признание Джея, про поцелуй, про тяжёлые мысли, которые не давали покоя. Джеюн был единственным человеком, с которым он мог быть полностью честным.       Но другая часть понимала, что это разрушит хрупкое равновесие их жизни. Джеюн будет чувствовать вину за то, что стал причиной страданий Джея. Будет винить себя в том, что не заметил его чувств раньше. А ещё хуже — начнёт думать, что их отношения с Сонхуном как-то виноваты в случившемся.       — Просто много думал сегодня, — сказал он наконец. — О нас, о том, как нам повезло друг с другом. О том, что могло бы быть, если бы мы не встретились.       Это была правда, хоть и не полная.       Джеюн улыбнулся и взял его за руку.       — Хорошо, что встретились, — сказал он просто. — И хорошо, что остались вместе, несмотря ни на что.       Они дошли до их дома — скромного четырёхэтажного здания с облупившейся краской на стенах и старыми почтовыми ящиками у входа.       В квартире пахло домом — смесь запаха их стирального порошка, кофе, который они пили утром, и слабого аромата цветов, которые Джеюн принёс вчера. Простые запахи обычной жизни, но после разговора с Джеем они казались особенно ценными.       — Иди в душ, — сказал Джеюн, снимая куртку. — А я пока начну готовить ужин.       — Сначала обработаем твои царапины, — настоял Сонхун.       Джеюн засмеялся, но согласился. Они прошли в ванную, и Сонхун достал аптечку из шкафчика под раковиной. Перекись водорода, ватные диски, пластырь — простые вещи, которые могли спасти жизнь в неподходящий момент.       — Может, зря я связался с этой работой, — пошутил Джеюн, когда Сонхун осторожно обрабатывал царапины. — Работа в ресторане была безопаснее.       — Зато менее интересной, — возразил Сонхун, наклеивая пластырь на самую глубокую царапину. — И ты каждый день приходил домой злой и разочарованный.       — Это правда, — согласился Джеюн. — Хотя иногда мне кажется, что я слишком поздно нашёл своё призвание. В двадцать лет только начинать изучать что-то новое…       — Это не поздно. У нас впереди вся жизнь.       Слова вырвались сами собой, и Сонхун понял, что говорит их не только для Джеюна, но и для себя. После разговора с Джеем будущее казалось более неопределённым, более хрупким.       — Вся жизнь, — повторил Джеюн задумчиво. — Странно звучит после того, что мы пережили.       Сонхун не ответил, но знал, что Джеюн прав. Опыт апокалипсиса изменил их по-разному.       — Готово, — сказал он, убирая аптечку на место.       — Спасибо, доктор, — пошутил Джеюн и поцеловал его в щёку. — Теперь иди в душ, а я займусь рыбой.       Горячая вода помогла немного расслабиться, но не избавила от тяжёлых мыслей. Сонхун стоял под струёй, закрыв глаза, и пытался понять, что чувствует к Джею теперь, зная правду.       Жалость? Определённо. Представить, как все эти годы он мучился в одиночестве, было больно.       Вину? Тоже. За то, что не заметил, не помог, не попытался понять.       Злость? Немного. За все те унижения в школе, которые теперь получили другое объяснение, но от этого не стали менее болезненными воспоминаниями.       Страх? Больше всего страх. За то, как это повлияет на отношения с Джеюном, на хрупкое равновесие их новой жизни в Японии.       А ещё что-то неопределённое, что он не мог назвать точно. Не любовь — он был уверен в этом. Его сердце принадлежало Джеюну полностью и безоговорочно. Но какая-то особенная нежность к Джею, понимание его боли, желание каким-то образом её облегчить.       Может быть, это была дружба — способность принять чувства другого человека, даже если не можешь на них ответить. Не осуждать, не отвергать, а просто быть рядом настолько, насколько это возможно.       Когда Сонхун вышел из ванной, вся квартира была наполнена запахом жареной рыбы со специями. Джеюн стоял у плиты, помешивая что-то в сковороде, и тихо напевал корейскую песню, которую они часто слушали ещё в школе.       — Пахнет потрясающе, — сказал Сонхун, подходя сзади и обнимая его за талию.       — Ририко-сан поделилась рецептом. Говорила, её дочь любила эту рыбу, — ответил Джеюн, прижимаясь спиной к его груди. — Ещё пару минут, и будет готово.       Сонхун положил подбородок на его плечо и смотрел, как ловко Джеюн управляется с японскими специями.       — О чём думаешь? — спросил Джеюн, чувствуя задумчивость в его объятиях.       — О том, как мы изменились с тех пор, как приехали сюда, — ответил Сонхун честно. — Ты стал более открытым, начал строить планы на будущее. А я…       — А ты стал более осторожным, — закончил за него Джеюн. — И более заботливым. И более любящим, хотя мне казалось, что это невозможно.       — Более любящим?       — Ты же видишь, как я смотрю на тебя каждый день? — Джеюн повернулся в его объятиях. — В школе мы ещё только учились любить. А теперь… теперь я знаю, что такое настоящая любовь.       — И что это такое?       — Это когда ты боишься за человека больше, чем за себя. Когда его счастье важнее твоего собственного. Когда готов изменить всю свою жизнь, лишь бы ему было хорошо.       Слова Джеюна отозвались болью в груди Сонхуна. Потому что именно так описал свои чувства Джей. Именно так он любил Сонхуна все эти годы — молча, самоотверженно, готовый на любые жертвы.       — Что-то не так? — обеспокоился Джеюн, заметив изменение в выражении его лица.       — Всё в порядке, — поспешно ответил Сонхун. — Просто подумал о том, как нам повезло друг с другом.       — Повезло, — согласился Джеюн и поцеловал его в губы. Короткий, нежный поцелуй, полный тепла и привязанности.       Совсем не такой, как поцелуй Джея несколько часов назад. Тот был полон отчаяния, прощания, безнадёжности. А этот — спокойной уверенности в завтрашнем дне.       За ужином Джеюн продолжал рассказывать о работе, но теперь переключился на более глубокие темы. О том, как изучение языка цветов изменило его восприятие мира. О том, что каждое растение имеет свою историю, своё значение, свою роль в человеческих отношениях.       Джеюн увлечённо рассказывал, размахивая палочками для еды, и Сонхун слушал, стараясь сосредоточиться на каждом слове. Это было лучше, чем думать о Джее, о его признании, о том, что теперь им не суждено стать друзьями.       Доедали они в относительной тишине, каждый думая о своём. Сонхун размышлял о том, как переплетаются судьбы людей, как одни и те же события могут привести к совершенно разным результатам. Джеюн после апокалипсиса стал мягче, научился ценить простые радости. Джей замкнулся в себе, начал пить, потерял веру в будущее. А Рики… Рики не выдержал.       — О чём снова задумался? — спросил Джеюн, собирая посуду.       — О том, как по-разному мы все справляемся с потерями, — ответил Сонхун честно.       — Ты имеешь в виду Джея?       Сонхун удивлённо посмотрел на него. Джеюн был наблюдательнее, чем казалось.       — Откуда ты знаешь?       — По твоему лицу, когда ты сказал, что встречался с ним. И потому, что ты весь вечер какой-то отстранённый. Он сказал что-то, что тебя расстроило?       Сонхун колебался. С одной стороны, он обещал себе не рассказывать Джеюну о признании Джея. С другой стороны, скрывать от него что-то важное было против их принципов.       — Мы разговаривали о том, как изменились после апокалипсиса, — сказал он осторожно. — И я понял, что некоторые вещи, которые происходили между нами в школе, имели совсем другие причины, чем я думал.       — Какие именно?       — Сложно объяснить. Просто… оказывается, его агрессия ко мне была не тем, чем казалась.       Джеюн внимательно посмотрел на него, явно пытаясь понять, что именно Сонхун не договаривает.       — Он извинился за то, как вёл себя в школе? — предположил он.       — Что-то в этом роде, — уклончиво ответил Сонхун. — Объяснил, почему так происходило.       Джеюн кивнул, но по его лицу было видно, что он понимает — история гораздо сложнее, чем рассказывает Сонхун.       — И теперь ты чувствуешь себя виноватым, — констатировал он, начиная мыть посуду.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что я тебя знаю. Ты всегда берёшь на себя ответственность за чужие проблемы. Даже когда это не твоя вина.       Сонхун не ответил, но понимал, что Джеюн прав. Чувство вины за то, что не заметил страданий Джея, действительно грызло его изнутри.       — Мы просто поняли, что вели себя, как дети, — хохотнул Сонхун, поднимаясь из-за стола.       Он взял полотенце и начал вытирать вымытую посуду. Это был их привычный ритуал — простые домашние дела, которые они выполняли вместе каждый день. После всех потрясений в их жизни такая обыденность казалась драгоценной.       — Знаешь, — сказал Сонхун, откладывая полотенце и поворачиваясь к Джеюну, — я хочу сказать тебе кое-что важное.       Джеюн посмотрел на него с любопытством, вытирая руки о передник.       — Что-то серьёзное?       — Очень серьёзное, — Сонхун сделал шаг ближе, взял его лицо в ладони. — Я люблю тебя.       Джеюн рассмеялся — тихо, смущённо, как всегда, когда Сонхун говорил ему такие вещи.       — Ты же говоришь мне это каждый день, — пробормотал он, краснея.       — И буду говорить каждый день до конца жизни. Но сегодня это особенно важно. После всего, что случилось… я понял, что никогда нельзя считать такие слова само собой разумеющимися.       Разговор с Джеем заставил его острее осознать, насколько хрупким может быть счастье. Как легко потерять того, кого любишь, если не говорить об этом достаточно часто.       Джеюн снова смущённо хихикнул, пытаясь скрыть смущение за шуткой:       — Ты что, решил сделать мне предложение руки и сердца?       — Если бы мог, то давно бы сделал, — серьёзно ответил Сонхун.       Джеюн перестал смеяться и внимательно посмотрел на него.       — Что сегодня случилось? — тихо спросил он. — Ты ведёшь себя так, словно завтра мир закончится.       — Ничего особенного. Просто иногда нужно говорить правду вслух, даже если она очевидна.       Сонхун наклонился и поцеловал его — долго, нежно, вкладывая в поцелуй все те слова, которые не мог произнести. Джеюн ответил, прижимаясь ближе, и в этом простом жесте была вся их история — от первого неловкого поцелуя на крыше какого-то заброшенного здания до этого момента, когда они стояли на кухне своей маленькой квартиры в чужой стране и знали, что больше никуда не уйдут друг от друга.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал Джеюн, когда они отстранились. — Больше, чем могу выразить словами.       — Знаю, — улыбнулся Сонхун.       Они закончили мыть посуду в приятной тишине, изредка обмениваясь улыбками и случайными прикосновениями. Простая домашняя работа, которая стала ритуалом близости — возможностью побыть рядом, не говоря лишних слов.       После ужина они устроились на диване с книгой, которую Джеюн читал вслух уже несколько недель — японский перевод корейского романа о двух друзьях, переживших войну. История была печальной, но красивой, полной тонких наблюдений о человеческой природе и способности любить вопреки всему.       Сонхун лежал, положив голову на колени Джеюну, и слушал его мелодичный голос, изредка спотыкающийся на сложных японских конструкциях. За окном постепенно темнело, включались уличные фонари, город готовился ко сну.       — Устал? — спросил Джеюн, заметив, что Сонхун закрыл глаза.       — Нет. Просто приятно слушать твой голос.       — Хочешь, почитаю ещё немного?       — Хочу.       Джеюн продолжил чтение, одной рукой держа книгу, а другой медленно перебирая волосы Сонхуна. Это действие успокаивало их обоих — у Джеюна была привычка теребить свои волосы, когда он нервничал или думал о чём-то серьёзном, а у Сонхуна такие прикосновения вызывали почти гипнотическое расслабление.       Они почитали ещё полчаса, потом Джеюн закрыл книгу и потянулся.       — Пора спать, — сказал он. — Уже глаза закрываются.       Они пошли в ванную чистить зубы — ещё один привычный ритуал, который стал частью их совместной жизни. Джеюн всегда чистил зубы дольше положенного, тщательно массируя десны и полоща рот. Сонхун обычно заканчивал первым и стоял рядом, наблюдая за его отражением в зеркале.       — Ты как зубная фея, — пошутил он, глядя на сосредоточенное лицо Джеюна.       — Зубная фея с красивыми зубами, — парировал тот, оскалив белоснежную улыбку.       — С очень красивыми зубами.       В спальне Джеюн по привычке проверил, заперта ли дверь на балкон, плотно ли задвинуты шторы, не горит ли где-то свет. Паранойя, оставшаяся с времён апокалипсиса, когда любая щель в укрытии могла стоить жизни. Сонхун не комментировал эти действия — у него были свои защитные ритуалы.       Они легли в кровать, и Джеюн сразу прижался к Сонхуну, устраиваясь у него на груди.