Синдром выжившего

      Три дня. Три чёртовых дня Сонхун ломал голову над тем, как поговорить с Джеем.       Каждое утро, просыпаясь рядом с Джеюном, он думал о том моменте в кухне — о поцелуе, о пощёчине, о словах признания, которые перевернули всё его понимание их отношений. Слова Джея звучали в голове, как заезженная пластинка: «Я никогда не ненавидел тебя. Я ненавидел себя за то, что ты мне нравился.»       Четыре года Джей носил это в себе, и Сонхун даже не догадывался. Более того — он считал, что Джей его презирает, что все эти годы дружбы были лишь вынужденной близостью из-за обстоятельств. А оказалось…       — О чём думаешь? — спросил Джеюн за завтраком во второй день, заметив отсутствующий взгляд Сонхуна.       — Так, о работе, — соврал Сонхун, размешивая кофе.       Джеюн не стал настаивать, но Сонхун видел беспокойство в его глазах. Ложь давалась тяжело, особенно с тем, кого любишь больше всего на свете. Но как объяснить? Как сказать, что Джей — человек, который в особенно страшные дни апокалипсиса лез к Сонхуну с кулаками — признался ему в любви и поцеловал, а он в ответ ударил его по лицу?       «Никто не может прожить мою жизнь за меня» — эти слова Джея особенно болезненно отзывались в груди. Потому что это была правда, горькая и неоспоримая. Сонхун действительно не мог исправить детство Джея, не мог стереть годы самоненависти и внутренних терзаний. Не мог заставить его отца быть лучше или дать ему ту семью, которую он заслуживал.       Но разве это означало, что нужно просто сдаться? Разве дружба не в том и заключается, чтобы быть рядом, даже когда не можешь решить проблемы другого человека?       На работе Сонхун был рассеянным. Несколько раз ошибался в сдаче, путал коды товаров, забывал улыбаться клиентам, как требовало начальство. К счастью, Танака был терпеливым человеком и списывал ошибки на усталость.       — Ушината-кун, — позвал его менеджер в обеденный перерыв. — Всё в порядке? Ты кажешься встревоженным.       — Всё хорошо, Танака-сан. Просто немного не спал.       — Если нужен выходной…       — Нет, спасибо. Я справлюсь.       Танака кивнул, но его взгляд оставался обеспокоенным. Сонхун понимал, что плохо скрывает своё состояние, но ничего не мог с собой поделать. Мысли постоянно возвращались к Джею.       «Что я могу сделать? Как помочь?» — «Никак. Это моя проблема, и решать её мне.»       Но Сонхун не мог принять такой ответ. После всего, что они пережили вместе, после апокалипсиса, после потери Рики, после адаптации к новой жизни в чужой стране — как можно просто отступить и сказать: «Извини, твои проблемы — не мои проблемы»?       Рики не хотел бы этого. Рики, который всегда был тем, кто объединял их всех, кто находил способ примирить даже в самых сложных ситуациях. Сонхун помнил, как в убежищах, когда между ним и Джеем возникали стычки, Рики старался разнять их.       А теперь Рики не было. И некому было стать мостиком между ними.       «Я и так причинил тебе достаточно боли», — сказал тогда Джей, и в этих словах была такая самоненависть, что Сонхун до сих пор вздрагивал, вспоминая интонацию.       Никто не должен так думать о себе. Никто не должен чувствовать себя обузой для тех, кто его любит. Потому что они любили Джея — как друга, конечно же. Может быть, не так, как он хотел, но искренне, глубоко, всей душой.       На второй день после той ночи Сонхун попытался набрать номер Джея. Трубку никто не взял. На третий день — то же самое. Джей либо игнорировал звонки, либо просто не включал телефон. Скорее всего, первое.       «Он стыдится», — подумал Сонхун. — «Стыдится того, что признался, что поцеловал меня. Думает, что всё испортил.»       Возможно, так и было. Возможно, между ними действительно всё изменилось, и уже не будет той хрупкой, но всё-таки дружбы, которая помогала переживать горести и делиться радостями.       А может быть, нет. Может быть, правда действительно освобождает, и теперь, когда все карты открыты, они смогут найти новый способ быть друзьями. Не так, как раньше, но по-другому — честнее, глубже.       Дома Джеюн готовил ужин, как всегда напевая что-то под нос. Его голос доносился из кухни, тёплый и мелодичный, и Сонхун подумал, как же ему повезло. Как повезло найти человека, который принимает его таким, какой он есть, который делит с ним кровать и стол, планы на завтра и воспоминания о прошлом.       Но Джей… у Джея такого человека нет. И, возможно, никогда не будет, потому что сложно полюбить кого-то, когда всё сердце занято недостижимым объектом обожания.       Воспоминания о школе заиграли новыми красками. Взгляды Джея, которые тогда казались злыми, теперь виделись отчаянными. Колкие замечания, за которыми пряталась боль. Способность задеть за живое — потому что он действительно знал Сонхуна лучше других, видел его слабые места.       «Ты был тем, кем я хотел быть, но никогда не мог стать.»       Но это же неправда. Джей был умным, талантливым, сильным. Просто его сила была другого рода — не такая очевидная, как популярность или спортивные достижения, но более глубокая. Способность выживать в невозможных условиях. Умение находить решения там, где другие сдавались. Готовность защищать тех, кого любишь, даже ценой собственного благополучия.       Разве не он организовывал их всех, когда началась эпидемия? Разве не он нашёл способ выбраться из города? Разве не его упорство помогло им до последнего держаться в команде?       Но Джей этого не видел. Видел только собственные недостатки и чужие достоинства. И четыре года мучился от безответной любви, думая, что недостоин даже дружбы.       На четвёртый день, после смены в супермаркете, Сонхун зашёл в магазин через дорогу и купил несколько банок пива и упаковку готовых закусок. Орешки, сушёную рыбу, рисовые крекеры. Простая еда, которая хорошо идёт с алкоголем и не требует готовки.       Поднимаясь по лестнице, Сонхун слышал звуки чужой жизни — разговоры на японском языке, музыку, шум телевизора. В доме жили в основном пожилые люди и студенты — те, кому нужно было дешёвое жильё и кто не обращал внимания на соседей-иностранцев.       У двери квартиры Сонхун остановился и долго стоял, держа в руках пакет с пивом. Что он скажет? Как начать разговор? «Привет, я пришёл поговорить о том, как ты меня поцеловал, а я дал тебе пощёчину»? Или «Прости, что не могу ответить на твои чувства»? А может, просто «Как дела»?       Все варианты казались неподходящими. Слишком банальными или слишком прямолинейными. А время шло, и стоять в подъезде становилось неловко. Что если выйдет кто-то из соседей и увидит его с пакетом алкоголя у чужой двери?       Сонхун тяжело вздохнул и поднял руку, чтобы постучать. Но в этот момент дверь открылась сама.       На пороге стоял Джей в домашней одежде — старой футболке и спортивных штанах. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, щёки покрыты лёгкой щетиной. Выглядел он так, словно не спал несколько ночей подряд.       — Долго стоять собирался? — буркнул он, не глядя Сонхуну в глаза.       — Откуда ты знал, что я здесь?       — Стены тут тоньше листа бумаги. Все твои тяжёлые вздохи было слышно, — Джей отступил в сторону, пропуская его внутрь. — Входи уж, если пришёл.       Квартира была маленькой и тёмной. Одна комната с кухонным уголком, крошечная ванная, окно, выходящее во двор-колодец. Мебель самая простая — кровать, стол, два стула, старый телевизор. На столе валялись пустые бутылки из-под сакэ и остатки недоеденной лапши быстрого приготовления.       — Живёшь как студент, — заметил Сонхун, осматриваясь.       — А что, должен был арендовать пентхаус? — Джей закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Зачем пришёл?       — Принёс пиво. — Сонхун поднял пакет. — И закуски.       — Ясно. Жалостливый визит.       — Не жалостливый. Дружеский.       Джей усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья.       — Дружеский. После того, что произошло?       Сонхун поставил пакет на стол, сдвинув в сторону пустые бутылки.       — А что произошло? — спросил он, доставая пиво. — Ты поцеловал меня, я испугался и ударил тебя, ты признался в чувствах, которые носил четыре года. Всё.       — Всё? — Джей отошёл от двери и сел на кровать. — Ты считаешь, что это мелочь?       — Нет. Но и концом света не считаю.       Сонхун открыл банку пива и протянул Джею. Тот взял, но не стал пить — просто крутил в руках, глядя на алюминиевую поверхность.       — Ты сказал, что не знаешь, как мне тебе помочь, — продолжил Сонхун, открывая вторую банку для себя. — Но помощь не всегда означает решение проблем за другого человека.       — А что тогда?       — Не знаю. Просто быть рядом? Слушать, когда хочется говорить? Молчать, когда говорить не хочется?       Джей наконец сделал глоток пива.       — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Мне трудно быть рядом с тобой. Особенно после… после того, что я сказал.       — Почему?       — Потому что теперь ты знаешь. Знаешь, что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я думаю о том, о чём не должен думать.       Сонхун сел на стул напротив кровати. Между ними было метра полтора расстояния, но казалось, что гораздо больше.       — И что с того? — спросил он. — Я не могу контролировать твои мысли. И не хочу.       — Не хочешь?       — Твои мысли — это часть тебя. А ты мой друг. Я принимаю тебя целиком, со всеми твоими чувствами и переживаниями.       Джей поставил банку на пол и потёр лицо руками.       — Ты не понимаешь, насколько это сложно. Четыре года я притворялся, что ты мне безразличен. Четыре года строил стены, чтобы никто не догадался. А теперь эти стены рухнули, и я не знаю, как жить дальше.       — Может быть, не надо было их строить.       — Легко говорить. А если бы ты узнал раньше? Что бы изменилось?       Сонхун задумался. Действительно, что бы изменилось? В школе он бы, скорее всего, испугался и отдалился. А позже, когда они уже жили в Японии…       — Не знаю, — честно ответил он. — Но точно не стал бы тебя ненавидеть или избегать.       — А жалеть? Стал бы жалеть?       — Возможно. Но не из-за твоих чувств ко мне, а из-за того, что ты мучился в одиночку.       Джей встал и подошёл к окну. За стеклом начинало темнеть — рабочий день в Кобе подходил к концу, и люди возвращались домой.       — Знаешь, что самое паршивое во всей этой ситуации? — сказал он, и в голосе звучала усталость. — То, что я чувствую себя жалким. Словно ты пришёл сюда из милости, чтобы погладить по головке несчастного влюблённого друга.       — Джей…       — Нет, дай мне договорить, — он резко повернулся, и в его глазах блеснула злость — не на Сонхуна, а на самого себя. — Ты приходишь с пивом и закусками, говоришь правильные слова о дружбе и принятии. А я сижу здесь как идиот и думаю: «Может быть, он всё-таки что-то почувствует? Может быть, если я расскажу ему, как сильно страдаю, он поймёт, что мы созданы друг для друга?»       Сонхун хотел что-то сказать, но Джей не дал ему шанса.       — Это отвратительно, понимаешь? Я веду себя как подросток, который верит в романтические комедии. Как будто в реальной жизни можно влюбить в себя человека силой своих страданий.       — Ты не…       — Веду, — Джей вернулся к кровати и тяжело опустился на неё. — И самое худшее, что часть меня всё ещё надеется. Думает: «А что если?» «А что если Сонхун вдруг поймёт, что Джеюн ему не подходит?», «А что если он осознает, что истинная любовь — это то, что я чувствую к нему все эти годы?»       Он замолчал и отпил пива. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом машин за окном и приглушёнными звуками телевизора из соседней квартиры.       — Я больше не могу тебя ненавидеть, — сказал Джей наконец, глядя в пол. — Раньше это помогало. Злость была как… как обезболивающее. Легче думать, что ты виноват в моих страданиях, чем признать правду.       — Какую правду?       — Что ты ни в чём не виноват, — Джей поднял голову и посмотрел на Сонхуна. — Ты никогда не обещал мне любви. Никогда не кокетничал, не давал надежд, не играл с моими чувствами. Ты просто… существовал. Был собой. А я влюбился и решил, что это твоя вина.       Сонхун чувствовал, как что-то сжимается в груди. Слова Джея причиняли боль не потому, что были жестокими, а потому, что были честными.       — Четыре года я ненавидел тебя за то, что ты не можешь быть тем, кем я хочу, чтобы ты был. За то, что у тебя есть своя жизнь, свои чувства, свой выбор. Какое же это дерьмо, да?       — Джей…       — А теперь я понял, что настоящий мудак здесь я. Трусливый мудак, который четыре года не мог признаться ни себе, ни другим в том, кто он такой. Который предпочёл прятаться за злостью вместо того, чтобы найти способ жить со своими чувствами.       Джей сделал большой глоток пива, словно пытался запить горечь собственных слов.       — Но знаешь что? Даже теперь, когда я больше не могу тебя ненавидеть, мы всё равно не сможем быть друзьями. Не так, как раньше.       — Почему?       — Помнишь, как мы жили, когда только приехали сюда? — Джей усмехнулся, но в улыбке не было радости. — Все впятером в той крошечной квартире. Спали на полу, делили еду, строили планы на будущее. Думали, что наконец-то найдём покой.       Сонхун помнил. Первые месяцы в Японии были тяжёлыми — языковой барьер, проблемы с документами, постоянная нехватка денег. Но тогда казалось, что они справятся со всем, потому что они вместе.       — А потом ты и Джеюн начали… — Джей махнул рукой, не находя подходящих слов. — Боже, как же больно было на это смотреть. Ваши украдкой переплетённые пальцы, когда вы думали, что никто не видит. Джеюн, краснеющий от твоих комплиментов. Ты, приносящий ему кофе по утрам.       Сонхун вспомнил те первые недели, когда они только начали понимать, что между ними может быть что-то большее, чем дружба. Тогда каждое прикосновение было открытием, каждый взгляд — откровением.       — А по ночам… — Джей сжал банку в руках так сильно, что алюминий заскрипел. — По ночам я слышал, как вы… Слышал стоны, скрип кровати…       — Мы пытались быть тише…       — Да не в этом дело! — Джей встал так резко, что бутылка саке покотилась по столу и разбилась, расплёскивая остатки содержимого по полу. — Дело не в том, что вы мешали спать. Дело в том, что я лежал в двух метрах от счастья, которого никогда не получу.       Он начал ходить по комнате, словно не мог усидеть на месте.       — Каждое утро я просыпался и видел, как вы завтракаете вместе. Джеюн готовил, а ты читал ему новости или рассказывал о планах на день. Такие… домашние. Естественные. Словно всегда были вместе.       Сонхун действительно помнил те утра. Простые и тёплые, полные надежды на то, что худшее позади. Тогда им казалось, что они строят новую жизнь на обломках старой.       — А я сидел за тем же столом и делал вид, что читаю или проверяю телефон. А на самом деле наблюдал за тобой и думал: «Вот он, мой идеал счастья. В двух шагах от меня. И недостижимый, как звёзды.»       Джей остановился у окна и прислонился лбом к стеклу.       — Я ушёл, потому что больше не мог выносить вашу близость. Физически не мог. Просыпался с мыслями о тебе, засыпал с мыслями о тебе. Каждый день был пыткой.       Джей вернулся к кровати, но на этот раз не сел, а встал на колени и начал собирать осколки разбившейся бутылки. Движения были резкими, нервными.       — Осторожно, — сказал Сонхун, поднимаясь со стула. — Порежешься.       — Плевать, — буркнул Джей, но когда один из осколков действительно царапнул ему ладонь, он зашипел от боли.       Сонхун быстро подошёл к нему, присел рядом и взял его руку, рассматривая порез.       — Надо промыть.       — Отстань, — попытался высвободиться Джей, но Сонхун не отпускал.       — Сиди спокойно. Где у тебя аптечка?       — В ванной, на полке.       Сонхун отпустил его руку и пошёл за бинтом и антисептиком. Ванная комната была ещё меньше основной — крошечная раковина, душевая кабинка, унитаз. На полке действительно стояла простая аптечка.       Когда он вернулся, Джей всё ещё сидел на полу, разглядывая порез на ладони. Крови было немного, но рана выглядела болезненной.       — Дай сюда, — Сонхун снова взял его руку и аккуратно промыл царапину антисептиком.       Джей поморщился, но не отдёрнул руку.       — Знаешь, — сказал он тихо, глядя, как Сонхун заклеивает порез пластырем, — иногда мне кажется, что я притягиваю боль. Физическую и эмоциональную.       — Ерунда.       — Да нет, правда. Всю жизнь получаю по морде — в прямом и переносном смысле. От отца, от одноклассников, от обстоятельств. Даже от тебя получил.       Сонхун замер, держа руку Джея в своих.       — Прости, — сказал он. — За ту пощёчину. Я не хотел…       — Не за неё, — Джей покачал головой. — Хотя за неё тоже. Но я говорю о другом.       Он освободил руку и отодвинулся, прислоняясь спиной к кровати.       — Помнишь Бучон?       Сонхун напрягся. Он действительно помнил тот дом — полуразрушенный, с выбитыми окнами и мигающей на последнем издыхании лампочке на первом этаже. Они укрывались там, когда в попытках хоть немного восстановить силы, когда потеряли компас и возможность двигаться дальше.       — Помню, — осторожно сказал он.       — А ссору? Когда ты… — Джей сглотнул, словно слова застревали в горле. — Когда ты сказал про мою мать.       О, чёрт.       Сонхун действительно помнил. Они сидели в полутёмной комнате, нервы были на пределе от постоянного стресса и страха. Джей что-то говорил о том, что все семьи разрушены, что апокалипсис только ускорил то, что и так должно было случиться.       А потом разговор перешёл на их родителей. Джей упомянул, что его отец и мачеха, скорее всего, мертвы, и в его голосе не было ни капли сожаления. Наоборот — какое-то болезненное облегчение.       Сонхун тогда не выдержал. Он был измотан, напуган, зол на весь мир. И слова вырвались сами собой, прежде чем он успел их обдумать.       — Джей…       — «А что говорить про твою мать? Что она променяла твоего батю-алкаша на счастливую жизнь? Когда выберешься, не забудь передать привет его новой пассии. И напомни ему о своём существовании, если ему не похуй,» — процитировал Джей точно, слово в слово.       Сонхун закрыл глаза. Те слова жгли его изнутри каждый раз, когда он о них вспоминал. Он не знал, что его так понесёт. Не знал, что выплеснет самые болезненные воспоминания Джея ему в лицо.       — Я был неправ, — сказал он. — Извини. Я не должен был…       — Знаешь, что самое паршивое? — перебил его Джей. — Ты был прав. Мама действительно променяла нас на счастливую жизнь. А отец действительно предпочёл новую жену своему сыну. И мне действительно было всё равно, живы они или мертвы.       Он говорил ровным голосом, но Сонхун видел, как дрожат его руки.       — Но услышать это от тебя… — Джей покачал головой. — От человека, которого я любил. Это было как удар ножом в самое больное место.       Сонхун вспомнил, что произошло дальше. Джей побледнел и выдернул пистолет из-за пояса.       — А потом ты чуть не выстрелил в меня, — тихо сказал Сонхун.       — Чуть не выстрелил? — Джей усмехнулся. — Я целился тебе в голову. Палец уже лежал на спусковом крючке. Ещё секунда, и ты был бы мёртв.       Сонхун помнил тот момент с пугающей ясностью. Чёрное дуло пистолета, направленное на него. Лицо Джея — белое от ярости, глаза полные боли и ненависти. И понимание того, что смерть находится в сантиметрах от него.       — Почему не выстрелил?       — Ёнджун, — просто ответил Джей. — Если бы не он… Я тогда возненавидел его за это, — продолжал Джей, глядя в пол. — Думал, что он лишил меня возможности отомстить. А на самом деле он спас нас обоих — тебя от смерти, а меня от превращения в убийцу.       Джей поднял голову и посмотрел Сонхуну в глаза.       — Я никогда не просил у тебя прощения за тот день. За все те слова, которые мы наговорили друг другу во время апокалипсиса. За драки, за то, что постоянно подрывал твой авторитет в группе.       Они сидели рядом, и постепенно напряжение начало спадать. Не исчезло полностью — слишком много было сказано, слишком много открыто. Но стало чуть легче дышать.       — Что теперь? — спросил Джей. — Мы выложили друг другу все свои грехи, покаялись в прошлых ошибках. Что дальше?       — Не знаю, — честно ответил Сонхун. — Но я знаю, что не хочу тебя терять. Ни как друга, ни как… просто как человека, который прошёл со мной через ад и остался жив.       Джей смотрел на свою забинтованную руку, словно только сейчас осознал, что произошло. Медленно поднял взгляд на Сонхуна, и в его глазах мелькнуло что-то болезненное.       — Не делай так больше, — сказал он тихо.       — Что? — не понял Сонхун.       — Вот это всё, — Джей кивнул на пластырь. — Не заботься обо мне так… нежно. Не приноси пиво, не пытайся разобраться в моих загонах. Пусть всё это достанется Джеюну. Только ему.       Сонхун нахмурился.       — Но я ведь… я ведь просто…       — Для тебя это «просто», — тяжело выдохнул Джей, — а я буду думать, что ты даёшь мне надежду. Даже если ты просто одолжил кофту на время, потому что я дрожал от холода. Даже если ты коснулся моей руки, чтобы помочь.       Джей медленно поднялся, отворачиваясь от Сонхуна. За окном начинало темнеть, и знакомая тревога уже скребла когтями по рёбрам — скоро ночь, время кошмаров и звуков, которые могли оказаться как эхом памяти, так и реальной угрозой.       — Если мы останемся друзьями, — продолжил Джей, не оборачиваясь, — ты будешь чувствовать себя неловко каждый раз, когда увидишь меня. Будешь знать, что я… что я чувствую к тебе то, чего ты дать не можешь, — он сжал здоровую руку в кулак. — Это замкнутый круг, Сонхун. Мы оба будем мучиться.       Сонхун смотрел на его напряжённую спину, и что-то сжималось в груди от осознания правды в этих словах. Действительно, как можно дружить, когда один знает о чувствах другого? Каждый жест становится двусмысленным, каждая улыбка — потенциальным источником боли.       — Но я не хочу, чтобы ты отдалялся ещё больше, — сказал он тихо. — Мы и так уже почти потеряли связь. Если ты совсем исчезнешь…       — Ты рождённый раньше тупости? — резко обернулся Джей, и в его голосе звучала злость, которую он пытался сдерживать весь вечер. — Совсем не понимаешь, что я говорю?       Его лицо исказилось от раздражения, кулаки сжались.       — Я объясняю тебе на пальцах, почему мы не можем быть друзьями, а ты всё равно тянешь эту песню про то, что не хочешь меня потерять. Если ещё раз начнёшь нести этот бред про дружбу и заботу, я тебе въебу. Честное слово.       Сонхун почувствовал, как внутри поднимается собственное раздражение. Неужели Джей не понимает, что он тоже страдает от этой ситуации? Что ему тоже больно терять человека, с которым прошёл через столько испытаний?       — А что мне делать? — повысил он голос, впервые за весь вечер позволяя эмоциям выплеснуться наружу. — Просто забыть о тебе? Делать вид, что ты не существуешь?       — Именно это и делай!       — Я не могу! — крикнул Сонхун, вскакивая со стула. — Я не хочу терять ещё и тебя! Понимаешь?       В комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Джей стоял у окна, а Сонхун — посреди комнаты, и между ними было всего несколько метров, но казалось, что их разделяет пропасть.       — Я разберусь со всем сам, — сказал Джей наконец, и голос его стал холодным, отстранённым. — Как всегда разбирался. Не нужна мне твоя помощь.       — Один уже пытался во всём разобраться сам! — выкрикнул Сонхун, и слова прозвучали как пощёчина.       Джей замер, словно получив удар. Лицо его побледнело, и Сонхун понял, что зашёл слишком далеко. Но остановиться уже не мог.       — Тоже говорил, что разберётся сам, — продолжал он, и голос дрожал от эмоций. — Тоже отдалялся, замыкался в себе. А потом взял и перерезал себе вены в ванной.       Джей медленно повернулся, и выражение его лица было таким, словно Сонхун ударил его ножом в самое сердце.       — Не смей, — прошептал он. — Не смей его сюда приплетать.       — А почему нет? — Сонхун шагнул ближе, и в его голосе звучали отчаяние и ярость. — Почему нет, если ты делаешь то же самое? Отдаляешься, замыкаешься, говоришь, что разберёшься сам!       — Это совсем другое…       — Ничем не отличается! — перебил его Сонхун. — Рики тоже думал, что его проблемы касаются только его. Тоже не хотел никого обременять своими переживаниями.       Джей отшатнулся, словно Сонхун физически его ударил.       — Ты… — начал он, но не смог закончить фразу.       В его глазах мелькнул страх — не тот поверхностный испуг, который возникает от резкого звука или неожиданного движения, а глубинный, экзистенциальный ужас от осознания собственной уязвимости.       — Я не Рики, — сказал он тихо, но в голосе слышалась неуверенность. — Я не… я бы никогда…       — А откуда мне знать? Откуда мне знать, что однажды я не найду и тебя мёртвым? — Сонхун почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Мы могли его спасти, — сказал Сонхун, и голос его дрожал. — Если бы знали, что он… если бы не оставили одного…       — Остановись, — попросил Джей, и в его голосе слышалась мольба. — Не надо.       Но Сонхун не мог остановиться. Слова лились из него, как кровь из вскрытой раны — болезненно, но неостановимо.       — Ты знаешь, что он говорил мне? — продолжал он. — «Я не хотел вас напрягать».       Джей присел на кровать, словно ноги больше не держали его, и закрыл лицо руками.       — Сонхун, прекрати…       — А мы даже не заметили, что он перестал есть. Не заметили, что он больше не смеётся над нашими шутками. Не заметили, как он медленно умирает рядом с нами.       Сонхун подошёл к Джею и опустился на колени перед ним, заставляя посмотреть в глаза.       — И теперь ты говоришь то же самое, что говорил он. «Разберусь сам», «не ваша проблема», «не хочу никого обременять». А что, если и ты…       — Я не покончу с собой, — сказал Джей твёрдо, убирая руки от лица. — Я не настолько слаб.       В комнате воцарилась тишина. За окном послышался звук сирены — машина скорой помощи или пожарная служба мчалась кому-то на помощь. В Кобе жизнь продолжалась, люди рождались и умирали естественной смертью, влюблялись, строили планы на будущее. А они, трое выживших в апокалипсисе, пытались научиться жить в мире, который казался им слишком спокойным после пережитого ада.       — Хорошо, — сказал Сонхун наконец, и голос его звучал устало. — Ты прав.       Джей поднял голову, словно не ожидая услышать эти слова.       — В чём прав?       — Мы не сможем быть друзьями, — Сонхун отошёл к столу и начал складывать в пакет пустые банки. — Я понял. Наконец-то дошло до меня.       — Сонхун…       — Нет, всё в порядке, — он не оборачивался, продолжая собирать вещи. — Я не смогу общаться с тобой, зная о твоих чувствах, и не чувствовать себя виноватым в том, что не могу их разделить. А ты не сможешь быть рядом со мной, не мучаясь от того, что я с кем-то другим.       Джей молчал, и это молчание было громче любых слов.       — Поэтому я больше не буду приходить к тебе, — продолжал Сонхун, складывая банки с пивом. — Не буду писать сообщения, звонить, предлагать встретиться.       Он наконец повернулся к Джею, и в его глазах было спокойное решение.       — Но взамен я требую от тебя одного.       — Чего?       — Не смей исчезать из моей жизни окончательно.       Джей нахмурился.       — Не понимаю…       — Я буду звонить тебе. Не часто — только тогда, когда действительно понадобится твоя помощь. Или когда мне будет нужно знать, что ты жив, — Сонхун шагнул ближе, и в его голосе зазвучала сталь. — И ты будешь отвечать на эти звонки. Обязательно отвечать.       — Сонхун…       — Это не обсуждается, — он смотрел на Джея неотрывно. — Ты можешь отказаться от моей дружбы, можешь требовать, чтобы я держался от тебя подальше. Но право знать, что ты в порядке, ты у меня отнять не можешь.       Джей долго молчал, переваривая услышанное.       — А если я не отвечу?       — Я приеду сюда и выломаю дверь, — в голосе Сонхуна не было ни капли шутки. — И плевать мне будет на твои чувства, на мою неловкость и на все наши договорённости.       Джей смотрел на него с удивлением, словно видел впервые. Этот жёсткий, непреклонный Сонхун был совсем не похож на того мягкого и заботливого парня, каким он его помнил.       — Понятно, — сказал он наконец. — Я буду отвечать.       — Хорошо.       Сонхун снова повернулся к столу, но Джей остановил его:       — У меня тоже есть условие.       — Какое?       — Не рассказывай Джеюну, — Джей говорил тихо, но твёрдо. — Ни о моих чувствах к тебе, ни о том, почему я ушёл. Ничего.       Сонхун задумался. С одной стороны, скрывать что-то от Джеюна было неправильно — они давно договорились быть честными друг с другом. С другой стороны, рассказать эту историю значило причинить боль не только Джею, но и Джеюну.       — Хорошо, — согласился Сонхун и протянул руку, ожидая рукопожатия. — Это не дружба и не попытка её восстановить. Это… договор о взаимной страховке. Мы оба знаем, что значит потерять человека из-за собственной гордости и нежелания просить о помощи.       Джей несколько секунд смотрел на протянутую руку, потом медленно пожал её.       — Договор о взаимной страховке, — повторил он. — Звучит как что-то из фильма про мафию.       — Может быть, — Сонхун отпустил его руку. — Но это единственный способ, как мы можем остаться в жизни друг друга, не причиняя боль.       Они снова замолчали. За окном окончательно стемнело, и уличные фонари начали отбрасывать жёлтые пятна света на мокрый асфальт. В соседних квартирах слышались звуки вечерней жизни — телевизор, разговоры, стук посуды. Обычная, мирная жизнь, о которой они когда-то мечтали, но которая теперь казалась недостижимой.       Сонхун закончил складывать мусор в пакет, направился к двери и уже собирался выйти, когда услышал тихий голос:       — Подожди.       Он обернулся.       — Можно… — Джей замялся, словно прося разрешения на что-то запретное. — Можно мне тебя обнять? Только один раз. На прощание.       Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он знал, что это будет больно — и ему, и Джею. Знал, что объятие только усилит страдания Джея и добавит вины ему самому. Но отказать он не мог.       — Это будет больно, — предупредил он. — Для нас обоих.       — Знаю.       — Но согласишься?       — Да.       Джей медленно поднялся с кровати и подошёл к нему. Двигался он осторожно, словно боялся, что Сонхун передумает и убежит. Остановился в полуметре от него, изучая его лицо.       Сонхун не отстранился, когда Джей обнял его. Почувствовал, как тёплые руки осторожно легли ему на спину, как Джей прижался к нему всем телом, словно пытался запомнить каждое прикосновение.       Объятие действительно было болезненным. Не физически, а эмоционально, как открытая рана, в которую сыпали соль. Сонхун чувствовал, как напряжены мышцы Джея, как неровно он дышит, как дрожат его руки. И понимал, что сейчас, в эти несколько секунд, Джей позволяет себе то, в чём отказывал четыре года.       — Прости, — прошептал Джей ему в плечо. — Прости, что влюбился. Прости, что не смог этого скрыть. Прости, что всё так сложно.       Сонхун осторожно положил руки ему на спину, отвечая на объятие.       — Не за что просить прощения, — сказал он тихо. — Ты ни в чём не виноват.       Они стояли так ещё несколько секунд, и Сонхун чувствовал, как внутри у него что-то рвётся на части. Не романтические чувства — он действительно не испытывал к Джею ничего, кроме дружбы. Но потеря самой этой дружбы причиняла боль, которую он не ожидал.       Наконец он отступил, и между ними снова появилась дистанция.       — Увидимся, — сказал Сонхун, направляясь к двери.       — Надеюсь, что нет, — ответил Джей, и в его голосе не было злости — только усталость. — То есть надеюсь, что нам не понадобится помощь друг друга.       Сонхун понимающе кивнул. Действительно, лучшим исходом было бы, если их договор о взаимной страховке так никогда и не пригодится.       — Хун… — позвал его Джей, когда Сонхун уже положил руку на ручку двери.       — Да?       — Джеюн хороший человек, он любит тебя. Хорошо заботься о нём, он идеально подходит тебе.       Сонхун не знал, что ответить. Действительно, Джеюн был именно тем человеком, которого он всегда искал, не осознавая этого. Спокойный, понимающий, способный поддержать в трудную минуту и разделить радость в хорошие дни. Человек, с которым можно было молчать, не чувствуя неловкости, и говорить часами, не уставая от общения.       Сонхун вышел из квартиры и медленно спустился по лестнице. В подъезде всё так же звучала чужая жизнь — японская речь, телевизор, смех детей. Обычные звуки обычного вечера в обычном доме, где люди не думают о зомби, выживании и потерянной дружбе.       На улице Сонхун остановился и глубоко вдохнул прохладный воздух. В груди всё ещё ныло от боли, но одновременно он чувствовал странное облегчение. Наконец-то всё было сказано. Наконец-то они оба знали, где стоят и что их ждёт дальше.       Теперь оставалось только научиться жить с этим знанием.       Дорога домой заняла полчаса пешком через центр. Сонхун шёл медленно, не торопясь, пытаясь привести в порядок мысли и эмоции. Ему предстояло встретиться с Джеюном, и он не хотел, чтобы тот заметил его расстроенное состояние.       По дороге Сонхун старался думать о чём угодно, только не о том, что произошло в квартире Джея. О работе, о предстоящих выходных, о том, что нужно купить продукты на завтра. Но мысли упорно возвращались к последним минутам их разговора, к тому объятию, которое стало прощанием с четырёхлетней дружбой.       Он свернул в знакомый переулок, где располагался их дом, и только подойдя к подъезду внезапно осознал, что забыл кое-что важное. Очень важное. Он не предупредил Джеюна, что не придёт его встречать с работы.       Сердце пропустило удар. Сонхун судорожно достал телефон из кармана и посмотрел на время — половина десятого вечера. Джеюн заканчивал работу в семь, и наверняка уже дошёл до дома сам. Наверняка удивился, что Сонхуна нет на привычном месте у входа. Может быть, даже волновался.       Мысль о том, что Джеюн мог волноваться, заставила Сонхуна ускорить шаг. Эта привычка появилась две недели назад, потому что Сонхун просто не мог больше отпускать Джеюна одного — ни на работу, ни с работы, ни в магазин за углом. Страх потерять его стал настолько всепоглощающим, что Сонхун начал перестраивать собственный график, чтобы максимально сократить время, которое они проводили порознь.       Руки тряслись, когда он набирал код. В голове роились мысли о том, что могло подумать Джеюн, не найдя его на обычном месте. Наверное, сначала удивился, потом забеспокоился.       Дверь квартиры была не заперта — Джеюн всегда оставлял её открытой, когда ждал Сонхуна. Им обоим стало страшно оставаться в закрытых пространствах одним, и открытая дверь создавала иллюзию того, что помощь всегда рядом.       Сонхун осторожно толкнул дверь и шагнул в прихожую. В квартире горел свет, из гостиной доносился тихий звук телевизора. Всё выглядело обычно и спокойно, но Сонхун чувствовал, как внутри всё сжимается от предчувствия.       — Джейк? — позвал он, снимая ботинки.       — Я здесь, — отозвался знакомый голос из глубины квартиры.       Сонхун прошёл в гостиную и увидел Джеюна, сидящего на диване с Тэо на руках. Он выглядел спокойным, даже расслабленным — на нём были домашние штаны и старая футболка, волосы были слегка растрёпаны, как всегда бывало, когда он нервничал и теребил их руками.       — Привет, — сказал Сонхун, стараясь говорить как можно более естественно. — Как дела?       Джеюн поднял голову и улыбнулся, но Сонхун заметил, что улыбка была немного натянутой.       — Всё хорошо. А у тебя? — Джеюн посадил котёнка на диван и повернулся к нему всем телом. — Ты меня напугал.       Слово «напугал» ударило Сонхуна как молния. Он замер на пороге гостиной, чувствуя, как внутри всё холодеет.       — Напугал? — переспросил он, и голос прозвучал хрипло. — Как… как напугал?       Джеюн рассмеялся — тихо и с лёгкой ноткой смущения.       — Ну, не пришёл меня встречать, как обычно. А я уже привык.       Каждое слово резало Сонхуна как нож. Джеюн говорил спокойно, почти беззаботно, явно не придавая случившемуся особого значения. Для него это была просто небольшая нестыковка в планах, незначительное изменение привычного распорядка.       Но Сонхун знал правду. Знал, что значит «напугал» в их новой реальности. Знал, какие мысли проносятся в голове, когда человек, которого ты любишь, внезапно исчезает без предупреждения.       — Джейк… — начал он, подходя ближе, — я…       Сонхун присел рядом и уткнулся носом в шею Джеюна, вдыхая знакомый запах его кожи. После разговора с Джеем эта близость казалась особенно ценной. Не потому, что он сомневался в своих чувствах к Джеюну, а потому, что острее ощущал, как много значит для него этот человек.       Джеюн мягко обнял его в ответ, но через несколько секунд осторожно отстранился, всматриваясь в его лицо.       — Ты пил? — спросил он без упрёка, скорее с любопытством.       Сонхун кивнул, не отводя взгляда. Лгать Джеюну было невозможно — тот всегда чувствовал неискренность, даже в мелочах.       — Да. Был у Джея.       — У Джея? — Джеюн приподнял брови, и в его голосе появились нотки удивления и лёгкой иронии. — Вы теперь прямо лучшие друзья.       Он говорил это с улыбкой, явно воспринимая ситуацию как нечто забавное. Для Джеюна примирение Сонхуна с Джеем было, вероятно, одним из немногих положительных последствий того кошмара, через который они все прошли. Он не знал о чувствах Джея. Не знал о том, что дружбы больше нет.       Сонхун почувствовал, как внутри него снова поднимается та же тяжесть, которая накрыла его в квартире Джея. Воспоминания о признании, об объятии, о словах прощания нахлынули с новой силой. Он помнил каждое слово Джея, каждое прикосновение, каждую интонацию. Помнил, как дрожали руки Джея, когда тот обнимал его. Помнил его шёпот: «Прости, что влюбился.»       Как можно было объяснить Джеюну, что между ним и Джеем теперь пропасть? Что четыре года дружбы, которые начались в самые тёмные дни их жизни, закончились сегодня вечером? Что человек, который спас им всем жизни не один раз, теперь вычеркнул себя из их общего круга ради того, чтобы не причинять боль?       Сонхун медленно кивнул, не зная, как ответить на шутку Джеюна. Слова застревали в горле, и он чувствовал, как тяжесть вечера давит на плечи всё сильнее.       — Да, что-то вроде того, — пробормотал он, понимая, как фальшиво это прозвучало.       Джеюн внимательно посмотрел на него, и улыбка постепенно сошла с его лица. Он всегда умел читать Сонхуна как открытую книгу, даже когда тот пытался что-то скрыть.       — Что случилось? — спросил Джеюн тихо, положив ладонь ему на щёку. — Ты выглядишь… расстроенным.       Сонхун закрыл глаза, прислоняясь к тёплой руке. Как объяснить то, что произошло сегодня? Как рассказать о признании Джея, не выдав его секрет? Как сказать, что их маленький круг, который помогал им всем выживать, теперь стал ещё меньше?       — Сонхун? — Джеюн мягко встряхнул его за плечо. — Поговори со мной.       — Всё хорошо, — соврал Сонхун, не желая напрягать любимого, — просто устал.       Джеюн молчал несколько секунд, изучая его лицо, а потом мягко улыбнулся.       — Ладно, — сказал он, явно решив не давить. — Ты голодный? Я приготовил рис с овощами, можем поужинать.       Только сейчас Сонхун понял, что действительно голоден. После разговора с Джеем аппетит полностью пропал, но теперь, в тепле и безопасности их дома, организм начал требовать еду.       — А ты уже ужинал? — спросил он, поднимаясь с дивана.       — Нет, ждал тебя, — просто ответил Джеюн, и эти слова ударили Сонхуна с неожиданной силой.       Эти простые слова ударили Сонхуна с неожиданной силой. «Ждал тебя.» Не поел, потому что привык ужинать вместе. Не лёг спать, потому что знал, что Сонхун должен вернуться. Оставил дверь открытой, чтобы тот мог войти без стука.       В голове снова всплыли слова Джея: «Джеюн хороший человек, он любит тебя. Хорошо заботься о нём, он идеально подходит тебе.»       Да, Джеюн действительно любил его. Это было заметно в каждом жесте, в каждом слове, в каждом взгляде. Не навязчиво, не требовательно — просто как данность, как естественная часть его жизни. Он любил так, как дышал: постоянно, незаметно для себя, но жизненно необходимо.       Сонхун остановился посреди гостиной, глядя на то, как Джеюн идёт на кухню, неся котёнка на руках. Высокая стройная фигура в мягком домашнем свете, растрёпанные волосы, босые ноги на холодном полу. Самый обычный вечер в самой обычной квартире, но почему-то именно сейчас Сонхун особенно остро ощущал, как много значит для него этот человек.       Джеюн обернулся и поймал его взгляд.       — Что случилось? — спросил он с лёгкой улыбкой.       Сонхун подошёл к нему, не отвечая на вопрос, и обнял за талию. Джеюн удивлённо охнул, но не отстранился — осторожно обнял его одной рукой, прижимая к себе.       — Серьёзно, что с тобой сегодня? — пробормотал он, но в голосе не было раздражения — только нежность и лёгкая тревога.       — Ничего, — соврал Сонхун, уткнувшись носом ему в шею. — Просто скучал.       Джеюн тихо рассмеялся.       — Мы расстались утром всего на несколько часов.       — Много.       — Ужасно много, — согласился Джеюн с иронией, но руки его крепче сжались на спине Сонхуна. — Целую вечность.       Они постояли так ещё несколько секунд, и Сонхун чувствовал, как постепенно отступает тяжесть вечера. Рядом с Джеюном всегда становилось легче.       Джеюн отстранился и внимательно посмотрел на него. На лице Сонхуна, видимо, всё ещё читалось что-то, что его беспокоило, потому что Джеюн нахмурился.       — Точно всё хорошо? — спросил он ещё раз.       Сонхун кивнул, стараясь выглядеть убедительно. Он не хотел портить Джеюну вечер своими проблемами. Не хотел, чтобы тот волновался из-за того, что невозможно изменить.       Джеюн ещё несколько секунд изучал его лицо, а потом неожиданно встал на цыпочки и поцеловал в уголок губ — лёгко, почти невесомо.       — Тебе нельзя пить, — сказал он с улыбкой, отстраняясь. — Ты становишься незаконно милым, когда пьян. Я не выдерживаю.       В его голосе была шутка, но Сонхун слышал в ней настоящую нежность. Джеюн и правда думал, что он сейчас мил, а не жалок. Не видел в нём человека, который час назад сломал чьё-то сердце и потерял друга. Просто видел любимого, который пришёл домой после трудного дня и нуждается в заботе.       «Идеально подходит тебе,» — снова прозвучало в памяти, и Сонхун понял, что Джей был прав. Абсолютно прав.       — Я не пьяный, — пробормотал он.       — Конечно, не пьяный, — согласился Джеюн, явно не веря ни единому слову. — Просто «слегка выпивший» и поэтому такой обнимательный.       Ужин прошёл в привычной тишине — не напряжённой, а уютной. Джеюн рассказывал о работе, о смешном случае с заказчиком, который хотел букет из кактусов для свидания. Сонхун слушал, кивал, изредка смеялся, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение дня. Здесь, в их маленькой кухне, под тёплым светом лампы, с Джеюном рядом, всё казалось проще и яснее.       После ужина они по очереди приняли душ. Сонхун стоял под горячей водой дольше обычного, позволяя ей смыть не только усталость, но и остатки того странного, болезненного вечера. Когда он вышел из ванной, Джеюн уже лежал в постели с книгой в руках. Он был в старой пижаме, волосы всё ещё слегка влажные, лицо расслабленное и спокойное.       Сонхун забрался в кровать и устроился рядом, положив голову на плечо Джеюна. Тот автоматически обнял его одной рукой, продолжая читать.       Сонхун уже почти провалился в дрёму, когда услышал тихий голос Джеюна:       — Хун?       — Мм?       — Если бы… — Джеюн замолчал, подбирая слова. — Если бы наши планы поменялись быстрее, чем мы планировали… Ты был бы этому рад?       Сонхун приоткрыл глаза, не понимая, о чём речь. Планы? Какие планы?       — О чём ты? — пробормотал он сонно.       Джеюн отложил книгу на тумбочку и повернулся к нему. В его глазах было что-то неуловимое — смесь надежды и неуверенности.       — Помнишь, мы говорили несколько месяцев назад… О том, что будет дальше. Что накопим денег, поступим в университет, будем снимать квартиру побольше, заведём собаку…       Память услужливо подбросила воспоминание о том разговоре. Это было где-то в октябре, они лежали так же в постели после долгого дня работы. Он мечтательно рассказывал о их общем будущем. О том, как они поступят в университет в Осаке или Токио, снимут квартиру побольше, заведут собаку, которую оба хотели с детства. И в самом конце, почти шёпотом, добавил: «А ещё, может быть, поженимся.» Тогда это казалось таким далёким, почти нереальным.       Теперь он полностью проснулся, приподнявшись на локте и всматриваясь в лицо Джеюна.       — Что именно ты имеешь в виду? — спросил он осторожно.       Джеюн отвёл взгляд, явно смущаясь.       — Ририко-сан рассказала мне про курсы флористики в Осаке, — сказал он, теребя край одеяла. — После окончания можно получить сертификат и… ну, открыть собственное дело или найти работу получше.       Сонхун молчал, обрабатывая информацию. Осака. Это в трёх часах езды на поезде от Кобе. Джеюн хочет учиться в Осаке.       — Но это дорого, — продолжал Джеюн, всё ещё не встречаясь с ним взглядом. — И я не знаю, стоит ли тратить на это деньги и время.       Первой мыслью Сонхуна было резкое, категоричное «нет». Нет, никуда не поедешь. Нет, ни в какую Осаку. Останешься здесь, рядом со мной, где я могу тебя видеть, знать, что ты в безопасности.       Мысль была такой сильной и инстинктивной, что Сонхун даже физически напрягся. Он представил Джеюна на вокзале с сумкой в руках, представил их квартиру без него, представил вечера в одиночестве, и внутри всё сжалось от паники.       Но следом пришло отвращение к самому себе. Отвращение к этой собственнической, эгоистичной реакции. Он хотел держать Джеюна рядом не потому, что это было лучше для него, а потому что ему самому было страшно остаться одному. Потому что после потери всех родных и близких, Джеюн был единственным человеком, который у него остался. И мысль о том, чтобы отпустить его, даже временно, казалась невыносимой.       Это было эгоистично. Это было неправильно. Джеюн имел право мечтать, учиться, строить карьеру. Он не должен был оставаться в Кобе только потому, что Сонхун боялся одиночества.       — Хун? — тихо позвал Джеюн.       Сонхун понял, что молчал слишком долго. Джеюн лежал рядом, изучая его лицо, и в его глазах медленно угасала надежда.       — Ты думаешь, это плохая идея? — спросил Джеюн, и натянуто улыбнулся. — Ты прав, конечно. Глупо было даже думать об этом.       В его голосе не было обиды, только разочарование в себе. Джеюн всегда так делал — обвинял себя, а не других, когда что-то шло не так.       — Это не глупо, — наконец сказал Сонхун, заставляя себя говорить. — Просто… дай мне подумать.       Джеюн кивнул, но Сонхун видел, что он уже принял молчание за отказ. Он отвернулся, потянувшись за книгой.       — Конечно, — сказал он с фальшивой лёгкостью. — Не торопись. Я правда не уверен, что это хорошая идея. Я имею в виду… кто я такой, чтобы учиться флористике? — он неловко рассмеялся.       Последние слова ударили Сонхуна как пощёчина. Недостоин. Джеюн действительно так думал. Думал, что кореец-беженец не имеет права мечтать о профессиональном росте в чужой стране.       Сонхун лежал неподвижно, чувствуя, как внутри него борются противоречивые эмоции. Нужно было что-то сказать, объяснить, что его молчание не означало отказ. Что он просто… боялся. Боялся остаться один в этой чужой стране, где каждый звук ночью заставлял его вздрагивать и вслушиваться в тишину. Где каждый кошмар возвращал его в тот ад, из которого они бежали год назад.       Он думал о том, как объяснить Джеюну эту панику, не звуча при этом как эгоистичный ребёнок. Как рассказать о том, что после смерти Рики мир стал казаться ещё более хрупким и непредсказуемым?       Но прежде чем он успел подобрать слова, Джеюн тихо рассмеялся — коротко и горько.       — Не переживай, — сказал он, всё ещё не поворачиваясь к Сонхуну. — Я никуда не поеду. Это была глупая мысль. Мне и здесь хорошо.       В его голосе не было обиды, только усталая покорность. Джеюн всегда так делал — убеждал себя, что не заслуживает того, чего хотел. Что должен быть благодарен за то, что есть, и не просить большего.       Сонхун закрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Джеюн отказывался от своей мечты ради него, даже не дав ему шанса объяснить свои страхи. Принял его молчание за вердикт и смирился с ним, как всегда смирялся с тем, что считал неизбежным.       Несколько минут они лежали в тишине. Джеюн сделал вид, что читает, но страницы не шелестели, а его дыхание было слишком ровным — таким, какое бывает, когда пытаешься контролировать эмоции. Сонхун слышал это дыхание каждую ночь после кошмаров, когда Джеюн просыпался от его криков и старался успокоить его, не показывая собственного страха.       В квартире было тихо, если не считать слабого шума с улицы и тиканья часов на кухне. Обычно эта тишина их успокаивала — она означала безопасность. Но сейчас она казалась тяжёлой, наполненной недосказанностью.       Сонхун медленно повернулся на бок и обнял Джеюна сзади, прижавшись лицом к его затылку. Джеюн чуть вздрогнул, но не отстранился.       — Ты обиделся? — тихо спросил Сонхун, чувствуя, как от тепла чужого тела постепенно отпускает напряжение.       Джеюн покачал головой, не оборачиваясь.       — Всё в порядке, — сказал он ровным голосом. — Некоторые мечты должны оставаться мечтами. В этом нет ничего плохого.       Его тон был спокойным, почти философским, но Сонхун чувствовал, как напряжены его плечи, как он старается дышать размеренно. Джеюн не обиделся — он разочаровался в себе. В своём праве хотеть чего-то большего, чем та жизнь, которую они построили здесь, в безопасности, но без особых перспектив.       — Джейк, — начал Сонхун, но тот перебил его.       — Правда, всё хорошо, — Джеюн наконец повернулся в его объятиях, и в тусклом свете ночника Сонхун увидел его лицо — не грустное, не обиженное, а просто усталое. — Я понимаю. Мы только начали нормально жить. Зачем что-то менять?       Сонхун смотрел на него, на эти тёмные глаза, которые видели слишком многое для двадцатилетнего парня. На лицо, которое научилось скрывать боль так же хорошо, как когда-то пряталось от заражённых в разрушенном Сеуле. Джеюн привык довольствоваться малым, привык не просить, не требовать, не мечтать слишком громко.       — Джейк, послушай, — попытался ещё раз Сонхун, приподнявшись на локте. — Дело не в том, что я против. Просто…       — Хун, не надо, — Джеюн мягко. — Правда, всё в порядке. Я сам понимаю, что это была глупая идея. Мы только-только наладили жизнь здесь, у нас есть работа, квартира… Зачем всё усложнять?       Он говорил тихо, почти шёпотом, но в его голосе звучала такая окончательность, что Сонхун почувствовал, как внутри всё сжимается от отчаяния. Джеюн уже принял решение за них обоих. Уже похоронил свою мечту, даже не дав ему шанса объяснить.       — Джейк, послушай меня, — Сонхун коснулся его щеки, пытаясь поймать взгляд. — Я не сказал, что не хочу. Я просто… мне нужно время подумать.       — О чём тут думать? — Джеюн всё ещё избегал его глаз, уставившись в потолок. — Если бы ты действительно хотел, ты бы сразу сказал «да, конечно, поезжай». А раз молчишь, значит, не хочешь. И это нормально, Хун. Честно. Я понимаю.       В его голосе не было упрёка, только усталая покорность. Та же интонация, с которой он когда-то говорил «ничего, я не голодный», отдавая младшим последний кусок в импровизированных убежищах. Та же готовность жертвовать собой ради других, не спрашивая, нужна ли эта жертва.       — Это не так, — Сонхун почувствовал, как голос становится громче, и попытался контролировать себя.       Последнее, что нужно было сейчас — это разбудить соседей. Последнее, что нужно было Джеюну — это крики посреди ночи, которые могли вернуть его в те времена, когда любой громкий звук означал смертельную опасность.       — Хун, пожалуйста, — Джеюн наконец посмотрел на Сонхуна, и в его глазах было столько усталости, что Сонхун на мгновение забыл, что хотел сказать. — Не заставляй меня чувствовать себя ещё хуже. Я уже понял.       — Что ты понял? — Сонхун не мог сдержать раздражения. Не на Джеюна, а на ситуацию, на собственную неспособность подобрать правильные слова. — Ты решил за меня, что я думаю, и теперь не даёшь мне объяснить?       Джеюн моргнул, явно не ожидая такой реакции.       — Хорошо, — Джеюн сел в кровати, скрестив руки на груди. — Объясни.       Его тон был ровным, но Сонхун слышал в нём вызов. Редко Джеюн позволял себе быть таким прямым, таким требовательным. Обычно это случалось, когда он чувствовал себя загнанным в угол.       Сонхун тоже сел, отодвинувшись к изножью кровати. Ему нужно было расстояние, чтобы собраться с мыслями. В тусклом свете ночника лицо Джеюна казалось строгим, почти незнакомым.       — Дело не в желании, — начал Сонхун, подбирая слова. — Дело в том, что я идиот со своими идиотскими страхами.       — Какими страхами? — Джеюн нахмурился.       Сонхун глубоко вздохнул. Как объяснить то, что сам не до конца понимал? Как рассказать о панике, которая накрывала его каждый раз, когда он представлял себя одного в этой квартире?       — Я боюсь оставаться один, — сказал он наконец, чувствуя, как щёки горят от стыда. — Боюсь, что если ты уедешь, даже на несколько месяцев, я… не справлюсь.       Джеюн молчал, изучая его лицо. В его глазах было что-то похожее на понимание, но он не спешил с ответом.       — Я знаю, как это звучит, — продолжал Сонхун. — Знаю, что это эгоистично. Но после… — он запнулся, не в силах произнести имя. — После Рики я не могу представить, как буду засыпать один. Как буду просыпаться посреди ночи и не слышать твоего дыхания рядом.       — Я понимаю, — наконец сказал Джеюн. — Правда понимаю. Но, Хун… ты не можешь держать меня рядом из-за страха. Это не… это не здорóво. Ни для тебя, ни для меня.       Сонхун сжал зубы. Он знал это, но знание не делало страх менее реальным.       — Ты думаешь, я не понимаю? — он почти выкрикнул это. — Думаешь, мне нравится быть таким? Чувствовать себя как… как собака, которая не может отойти от хозяина ни на шаг?       — Я не это имел в виду…       — А что тогда? Что я должен просто взять и перестать бояться? Щёлкнуть пальцами и стать нормальным?       Джеюн протягивая к нему руку, вжавшись в изголовье.       — Хун, успокойся…       — Нет! — Сонхун отдёрнулся. — Не успокоюсь. Мне надоело чувствовать себя сумасшедшим. Надоело бояться звуков по ночам, надоело просыпаться в холодном поту, надоело проверять, заперта ли дверь по пять раз за вечер. И больше всего надоело то, что из-за всего этого дерьма в моей голове ты отказываешься от своих мечтаний!       В голосе прорвалось отчаяние, и Сонхун резко замолчал, понимая, что перешёл грань. Джеюн смотрел на него широко открытыми глазами, а в его взгляде читался испуг.       — Извини, — пробормотал Сонхун, опуская голову. — Не хотел кричать.       Джеюн медленно протянул руку и коснулся его плеча.       — Ты не сумасшедший, — тихо сказал Джеюн. — Это нормально. После всего, что мы пережили…       — Но это неправильно, — перебил его Сонхун. — Неправильно держать тебя рядом только потому, что мне страшно. Ты заслуживаешь большего. Заслуживаешь учиться, строить карьеру, жить полноценной жизнью, а не…       — Не что?       — Не играть роль моего психотерапевта, — закончил Сонхун горько. — Не просыпаться каждую ночь от моих криков. Не выглядывать в окно каждый раз, когда я задерживаюсь с работы, потому что боишься, что со мной что-то случилось.       Джеюн резко втянул воздух, и Сонхун понял, что попал в точку. Он действительно так делал — выглядывал в окно, когда Сонхун опаздывал. Встречал его у двери с таким облегчением в глазах, что становилось ясно: он уже успел представить худшее.       — Я не играю никакую роль, — сказал Джеюн твёрдо. — И не смей говорить так, будто я несчастен с тобой.       — А разве нет? — Сонхун встретился с его взглядом. — Разве ты не думаешь иногда, какой была бы твоя жизнь, если бы не нужно было обо мне заботиться?       Вопрос повис в воздухе между ними, тяжёлый и болезненный. Джеюн открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сонхун продолжал:       — Ты мог бы жить в общежитии с другими студентами. Мог бы ходить на вечеринки, заводить новых друзей, встречаться с кем-то нормальным…       — Заткнись, — резко сказал Джеюн, и Сонхун замолчал от неожиданности. Джеюн никогда не говорил ему таких вещей. — Просто заткнись и не говори больше такой чуши.       Он резко встал с кровати и прошёлся по комнате, пробежав рукой по волосам. В его движениях чувствовалось напряжение и едва сдерживаемая злость.       — «Кто-то нормальный»? — он обернулся к Сонхуну, и в его глазах полыхало что-то, чего Сонхун не видел уже очень давно. — Серьёзно? Ты действительно думаешь, что я с тобой только из жалости?       — Я не…       — Нет, очевидно, думаешь, — Джеюн шагнул ближе, и в его голосе звучала боль. — Думаешь, что я какой-то святой мученик, который пожертвовал своим счастьем ради бедного травмированного Сонхуна.       Сонхун хотел возразить, но слова не шли. Где-то глубоко внутри он действительно так думал. Не всегда, не каждый день, но в моменты особенной слабости эта мысль его грызла: что Джеюн остаётся с ним не по любви, а по чувству долга.       — Я люблю тебя, Хун, — Джеюн сел на край кровати и взял его за руки. — Не жалею, не забочусь из чувства долга, не играю роль спасителя. Люблю. Понимаешь разницу?       Сонхун кивнул, но Джеюн продолжал, явно чувствуя его сомнения:       — Да, иногда мне тяжело. Да, иногда я просыпаюсь от твоих кошмаров и не могу потом уснуть до утра. Но знаешь что? Мне было бы намного тяжелее просыпаться где-то в другом месте, не зная, как ты там, один.       В его голосе была такая искренность, что Сонхун почувствовал, как что-то внутри болезненно сжимается. Джеюн всегда умел говорить правду так, что она была одновременно исцеляющей и разрушительной.       — Что касается этих курсов… — Джеюн отпустил его руки, опустив голову. — Я действительно хочу попробовать. Но не потому, что несчастлив здесь. Просто… после всего, что случилось, я понял, что жизнь может закончиться в любой момент. И если у меня есть шанс заниматься тем, что мне нравится, то почему бы не попробовать?       Сонхун слушал, чувствуя одновременно гордость и ужас. Гордость за то, что Джеюн снова начал мечтать, снова хотел чего-то для себя. И ужас от мысли, что эти мечты могут увести его далеко.       — Но я понимаю твои страхи, — добавил Джеюн тише. — Понимаю, потому что у меня такие же. Думаешь, мне не страшно представить, что я буду в чужом городе, а ты здесь один? Что если у тебя будет приступ паники, а меня рядом не окажется?       Сонхун поднял на него глаза, удивлённый. Он никогда не думал об этом с такой стороны. Не думал, что Джеюн тоже может бояться оставить его одного.       — Но может быть, — продолжал Джеюн, — нам пора перестать жить только страхами? Может быть, пора попытаться поверить, что мы оба сильнее, чем думаем?       В комнате снова стало тихо. За окном слышался редкий шум машин, где-то далеко гудел поезд. Обычные звуки большого города.       Сонхун смотрел на Джеюна — на его профиль, освещённый мягким светом уличного фонаря, на руки, которые слегка дрожали от напряжения, на губы, сжатые в тонкую линию. Джеюн ждал ответа, ждал решения, но Сонхун чувствовал, что внутри у него царит полный хаос.       — Я не хочу так жить, — продолжал Джеюн. — И не хочу, чтобы ты жил так.       — А как я должен жить? — выдохнул Сонхун. — Как мне перестать бояться?       — Не знаю, — честно ответил Джеюн. — Но точно знаю, что держать меня в клетке — не выход.       Слово «клетка» ударило больно. Сонхун отшатнулся, как от пощёчины.       — Я не держу тебя в клетке, — пробормотал он.       — Нет? — Джеюн приподнял бровь.       — Я не хочу быть для тебя клеткой. Но не знаю, как быть другим.       Джеюн вздохнул и откинулся на подушки.       — Тогда что? — устало спросил он. — Так и будем сидеть в этой квартире и бояться жить?       — Не знаю, — признался Сонхун, и в его голосе была безнадёжность.       Они лежали рядом, но между ними словно выросла стена. Каждый понимал другого, но никто не знал, как решить проблему. Джеюн хотел двигаться вперёд, а Сонхун — просто выжить. И эти желания казались несовместимыми.       — Слушай, — тихо сказал Джеюн через несколько минут. — Забудем об этом, хорошо? Я правда передумал насчёт курсов.       — Джейк…       — Нет, правда, — Джеюн повернулся к нему спиной. — Это была глупая идея с самого начала. Мне и здесь хорошо.       Сонхун смотрел на его затылок, на напряжённые плечи, и понимал, что они зашли в тупик. Джеюн снова принёс себя в жертву, снова поставил чьи-то потребности выше собственных. И от этого осознания становилось тошно.       — Почему ты так делаешь? — спросил Сонхун в потолок.       — Что — так?       — Стираешь себя. Отказываешься от того, что хочешь.       Джеюн не ответил сразу. Сонхун слышал, как тот дышит — слишком ровно, слишком контролированно.       — Потому что так проще, — наконец сказал Джеюн. — Потому что если я не буду хотеть ничего, то и разочаровываться не буду.       Сонхун закрыл глаза, чувствуя, как в груди сжимается что-то болезненное. Джеюн научился не мечтать, чтобы не страдать. Точно так же, как когда-то научился прятаться от заражённых — тихо, незаметно, не привлекая внимания.       Сонхун лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как Джеюн пытается дышать ровно рядом с ним. За окном изредка проезжали машины, шуршали шины по мокрому асфальту — видимо, начался дождь. Он не заметил, когда именно. Слишком был поглощён их разговором, этой болезненной попыткой найти выход из тупика, в который они сами себя загнали.       Время тянулось медленно. Сонхун считал секунды по тиканью часов на кухне — звук едва доносился через стену, но в ночной тишине его было слышно отчётливо. Монотонный, успокаивающий ритм, под который когда-то было легко засыпать. Сейчас каждое тиканье отдавалось в голове, напоминая о том, что время идёт, а он так и не нашёл слов, которые всё исправили бы.       Джеюн рядом был неподвижен, но Сонхун знал, что тот не спит. Дыхание было слишком осознанным, слишком контролируемым. Когда Джеюн действительно засыпал, он дышал глубже, иногда негромко посапывал, иногда бормотал что-то неразборчивое. Сейчас он просто лежал и молчал, вероятно, думая о том же, о чём думал Сонхун — о тупике, в который они загнали себя собственными страхами.       Сонхун попытался представить Джеюна в Осаке. В большом городе, полном незнакомых людей, где он будет изучать искусство флористики среди японцев, которые родились здесь, выросли здесь, для которых этот язык был родным. Джеюн с его тихим голосом и осторожными движениями, который всегда извинялся, если случайно задевал кого-то в магазине. Который до сих пор покупал продукты в одном и том же конбини, потому что продавец там давно к ним привык и не морщился, услышав их акцент.       Джеюн всегда стеснялся своего японского. Язык давался ему легко, но он постоянно переживал из-за произношения, из-за того, что иногда путал порядок слов или использовал слишком вежливые формы там, где японцы его возраста говорили проще. «Они сразу понимают, что я не отсюда,» — часто жаловался он, возвращаясь с работы. Хотя на самом деле его японский был практически безупречным.       Как он будет чувствовать себя в группе студентов? Сможет ли подружиться с кем-то? Или будет сидеть в углу, делать заметки и мечтать о том, чтобы поскорее вернуться домой, в Кобе, в их маленькую квартиру, где никто не смотрит на него как на чужака?       Сонхун повернул голову и посмотрел на спину Джеюна. Тот лежал на боку, лицом к стене, и казалось, что он действительно спит. Но лёгкое напряжение в плечах выдавало его. Джеюн притворялся спящим, чтобы не продолжать болезненный разговор.       — Джейк? — тихо позвал Сонхун.       Никакого ответа. Дыхание Джеюна не изменилось, он не шевельнулся. Хорошо притворяется, подумал Сонхун. Но за месяцы совместной жизни он научился различать настоящий сон Джеюна от притворства.       Сонхун снова посмотрел в потолок. Он думал о том, что сказал Джеюн: «Может быть, пора попытаться поверить, что мы оба сильнее, чем думаем?» Красивые слова. Правильные слова. Но как поверить в собственную силу, когда каждый раз, проснувшись от кошмара, первое, что ты делаешь — это проверяешь, дышит ли человек рядом с тобой? Когда каждый неожиданный звук заставляет твоё сердце бешено колотиться, а руки инстинктивно тянутся к месту, где когда-то — ещё в «прошлой жизни» лежал топор или самодельная бита?       После смерти Рики страхи стали ещё сильнее. Раньше Сонхун мог убедить себя, что самое страшное уже позади, что они в безопасности, что апокалипсис остался в Корее. Но когда Рики не стало, стало очевидно, что опасность никуда не ушла. Она просто изменила форму. Теперь она пряталась не в заражённых, а в собственной голове — в воспоминаниях, в чувстве вины, в постоянном ожидании новой потери.       После этого всё изменилось. И наверное, именно поэтому Джеюн заговорил о курсах. Не потому что разлюбил их жизнь здесь, а потому что понял: нельзя откладывать мечты на потом. Потом может не наступить.       Сонхун закрыл глаза и попытался представить себя одного в квартире. Вечером, когда темнеет рано, а звуки с улицы становятся громче и более пугающими. Он будет сидеть на кухне с чашкой чая, пытаясь читать или смотреть что-то по телевизору, но каждый шорох за стеной будет заставлять его вздрагивать. Каждый хлопок двери где-то в доме будет напоминать о том, как хлопали двери в заброшенных зданиях Сеула, когда заражённые пытались выбраться наружу.       А ночью будет ещё хуже. Просыпаясь от кошмаров, он будет тянуться в пустоту, к месту, где должен был лежать Джеюн. И каждый раз осознание того, что он один, будет бить как удар в солнечное сплетение.       Но в то же время он пытался представить Джеюна на курсах. Видеть, как тот работает с цветами — серьёзный, сосредоточенный, с лёгкой улыбкой на лице, которая появляется у него, когда он делает что-то, что ему действительно нравится.       Может быть, флористика действительно была его призванием. Может быть, в этом мире, где так много смерти и разрушений, создание красоты было тем самым способом исцеления, который нужен Джеюну. Способом найти смысл в жизни после всего пережитого.       Сонхун подумал о своём разговоре с Джеем вечером. О том, как тот сказал: «Он идеально подходит тебе,» неумело пряча боль в голосе. Но даже сквозь плохо скрытое разочарование Сонхун слышал в них признание того факта, что Джеюн действительно делает его лучше.       С Джеюном он был спокойнее, сосредоточеннее. Менее склонен к тем вспышкам гнева, которые иногда накрывали его, когда тревога становилась невыносимой. Джеюн умел успокоить его одним прикосновением, одним тихим словом, одним взглядом. Но дело было не только в этом.       Джеюн делал его лучшим человеком. Более внимательным к другим, более готовым помогать, более способным видеть красоту в мелочах. Когда они гуляли по городу, именно Джеюн замечал интересную архитектуру старых зданий, именно он останавливался перед витринами цветочных магазинов, именно он улыбался незнакомым детям на улице. А Сонхун смотрел на мир его глазами и видел то, что иначе прошло бы мимо.       Но что он давал Джеюну взамен? Безопасность? Стабильность? Или просто дополнительную обузу — ещё одного человека, о котором нужно беспокоиться, ещё один источник тревоги в и без того сложной жизни?       Сонхун повернулся на бок, глядя на затылок Джеюна. Его волосы были немного растрёпаны, на затылке торчали в разные стороны. Днём Джеюн всегда тщательно укладывал их, но ночью они жили своей жизнью. Сонхун знал каждую родинку на этой шее, каждую линию, каждый изгиб. Он мог узнать Джеюна в темноте по одному только запаху — лёгкий аромат шампуня, который тот покупал в том же конбини, запах стирального порошка и что-то ещё, неуловимое, но абсолютно знакомое.       — Джейк, — снова позвал он тихо.       Снова никакого ответа. Но Сонхун был уверен, что тот не спит. Просто не хочет продолжать разговор, который причиняет им обоим боль.       Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу всё громче, и этот звук был одновременно успокаивающим и тревожным. В первые месяцы после приезда в Японию любой дождь напоминал Сонхуну о последних днях в Сеуле, когда они прятались в разрушенных зданиях, а вода тарабанила по стеклу, создавая жуткое эхо. Но постепенно он научился различать звуки. Дождь в их квартире звучал по-другому — мирно, безопасно. Это был звук дома.       Сонхун попытался представить себе дом без Джеюна. Не квартиру — дом. Потому что домом это место делал именно Джеюн. Его тихие движения по утрам, когда он готовил завтрак, стараясь не разбудить Сонхуна. Звук страниц, которые он переворачивал, читая перед сном. Даже его дыхание ночью, размеренное и спокойное, создавало ощущение безопасности.       Без всего этого квартира превратилась бы просто в место, где он спит и ест. В убежище, а не в дом.       Но разве справедливо превращать человека в источник собственного комфорта? Разве справедливо нуждаться в ком-то настолько сильно, что его отсутствие причиняет физическую боль?       Сонхун знал ответ. Нет, несправедливо. Любовь должна освобождать, а не ограничивать. Должна помогать расти, а не держать на привязи. И если он действительно любил Джеюна — а он любил так сильно, что иногда это пугало, — то должен был хотеть для него лучшего. Даже если это лучшее означало разлуку.       Мысль была болезненной, но правильной. И чем дольше он об этом думал, тем более ясной она становилась.       Джеюн заслуживал шанса стать тем, кем хотел стать. Заслуживал возможности учиться, развиваться, строить карьеру. Заслуживал жизни, которая была бы больше, чем просто выживание в безопасности. И если Сонхун не мог дать ему это — а он не мог, слишком поглощённый собственными страхами, — то по крайней мере не должен был этому мешать.       «Может быть, пора попытаться поверить, что мы оба сильнее, чем думаем?» — снова всплыли в памяти слова Джеюна. Может быть, действительно пора. Пора перестать быть тем слабым, сломленным мальчишкой, каким он себя чувствовал иногда. Пора попытаться стать мужчиной, которого заслуживал Джеюн — сильным, самостоятельным, способным поддержать, а не только получать поддержку.       Сонхун не знал, получится ли у него. Не знал, сможет ли он справиться со страхами, с ночными кошмарами, с паническими атаками в одиночестве. Но знал другое — он должен попытаться. Ради Джеюна. И ради себя тоже.       Он лежал неподвижно ещё несколько минут, прислушиваясь к дождю и размышляя. Где-то далеко прогудел поезд — последняя электричка. Завтра будет ещё одна, и ещё, и ещё. Каждый день, каждый час поезда уходили в разные концы страны, увозя людей к их мечтам, к новой жизни, к возможностям. А они сидели здесь и боялись воспользоваться хотя бы одним билетом.       Но больше не будут.       — Джейк, — в третий раз позвал Сонхун, и на этот раз его голос был твёрже.       Джеюн шевельнулся, но не обернулся.       — Я не сплю, — тихо признался он.       — Я знаю.       Они помолчали. Дождь за окном немного стих, превратившись из барабанной дроби в мягкий шелест.       — Мне нужно кое-что сказать, — продолжал Сонхун, всё ещё глядя в потолок. — И я хочу, чтобы ты выслушал до конца, не перебивая.       Джеюн медленно повернулся к нему. В тусклом свете ночника его лицо казалось усталым, но внимательным.       — Слушаю, — сказал он просто.       Сонхун глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Это были, возможно, самые важные слова, которые он когда-либо произносил. И они должны были прозвучать правильно.       — Я очень тебя люблю, — начал он, и голос слегка дрогнул от напряжения. — Люблю так сильно, что иногда это пугает меня. Люблю так, что мысль о том, чтобы потерять тебя, кажется мне страшнее смерти.       Джеюн открыл рот, чтобы что-то сказать, но Сонхун покачал головой:       — Дай мне договорить.       Джеюн кивнул и снова замолчал.       — Именно поэтому я и отреагировал так странно на твой рассказ, — продолжал Сонхун. — Не потому что считаю идею плохой. И не потому что не верю в тебя. А потому что испугался. Испугался до усрачки, если честно.       Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       — Но сейчас я понял кое-что важное. То, как я тебя люблю — неправильно. Не сама любовь неправильная, а то, как я её проявляю. Я превращаю тебя в свою безопасность, в свой якорь, в способ не утонуть в собственных страхах. И это несправедливо.       Джеюн хотел возразить — Сонхун видел это по его лицу, — но всё ещё молчал, дав ему закончить.       — Ты не должен быть моим костылём, — сказал Сонхун твёрже. — Не должен отказываться от своих мечтаний из-за моих фобий. Не должен оставаться в Кобе только потому, что я боюсь спать один.       Дождь почти прекратился. В тишине особенно отчётливо было слышно дыхание Джеюна — немного учащённое, взволнованное.       — Если я действительно тебя люблю — а я люблю, — продолжал Сонхун, — то должен хотеть для тебя лучшего. Должен поддерживать твои мечты, а не становиться их препятствием. Должен помочь тебе вырасти, а не держать рядом с собой из страха.       Он повернулся на бок, чтобы видеть лицо Джеюна. Тот смотрел на него широко открытыми глазами, в которых отражался свет уличного фонаря.       — Поэтому решение о том, поедешь ты на эти курсы или нет, должен принимать не я, — сказал Сонхун, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Его должен принимать ты и только ты. Потому что это твоя жизнь, твоя мечта, твоё будущее.       Джеюн моргнул несколько раз, словно не веря услышанному.       — Хун… — начал он, но Сонхун покачал головой.       — Ещё не всё, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни решил, это не изменит моих чувств к тебе. Если поедешь — я буду гордиться тобой. Если останешься — я буду любить тебя. Но выбор должен быть твоим, основанным на том, чего хочешь ты, а не на том, чего боюсь я.       Он замолчал, чувствуя одновременно опустошение и облегчение. Слова, которые так долго крутились в голове, наконец были произнесены. Не все, может быть, и не самым красивым образом, но честно и от всего сердца.       Джеюн лежал неподвижно, глядя на него. По его лицу было трудно понять, что он думает. Удивление, благодарность, сомнение — всё смешалось в его взгляде.       — Я всё сказал, — добавил Сонхун тише. — Теперь можешь отвечать.       Но Джеюн не ответил. Он продолжал смотреть на Сонхуна ещё несколько секунд, потом медленно опустил голову на подушку и закрыл глаза.       — Спасибо, — прошептал он почти неслышно.       — За что?       — За то, что сказал это.       Больше он ничего не добавил. Лежал тихо, дыша глубоко и размеренно, и постепенно его дыхание стало замедляться, становиться более естественным. Может быть, он действительно засыпал. А может быть, просто думал, обрабатывая услышанное.       Сонхун не стал больше ничего говорить. Он сделал то, что должен был сделать — дал Джеюну свободу выбора. Теперь оставалось только ждать.       Он лежал на спине, слушая, как дыхание Джеюна постепенно становится глубже и спокойнее. Кажется, тот действительно засыпал. Хорошо. После такого напряжённого вечера им обоим нужен был отдых.       За окном дождь окончательно прекратился. Изредка проезжали машины, шуршали шинами по мокрому асфальту, но эти звуки были мирными, привычными. Звуками обычной жизни в обычном городе, где люди работали, учились, влюблялись, мечтали, ссорились и мирились. Где можно было позволить себе роскошь думать о будущем, а не только о выживании.       Сонхун думал о том, что завтра всё будет по-другому. Не кардинально — они проснутся в той же квартире, пойдут на ту же работу, вернутся домой и будут ужинать на той же кухне. Но что-то изменится. Между ними больше не будет этого молчаливого соглашения о том, что мечты должны отступать перед страхами. Больше не будет ощущения, что они живут в клетке, пусть даже удобной и безопасной.       Теперь у Джеюна будет выбор. Настоящий выбор, не обременённый чужими страхами и комплексами. И что бы он ни выбрал, это будет его решением.       Мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Пугающей, потому что Джеюн действительно мог выбрать уехать. Освобождающей, потому что впервые за долгое время Сонхун чувствовал, что поступил правильно. Не из страха, не из эгоизма, а из любви. Настоящей любви, которая хочет лучшего для любимого человека, даже если это лучшее причиняет боль тому, кто любит.       Рядом с ним Джеюн дышал глубоко и ровно. На этот раз сон был настоящим — Сонхун слышал это по едва заметному посапыванию, по тому, как расслабились его плечи, по тому, как рука, лежавшая на подушке, обмякла.       «Хорошо, что он спит, » подумал Сонхун. «Завтра будет новый день, новые мысли, новые решения. А пока пусть отдыхает.»       Сонхун закрыл глаза, но сон не шёл. В голове роились мысли — о курсах флористики в Осаке, о том, как Джеюн будет жить там один, о том, как он сам будет справляться с одиночеством. Страшно было, очень страшно. Но в то же время где-то глубоко внутри теплилась надежда. Надежда на то, что они оба сильнее, чем думали. Что любовь, если она настоящая, может преодолеть даже страх разлуки.       Часы на кухне продолжали тикать, отсчитывая секунды новой жизни, в которой у них обоих будет право на мечты.

***

      Утром всё было как всегда. Сонхун проснулся от будильника в семь утра, осторожно выбрался из-под руки Джеюна, лежавшей у него на груди, и пошёл готовить завтрак. Джеюн проснулся через полчаса от запаха кофе и жареных яиц, сел на кровати, потянулся и улыбнулся сонно:       — Доброе утро.       — Доброе, — ответил Сонхун, ставя на стол две чашки. — Поторопись, а то опоздаешь.       Джеюн кивнул и пошёл в душ. Привычно, обыденно, как всегда. Они позавтракали, Джеюн поцеловал Сонхуна на прощание, и они вышли из дома вместе. Сонхун проводил его до цветочного магазина, как делал каждое утро последние две недели, дождался, пока Джеюн зайдёт внутрь и помашет ему из-за стеклянной двери, и пошёл на работу.       День прошёл как обычно. Покупатели, касса, вежливые фразы на ломаном японском. Перерыв на обед, во время которого Сонхун читал новости на телефоне, стараясь не думать о Корее. Ещё несколько часов работы, и вот уже вечер.       Он забрал Джеюна из магазина, как всегда. Тот выходил с небольшим букетом белых хризантем — для дома, объяснил он, — и они шли домой, обсуждая, что приготовить на ужин. Тэо встретил их у двери, мурлыча и путаясь под ногами. Джеюн почесал котёнка за ухом, а Сонхун убрал цветы в вазу.       Ужин, телевизор, несколько часов вместе на диване. Джеюн читал что-то в телефоне, Сонхун смотрел японскую драму, которую не особенно понимал, но звуки помогали не думать лишнего. Потом душ, зубы, постель. Всё как обычно.       И на следующий день было то же самое. И на следующий. И через неделю.       Сонхун начал сомневаться в собственной памяти. Неужели тот разговор ему приснился? Неужели Джеюн никогда не говорил о курсах флористики в Осаке, о том, что хочет учиться, развиваться, делать что-то большее, чем просто продавать готовые букеты? Неужели всё это было лишь плодом его воспаленного воображения?       Дни текли один за другим с мучительной предсказуемостью. Утром будильник, завтрак, проводы до работы, касса, забрать Джеюна, ужин, телевизор, сон. Иногда по выходным они ходили в парк или в торговый центр, но даже эти вылазки были какими-то механическими, лишёнными настоящей радости.       Сонхун замечал это по вечерам, когда они сидели на диване, и он украдкой наблюдал за Джеюном. Тот по-прежнему улыбался, по-прежнему обнимал его перед сном, по-прежнему приносил домой цветы и готовил любимые блюда Сонхуна. Но было в нём что-то… отсутствующее. Словно часть его мыслей находилась где-то далеко.       Особенно это было заметно, когда Джеюн читал. Раньше он полностью погружался в книгу или статью, морщил лоб, когда что-то было непонятно, улыбался смешным моментам, иногда зачитывал вслух интересные отрывки. Теперь же он просто держал телефон или книгу в руках и смотрел куда-то сквозь текст. Взгляд его был направлен в стену, но Сонхун знал, что видит он что-то совсем другое.       — О чём думаешь? — спрашивал иногда Сонхун.       — Ни о чём особенном, — отвечал Джеюн, встряхивался и возвращался к чтению. Но через полчаса всё повторялось снова.       Сонхун хотел спросить прямо, но не решался. А что, если тот разговор действительно был сном? Что, если он сам всё придумал, и теперь видит то, чего нет? Что, если Джеюн просто устал — от работы, от однообразия, от постоянного страха, который они все носили в себе с тех пор, как покинули Корею?       Но на десятый день после того памятного разговора — или сна? — произошло что-то, что заставило Сонхуна усомниться в своих сомнениях.       Он пришёл забирать Джеюна с работы, как обычно, и увидел, что тот стоит у витрины, разговаривая с пожилой японкой. Женщина что-то быстро объясняла, показывая на букеты, Джеюн кивал и отвечал. Японский у него стал лучше — цветочный бизнес требовал более тонкого понимания языка, чем работа посудомойщика.       Сонхун подождал снаружи, не желая мешать. Через несколько минут женщина ушла с большим букетом роз, а Джеюн вышел к нему.       — Что она хотела? — спросил Сонхун, когда они пошли домой.       — Букет на годовщину свадьбы, — ответил Джеюн. — Сорок лет вместе, представляешь? Рассказывала, как они познакомились, как он делал ей предложение в парке сакуры…       В голосе Джеюна была какая-то грустная нежность, которую Сонхун не слышал уже давно.       — Она сказала, что хочет каждый год отмечать эту дату по-особенному, пока они оба живы, — продолжал Джеюн. — Потому что жизнь коротка и непредсказуема, и нужно ценить каждый момент счастья.       Он замолчал, и они шли молча несколько минут.       — А ещё она спросила, не хочу ли я научиться составлять более сложные композиции, — вдруг сказал Джеюн. — Сказала, что у меня хороший вкус, но не хватает техники.       Сердце Сонхуна пропустило удар.       — И что ты ответил?       — Что подумаю, — пожал плечами Джеюн.       Больше он об этом не говорил. Дома они поужинали, посмотрели новости, поиграли с Тэо. Всё как обычно. Но теперь Сонхун точно знал, что тот разговор не был сном. Джеюн помнил о курсах, думал о них, просто не говорил вслух. И эта женщина, сама того не зная, затронула ту же струну, которая звучала в его душе уже две недели.       В ту ночь Сонхун долго не мог заснуть. Джеюн лежал рядом, дышал ровно, но Сонхун чувствовал, что и он не спит. Между ними висело что-то недосказанное, что-то важное, что они оба боялись произнести вслух.       «Может быть, он ждёт от меня какого-то знака,» думал Сонхун. «Может быть, мои слова о том, что выбор за ним, прозвучали не так убедительно, как я думал.»       А может быть, Джеюн просто решил остаться, и теперь пытается смириться с этим решением. Пытается убедить себя, что текущая жизнь его устраивает, что мечты — это роскошь, которую они не могут себе позволить.       Сонхун хотел повернуться к нему, обнять, сказать что-то успокаивающее. Но что именно сказать? «Поезжай на курсы»? Тогда получится, что он давит на него, принимает решение за него. «Оставайся»? Тогда весь тот разговор теряет смысл.       Он остался лежать на спине, глядя в потолок и слушая дыхание Джеюна. Где-то за окном прогудел поздний поезд, и Сонхун вспомнил свои мысли той ночью — о том, что поезда каждый день увозят людей к их мечтам. Интересно, сколько пассажиров сейчас сидит в вагонах, думая о будущем? Сколько из них едет навстречу чему-то новому, а сколько — убегает от старого?       На следующий день всё было опять как обычно. И на следующий. И ещё через три дня. Рутина затягивала, как болото, но теперь Сонхун знал, что под её поверхностью что-то происходит. Джеюн по-прежнему иногда дарил ему цветы — то ромашки, то маленькие розы, то веточки мимозы. По-прежнему готовил его любимый суп и чесал за ухом Тэо. По-прежнему засыпал у него на плече, смотря телевизор.       Но взгляд в стену стал ещё более частым. И ещё более отсутствующим.       Следующая неделя пролетела как один день. Или как одна бесконечная ночь — Сонхун уже не был уверен, что лучше описывает их состояние. Время словно застыло в какой-то странной петле, где каждый день был точной копией предыдущего, отличаясь лишь мелкими деталями вроде погоды или того, что они ели на ужин.       Семь утра, будильник. Сонхун осторожно высвобождался из объятий Джеюна — тот по-прежнему спал беспокойно, даже во сне его лицо было напряжённым, брови слегка сведены, губы поджаты. Иногда он что-то бормотал — отрывочные слова, которые Сонхун предпочитал не разбирать. Лучше было не знать, что снится Джеюну по ночам.       Душ, завтрак, две чашки кофе. Джеюн просыпался от запаха яичницы, тянулся, зарывался лицом в подушку на несколько секунд, словно собираясь с духом, а потом садился на кровати и произносил своё ежедневное «доброе утро». Голос у него был хриплый со сна, а глаза — слишком яркие, словно он всю ночь не смыкал век.       — Доброе утро, — отвечал Сонхун, ставя перед ним тарелку. — Давай поторопимся, а то опоздаем.       И Джеюн торопился. Быстро завтракал, целовал Сонхуна на прощание — короткий, почти формальный поцелуй в щёку, — и они выходили из дома вместе. Сонхун провожал его до цветочного магазина, ждал, пока Джеюн зайдёт внутрь и помашет ему из-за стеклянной двери, махал в ответ, шёл на работу.       Супермаркет встречал его привычным гулом кондиционеров и тихой японской музыкой. Коллеги кивали ему, он кивал в ответ. За месяцы работы они выучили друг о друге ровно столько, сколько было необходимо для вежливости — имена, базовые фразы, иногда комментарии о погоде. Больше никого ничего не интересовало. В этом была своя прелесть — можно было работать, не притворяясь счастливым, не изображая дружелюбие, которого не чувствуешь.       Десять часов за кассой. Покупатели, которые говорили слишком быстро или слишком медленно. Старики, которые пересчитывали мелочь по три раза. Молодые мамы с плачущими детьми. Офисные работники, покупающие на обед готовые бенто. Все они жили своими жизнями, решали свои проблемы, радовались своим маленьким победам. Сонхун завидовал им — их проблемы казались такими… нормальными.       В обеденный перерыв он читал новости на телефоне, старательно избегая корейских сайтов. Японская политика, экономика, спорт. Безопасные темы, которые не вызывали болезненных воспоминаний. Иногда попадались статьи о беженцах, и тогда он быстро листал дальше. Не хотел читать о себе как о статистике.       Вторая половина дня тянулась ещё медленнее. К шести вечера Сонхун чувствовал себя выжатым лимоном, но это была странная усталость — не физическая, а какая-то душевная. Словно он тратил энергию не на работу, а на то, чтобы просто существовать, держаться на плаву, не думать лишнего.       В семь он шёл забирать Джеюна. Цветочный магазин к вечеру пах особенно интенсивно — смесь роз, хризантем, лилий и какой-то цветочной химии, которой обрабатывают срезанные стебли. Запах был красивый, но слишком сильный, почти одурманивающий. Сонхун всегда задерживал дыхание, заходя внутрь.       Джеюн встречал его усталой улыбкой. За эти недели он заметно исхудал — работа оказалась тяжелее, чем казалась. Целый день на ногах, постоянное общение с покупателями на неродном языке, необходимость запоминать названия цветов, сочетания, символические значения. Японцы относились к цветам очень серьёзно — каждый букет должен был нести определённое послание, и ошибка могла стоить дорого.       — Как день? — спрашивал Сонхун, когда они выходили на улицу.       — Нормально, — отвечал Джеюн.       И это было всё. Иногда он рассказывал какую-нибудь мелочь — о капризной покупательнице или о том, что завезли новые сорта роз. Но чаще молчал, и Сонхун не настаивал. Понимал, что после целого дня вынужденного общения хочется тишины.       Дорога домой занимала двадцать минут. Они шли по знакомым улицам, мимо знакомых домов, магазинов, кафе. Кобе постепенно становился привычным — не домом, но привычным местом. Здесь можно было жить, работать, покупать еду, смотреть телевизор. Здесь можно было выживать.       Дома их встречал Тэо. Котёнок вырос за эти месяцы, но характер остался тот же — ласковый, игривый, немного навязчивый. Он мурлыкал, тёрся о ноги, требовал внимания. Это было хорошо. С ним в квартире не было так пусто, не так громко звучала тишина.       Ужин они готовили вместе. Это стало ритуалом — Джеюн резал овощи, Сонхун занимался мясом или рыбой, один варил рис, другой делал суп. Немного слов, привычные движения, тихая музыка по радио. Иногда Джеюн напевал что-то себе под нос — корейские песни, которые они слушали в прошлой жизни. Сонхун делал вид, что не замечает, как дрожит его голос на некоторых нотах.       После ужина — телевизор. Японские драмы, которые они смотрели не из интереса, а просто чтобы заполнить время. Звуки, картинки, чужие проблемы и переживания. Это отвлекало от собственных мыслей. Джеюн обычно ложился головой на плечо Сонхуна, и тот гладил его волосы, чувствуя, как постепенно расслабляются его мышцы. Это были единственные моменты, когда Джеюн выглядел по-настоящему спокойным.       Десять вечера — время укладываться. Они чистили зубы, принимали душ, ложились в одну кровать. Сонхун обнимал Джеюна со спины, чувствовал, как тот прижимается к нему, ищет тепла и защиты. Говорили «спокойной ночи» и засыпали.       И каждую ночь Сонхун просыпался от того, что Джеюн дёргался во сне, что-то бормотал, иногда всхлипывал. Каждую ночь он гладил его по спине, шептал «всё хорошо, всё хорошо», пока тот не успокаивался. Каждую ночь он лежал потом без сна, слушая шорохи за окном и думая о том, что где-то там, за морем, остался мир, который они никогда не увидят снова.       Иногда по выходным они ходили в парк или в торговый центр. Делали вид, что это развлечение, что они отдыхают и наслаждаются жизнью. На самом деле это было просто способом убить время, заполнить пустоту между понедельником и пятницей. В парке они кормили уток, смотрели на играющих детей, садились на скамейку и молча наблюдали за проходящими мимо людьми. В торговом центре бродили по магазинам, иногда покупали что-то ненужное — просто чтобы почувствовать себя нормальными покупателями, а не беженцами, считающими каждую йену.       В среду вечером небо над Кобе стало свинцового цвета. Сонхун заметил это ещё утром, выходя из дома — тяжёлые тучи висели низко, почти касаясь крыш высоток. Но метеосводка обещала переменную облачность, и он решил не брать зонт. Джеюн тоже вышел налегке — только в лёгкой куртке и джинсах.       Весь день Сонхун поглядывал в окно супермаркета. Небо темнело постепенно, но дождя всё не было. К обеду стало так сумрачно, что включили освещение, а к вечеру воздух стал влажным и тягучим, словно перед грозой. Покупатели торопились, многие несли в руках зонты — японцы умели читать небесные знаки лучше иностранцев.       В половине седьмого Сонхун закончил смену и поспешил к цветочному магазину. Хотелось успеть добраться домой до дождя — что-то подсказывало ему, что когда небо разразится, это будет всерьёз и надолго.       Джеюн ждал его у входа в магазин, переминаясь с ноги на ногу. Лицо у него было усталое, но в глазах мелькнуло облегчение при виде Сонхуна.       — Мне кажется, сейчас будет ливень, — сказал он, кивнув на небо. — Может, подождём немного? Ририко-сан сказала, что можно остаться в магазине, пока не закончится.       Сонхун посмотрел вверх. Тучи действительно выглядели угрожающе, но до дома было всего двадцать минут быстрым шагом.       — Успеем, — решил он. — Побежим быстро, и всё будет в порядке.       Они вышли на улицу как раз в тот момент, когда с неба упали первые крупные капли. Тяжёлые, тёплые, они шлёпались на асфальт с глухим звуком. Воздух вокруг сразу наполнился запахом пыли и озона.       — Дерьмо, — пробормотал Джеюн, поёжившись.       Они прибавили шагу, но через две минуты стало ясно, что не успеют. Дождь начался как-то сразу — не постепенно, а будто кто-то опрокинул гигантское ведро над городом. Вода лилась потоками, превращая улицы в реки, а прохожих — в мокрых, беспомощных существ, хватающихся за козырьки магазинов и подъезды.       — Блин! — Джеюн рванул к ближайшему навесу, но Сонхун схватил его за руку.       — Всё равно промокли, — прокричал он сквозь шум дождя. — Уже без разницы. Бежим!       И они побежали. По лужам, через потоки воды, несущиеся по обочинам дороги. Джинсы прилипли к ногам, куртки стали тяжёлыми от воды, волосы слиплись и лезли в глаза. Через пять минут они выглядели как утопленники, но что-то в этом было… освобождающее.       Сонхун первым рассмеялся. Смех вырвался сам собой — громкий, неудержимый, совершенно неуместный под проливным дождём. Он остановился посреди пустой улицы, запрокинул голову к небу и захохотал так, как не смеялся уже очень, очень давно.       — Сонхун, ты чего?! — крикнул Джеюн, но в его голосе тоже слышалось что-то вроде смеха. — Мы же промокли насквозь!       — Плевать! Я и так похож на мокрую псину! — прокричал в ответ Сонхун, отряхивая с лица воду. — Посмотри на меня! Я же…       Он не смог закончить фразу, потому что снова засмеялся. Джеюн стоял перед ним, мокрый с головы до ног, с волосами, прилипшими ко лбу, и с таким растерянным выражением лица, что это выглядело одновременно жалко и умилительно.       — Придурок, — буркнул Джеюн, но губы у него дёргались. — Из-за тебя мы теперь простудимся.       — И что? — Сонхун шагнул ближе, всё ещё улыбаясь. Вода стекала с его лица ручьём, куртка хлюпала при каждом движении. — Когда мы в последний раз делали что-то просто так?       Джеюн посмотрел на него внимательно. В его глазах мелькнуло что-то новое — не то удивление, не то что-то другое, тёплое и незнакомое за последние месяцы.       — Ты псих, — сказал он, но голос стал мягче.       — Твой псих, — ответил Сонхун и вдруг, сам не понимая откуда взялась эта смелость, наклонился и поцеловал его.       Джеюн замер на секунду — от неожиданности, от холодной воды на губах, от того, что они стояли посреди улицы под ливнем и целовались, как в каком-то дурацком фильме. Но потом его руки сами потянулись к Сонхуну, обвили его шею, и он ответил на поцелуй с такой жадностью, словно умирал от жажды.       Они целовались под дождём, не обращая внимания на воду, заливающую лица, на холодные капли, стекающие за воротники. Целовались так, как не целовались уже месяцы — не осторожно, не печально, а страстно и отчаянно, словно пытались через прикосновение губ передать всё то, что не могли сказать словами.       — Думал, такое бывает только в кино, — прошептал Сонхун, когда они наконец оторвались друг от друга.       Джеюн засмеялся — тихо, но по-настоящему. Первый раз за очень долгое время.       — Идиот, — сказал он нежно. — Идём домой, а то и правда простудимся.       Они добежали до дома, держась за руки и смеясь как сумасшедшие. Поднялись по лестнице, оставляя мокрые следы на ступенях, и только когда Сонхун попытался открыть дверь, понял, что руки дрожат — не от холода, а от адреналина, от внезапной лёгкости, которую он не чувствовал уже очень давно.       Тэо встретил их громким мяуканьем и сразу же отскочил в сторону, увидев, сколько воды они принесли с собой.       — Извини, малыш, — Джеюн снял мокрую куртку и повесил её в коридоре. — Мы не хотели превращать дом в аквариум.       Сонхун стащил с себя промокшую рубашку и вдруг заметил, что Джеюн смотрит на него как-то по-особенному. В его взгляде было что-то живое, настоящее — то, что исчезло из их отношений месяцы назад, когда каждый день стал похож на предыдущий.       — Нам нужно согреться, — сказал Джеюн тихо. — И переодеться в сухое.       Он помолчал секунду, а потом добавил:       — Может, пойдём в душ? Вместе? Так мы быстрее согреемся.       — Хорошая идея, — кивнул Сонхун.       В ванной было тесно для двоих, но они привыкли. Сонхун включил воду, настроил температуру — горячую, почти обжигающую, чтобы прогнать холод, въевшийся в кости. Первые струи показались им раем после ледяного дождя.       — Ох, — выдохнул Джеюн, подставляя лицо под душ. — Это восхитительно.       Сонхун стоял за ним, глядя на то, как вода стекает по его спине, как пар поднимается от разгорячённой кожи. Джеюн был худее, чем год назад — работа в цветочном магазине и постоянный стресс сделали своё дело. Рёбра проступали отчётливее, ключицы стали острее. Но он всё ещё был красивым. Всё ещё был его Джеюном.       — Хун, — позвал Джеюн, не оборачиваясь. — Потрёшь мне спину?       Раньше это была обычная просьба, простая близость, часть их совместного быта. Но что-то изменилось в тоне голоса, в том, как он стоял под струями воды, в самом воздухе ванной комнаты.       Сонхун взял мочалку, намылил её и осторожно провёл по плечам Джеюна. Кожа под его пальцами была горячей от душа и гладкой. Джеюн тихо выдохнул и ещё больше расслабился под его прикосновением.       — Хорошо, — прошептал он.       Сонхун медленно водил мочалкой по его спине, плечам, шее. Движения были нежными, почти ласкающими. Пар окутывал их, создавая ощущение интимности, отгороженности от внешнего мира. Здесь, под горячими струями воды, не было ни работы, ни статуса беженца, ни ночных кошмаров. Были только они двое и редкое чувство покоя.       — Джейк, — позвал Сонхун тихо.       Тот обернулся. Лицо у него было розовым от жара, глаза яркими. Капли воды стекали по щекам, с ресниц. Он выглядел молодо и живо — не так, как в последние месяцы, когда каждый день высасывал из него жизненные соки.       — Что? — спросил Джеюн, но в голосе слышалась догадка.       Сонхун не ответил словами. Просто наклонился и поцеловал его снова — медленно, нежно, совсем не так, как под дождём. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-просьба, поцелуй-надежда.       Джеюн ответил не сразу. Несколько секунд он стоял неподвижно, и Сонхун уже начал отстраняться, думая, что поторопился, что Джеюн ещё не готов, что между ними всё ещё стоит невидимая стена из боли и недосказанности. Но потом руки Джеюна легли ему на грудь, скользнули по мокрой коже к плечам, и он ответил на поцелуй с такой силой, которая застала Сонхуна врасплох.       Они целовались под душем, обнимая друг друга всё крепче. Вода лилась на их лица, смешиваясь с поцелуями, делая всё солёным и горячим. Руки Джеюна дрожали, когда он гладил Сонхуна по спине, по плечам, запускал пальцы в его мокрые волосы.       — Соскучился, — прошептал он в промежутке между поцелуями. — Я так соскучился по тебе.       Слова Джеюна прозвучали как признание, которого они оба ждали месяцами. Сонхун почувствовал, как что-то сжимается в груди — не от боли, а от облегчения, от того, что наконец-то между ними снова появилось что-то настоящее.       — Я тоже, — прошептал он, целуя Джеюна в шею, чувствуя под губами учащённый пульс.       Сонхун выключил душ — шум воды вдруг показался слишком громким, слишком похожим на то шипение, которое они слышали когда-то в подвалах Сеула. Капли ещё стекали по их телам, но воздух в ванной был густой от пара и близости. Он осторожно развернул Джеюна к себе спиной и поцеловал между лопатками — тихо, как будто это было заклинание против кошмаров. Губы касались горячей кожи, и Джеюн слегка вздрогнул, но не отстранился, только сильнее опёрся на стену. Его плечи дрожали, и Сонхун прижался крепче, будто хотел доказать, что здесь, в этой маленькой ванной, мир всё ещё существует — живой, тёплый, настоящий, неразрушенный.       Сонхун скользнул губами ниже — от шеи к плечам, задерживаясь на каждом сантиметре кожи. Его поцелуи были жадными и одновременно бережными, словно он боялся, что стоит отпустить — и Джеюн исчезнет, растворится вместе с паром. Губы касались горячей, влажной кожи снова и снова, оставляя влажные следы, перемешанные с каплями воды. Он целовал скулы, плечи, спускался к лопаткам, задерживался там дольше, вжимаясь губами, зубами, языком в тёплую плоть.       — Я люблю тебя, — выдохнул он, не отрываясь от кожи. — Ты и представить себе не можешь, как сильно.       Его руки скользнули вперёд — по груди Джеюна, по гладкой коже, по выступающим рёбрам. Ладони ощутили быстрый ритм сердца, и это только сильнее разжигало в нём желание. Он провёл пальцами по соскам — осторожно, но с лёгким нажимом, заставив Джеюна резко вдохнуть.       — Сонхун… — хрипло произнёс тот, и звук собственного имени в его голосе пронзил его глубже любых слов.       Он прижал Джеюна сильнее к себе, так, что их тела соприкоснулись по всей линии — грудь к спине, живот к животу, бедро к бедру. Горячая кожа скользила друг о друга, и казалось, что между ними не осталось даже воздуха.       Джеюн дрожал под его прикосновениями. Не от холода — от чего-то другого, от напряжения, от того, что всё накопленное за долгие месяцы наконец находило выход. Он вдруг резко развернулся, и Сонхун оказался прижат к плитке спиной. Холод стены обжёг его, но уже через секунду он перестал замечать это, потому что губы Джеюна обрушились на его губы.       Поцелуй был не мягким, а яростным, требовательным, почти жестоким. Зубы царапнули губу, язык ворвался в рот — жадно, без права на отступление. Джеюн дышал тяжело, прерывисто, словно боялся задохнуться, и каждый вдох превращался в стон. Его руки не знали покоя: они блуждали по телу Сонхуна, скользили по груди, по бокам, по животу, оставляя за собой огненные следы.       Одна ладонь легла ему на шею — не сильно, но достаточно, чтобы Сонхун ощутил эту власть. Он судорожно втянул воздух, но не сопротивлялся — наоборот, подался ближе, позволяя сжать чуть крепче. От этого по телу побежали мурашки, и желание вспыхнуло сильнее.       — Хочу… — прошептал Джеюн между поцелуями, сжимая его за шею и впиваясь зубами в плечо. — Я так хочу тебя.       Он оставлял на его теле следы — укусы на груди, на ключицах, на шее. Не больно, но ощутимо — так, что потом эти следы будут гореть, напоминая о том, что сейчас между ними произошло. Сонхун задыхался, но не пытался остановить — наоборот, тянул его ближе, глубже, сильнее. Его руки скользили вниз к талии Джеюна, к животу, прижимали его к себе, не оставляя пространства.       — Джейк… — сорвалось с его губ, когда очередной укус пронзил его кожу под ключицей. Он застонал, не от боли, а от смеси наслаждения и отчаяния. — Ещё… прошу…       Джеюн прижал его к стене крепче, словно хотел вдавить его в неё. Его губы спустились ниже к груди, и каждый новый укус, каждое касание губ и языка заставляло Сонхуна выгибаться навстречу. Он слышал собственные стоны и понимал, что не в силах сдерживаться.       Его руки вцепились в спину Джеюна, царапая кожу, оставляя красные полосы. Он гладил его талию, бёдра, живот, тянул его ближе, пока их тела не соприкоснулись так тесно, что между ними не осталось ничего, кроме жара, дыхания и стука сердец.       Пар окутывал их, смешиваясь с горячим дыханием и влажными поцелуями. Всё вокруг растворилось — не было ни дождя, ни кошмаров, ни темноты за окном. Был только этот миг — жадный, болезненно-страстный, словно они оба пытались через тела вырвать у мира право быть живыми, любить и чувствовать.       — Скажи ещё, — прохрипел Сонхун, когда Джеюн снова прижал его за шею и впился в губы. — Скажи, что любишь.       — Люблю, — прошептал тот, кусая его ухо и гладя ладонью его грудь, живот, ниже. — Безумно люблю тебя.       Эти слова обожгли сильнее, чем горячая вода. Сонхун закрыл глаза, чувствуя, как в груди поднимается волна — и страсти, и боли, и счастья, и страха потерять. Он ответил на поцелуй с такой же силой, отдавая всё, что было внутри, и впервые за долгое время позволил себе не думать о завтрашнем дне.       Вода продолжала стекать по их телам, и в какой-то момент Джеюн медленно опустился ниже. Движения его были решительные, а взгляд — устремлённый вверх, на Сонхуна, — был наполнен такой жаждой, что у того перехватило дыхание. Колени мягко коснулись мокрой плитки, пар обволакивал обоих, делая воздух густым и тёплым, почти невыносимым.       — Джейк… — выдохнул Сонхун, чувствуя, как напряжение в груди поднимается вместе с каждой каплей воды, стекающей по животу.       Джеюн не ответил. Его губы коснулись кожи чуть ниже рёбер, осторожно, почти благоговейно. Поцелуй оставил горячий след, и Сонхун инстинктивно втянул живот. Он ощущал каждое касание так остро, будто тело превратилось в сплошной нерв. Джеюн медленно двинулся ниже — губами, щекой, дыханием — вдоль его живота, к бедру. Его ладони держали Сонхуна за талию, крепко, будто боялись отпустить.       Сонхун закрыл глаза. Внутри него боролись два чувства — страх и облегчение. Страх, потому что слишком долго они жили в полутени, в ритуалах, в привычке, где даже близость стала механической. И облегчение — потому что сейчас, в этом парящем пространстве ванной, Джеюн был настоящим. Его касания были жадными, неловкими, но живыми.       Он целовал бедро Сонхуна, чуть прикусывая кожу. Вода стекала по его волосам, по ресницам, смешиваясь с поцелуями, и каждый жест был как клятва: «Я здесь. Я с тобой». Сонхун тихо застонал, прижимаясь затылком к холодной плитке — контраст жара и холода был почти мучительным.       — Не останавливайся, — хрипло сказал Сонхун, и его голос прозвучал так, словно он молился.       Джеюн поднял глаза. В них было столько всего — боль, любовь, тоска, гнев, — и он кивнул едва заметно, будто давая обещание. Его губы коснулись снова — ниже, глубже, и Сонхун почувствовал, как напряжение в нём разгорается, распирает, превращается в пламя.       Он сжал пальцами мокрые волосы Джеюна, не то чтобы направляя, скорее удерживая — как якорь, чтобы не утонуть в этом внезапном потоке чувств. Его дыхание сбилось, грудь вздымалась рывками, и в ушах стучала кровь.       Джеюн продолжал нежно держать Сонхуна. Он осторожно скользнул руками по бёдрам, задерживаясь на изгибах, словно исследовал их заново, чувствуя каждый мускул под пальцами. Сонхун прижался ближе, ощущая тепло и силу Джеюна, его ритм дыхания, мягкое дрожание губ. Он осторожно провёл пальцами по волосам Джеюна, заправляя пряди за уши, и слегка прикусил губу, чтобы заглушить тихий стон, который вырвался сам собой. Вода шумела над ними, но теперь она казалась не просто фоном — её тепло смешивалось с их дыханием, делая всё вокруг почти неосязаемым, расплывчатым, словно мир сузился до этих четырёх стен ванной.       Джеюн посмотрел на Сонхуна снизу вверх, его взгляд был одновременно игривым и проникновенным, и в уголках губ появилась лёгкая, хитрая улыбка. Сонхун ответил слабой улыбкой, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, а напряжение постепенно превращается в тепло, которое растекалось по всему телу.       Пар густо висел в воздухе, и стеклянные стены душевой покрывались испариной, по которой стекали тяжёлые капли. Сонхун вжимался ладонями в стекло, словно пытался удержаться за что-то прочное, за реальность, которая таяла в горячем дыхании позади. Его пальцы скользили, оставляя мутные следы на гладкой поверхности, и каждый стон вырывался глухо, будто тонул в шуме воды.       Губы и язык Джеюна двигались осторожно, с той жадной нежностью, которая не требовала объяснений. Каждое прикосновение отзывалось в теле Сонхуна вспышками — горячими, пронзительными, такими, от которых мышцы невольно дрожали.       Он не мог смотреть вниз — слишком сильно, слишком остро. Поэтому закрывал глаза, прижимался лбом к стеклу и слушал собственное дыхание, смешанное с едва слышными звуками, которые издавал Джеюн. Пальцы Сонхуна дрожали, он пытался удержаться, но тело жаждало большего.       — Джейк… — выдохнул он, и это имя прозвучало как мольба.       Джеюн не ответил. Только крепче обхватил его бёдра ладонями и двинулся дальше, мягко, настойчиво, не давая отстраниться. В каждом его движении было что-то беззащитное, будто он сам нуждался в этом прикосновении не меньше, чем Сонхун.       Подстывшая вода стекала по телу, щекотала кожу, превращала всё вокруг в зыбкую дымку. Сонхун вдавливал пальцы в стекло, и оно казалось ледяным по сравнению с тем жаром, что разливался в его груди и ниже. Он запрокинул голову, открыл рот, чтобы вдохнуть больше воздуха, но воздух был густым, влажным, и от этого кружилась голова.       Каждое новое касание отзывалось в нём дрожью. И когда Джеюн осторожно проник в него пальцем — медленно, растягивая, будто настраивая каждую струну внутри, — тело Сонхуна взорвалось изнутри. Он выгнулся, громко всхлипнул, прижал лоб к стеклу, оставив на нём отпечаток. Его ноги дрожали, как будто земля ушла из-под них.       Он чувствовал: Джеюн делает всё бережно, но и неумолимо, доводя его до грани. В каждом движении пальцев было то же, что в его поцелуях — жадная нежность, страх потерять и одновременно жажда доказать, что они принадлежат друг другу.       Сонхун сжал зубы, но не выдержал — стон вырвался сам, пронзительный, полный напряжения. Его руки скользнули по стеклу вниз, нашарили шершавые швы между плитками, и пальцы вдавились туда так сильно, что побелели костяшки.       Всё вокруг становилось невыносимо горячим, но он не хотел спасаться. Наоборот — хотелось тонуть глубже, не останавливаться, не отстраняться, позволить этому пламени выжечь всё, что болело в груди.       Джеюн двигался размеренно, будто специально растягивал этот момент, заставлял его задыхаться от нетерпения. Его язык работал жадно и умело, скользил, дразнил, тянул за собой всё тело. И когда палец вошёл чуть глубже, Сонхун закатил глаза, из горла вырвался хриплый стон, такой громкий, что на секунду ему стало стыдно — но он не мог и не хотел остановиться.       — Ещё… — сорвалось с его губ. — Не останавливайся…       Он говорил хрипло, коротко, словно в бреду. Голос дрожал, и каждое слово звучало, как будто он молился, умолял, отдавал себя целиком.       Джеюн поднял на него взгляд — снизу вверх, с влажными ресницами, с тёмными, блестящими глазами. Взгляд этот пронзал Сонхуна насквозь, и он едва не рухнул от того, сколько в нём было: преданности, боли, любви, страха, жадности. Всё смешалось, и Сонхун чувствовал, как его собственное тело отвечает на это без остатка.       Он тянулся ближе, всем телом, каждым нервом. Его спина выгибалась, живот судорожно поднимался и опускался. С каждым движением внутри становилось теснее и жарче, и он уже не мог отличить удовольствие от мучения.       Сонхун зажмурил глаза. Из груди вырвался новый стон, и он прикусил губу, чтобы приглушить его. Но приглушить оказалось невозможно — звуки рвались наружу, глухие, отчаянные, живые.       Руки его метались: то вдавливались в плитку, то скользили вверх по запотевшему стеклу, то хватали воздух, словно он пытался за что-то ухватиться. Он чувствовал, что теряет себя, растворяется, становится лишь телом, лишь дыханием, лишь голосом, которым Джеюн управлял так же, как движениями пальцев и губ.       Мир за пределами душевой перестал существовать. Не было ни времени, ни страха, ни мыслей. Только это мгновение — густое, горячее, пронзительное, словно оно могло длиться вечно.       Грудь Сонхуна вздымалась резко, судорожно, он не мог больше сдерживать нарастающее напряжение. Каждое движение внутри, каждое прикосновение Джеюна было слишком острым, слишком сильным, чтобы от него можно было убежать. Он вдавил ладони в стекло, выгибаясь, а потом резко откинулся назад — и горячая волна прорвалась наружу.       Он застонал так, будто внутри него что-то разорвалось, и белые капли упали на кожу Джеюна — на его грудь, на ключицы, скользнули по влажной коже, смешиваясь с каплями пара и поцелуями. Джеюн не отстранился — наоборот, сильнее прижал его к себе, будто хотел впитать этот момент в себя целиком. Его руки держали Сонхуна за бёдра, и в этом прикосновении было столько жадности и тепла, что у того перехватило дыхание.       Сонхун тяжело дышал, его тело ещё дрожало, словно в нём остался отголосок удара молнии. Но он знал — всё ещё не закончено. Он медленно скользнул вниз, по телу Джеюна, оставляя влажные поцелуи на его плечах и груди, задерживаясь губами на каждом сантиметре. Словно хотел поблагодарить, словно хотел сказать всё, что невозможно выразить словами.       Он опустился на колени рядом, его дыхание было всё ещё тяжёлым, но в глазах горело то странное сочетание — нежность и решимость. Сонхун провёл пальцами по груди Джеюна, собирая влажные следы своей собственной страсти, и задержался на его соске, слегка проведя подушечкой пальца по чувствительной коже.       — Твоя очередь, — выдохнул он хрипло, и его голос дрожал так же, как руки.       Он обхватил ладонью член Джеюна — медленно, но уверенно, сжимая так, что тот резко втянул воздух сквозь зубы. Сонхун склонился ближе, прижимаясь лбом к его шее, и начал двигать рукой — сначала медленно, будто вспоминая, как реагирует каждая клеточка его тела. Он чувствовал жар в ладони, слышал, как дыхание Джеюна становится всё тяжелее, как из его губ вырываются тихие, сдавленные стоны.       Влажные волосы Сонхуна прилипали к его коже, губы касались то щеки, то плеча, оставляя мягкие поцелуи между ритмичными движениями руки. Он делал это не спеша, как будто хотел, чтобы каждый миг длился дольше, чтобы этот огонь сжигал их изнутри не мгновенно, а постепенно, давая время прочувствовать каждую искру.       — Сонхун… — простонал Джеюн, его голос дрогнул, в нём было что-то почти отчаянное. — Пожалуйста, быстрее…       Сонхун поднял голову, посмотрел на него снизу вверх. Его глаза были тёмными, полными нежности и жажды, и в них отражался каждый дрожащий вздох Джеюна. Он сжал ладонь чуть крепче, ускорил движения, чувствуя, как тело под его руками начинает дрожать, как мышцы напрягаются.       Он целовал его кожу между рывками дыхания, прикусывал чуть выше ключицы, а другой рукой гладил его по боку, по талии, будто боялся, что в этом порыве он потеряет опору.       Джеюн закинул голову назад, пальцы его вцепились в мокрые волосы Сонхуна, и он застонал громче, уже не в силах сдерживаться. Его голос звучал глухо, но в нём было столько жизни, столько яркости, что Сонхун улыбнулся сквозь напряжение. Его рука двигалась быстрее, решительнее, и он чувствовал, что финал близко — такой же резкий, как ураган, но в то же время тёплый, настоящий, живой.       Джеюн кончил в ладонь Сонхуна резко, почти болезненно, с громким стоном, будто вырывался из долгого заточения. Его тело выгнулось, дрожь прошла по всем мышцам, и на секунду показалось, что он рухнет вниз, если Сонхун не удержит. Но руки Сонхуна были крепкими, надёжными — он прижал его к себе, позволил выдохнуть всё до конца, сжаться и расслабиться в объятии. Тёплые капли скользнули меж их пальцев, смешались с водой, с потом, с дыханием.       Джеюн тяжело дышал, уткнувшись лицом в плечо Сонхуна. Его губы всё ещё дрожали, а сердце колотилось так, будто он только что вырвался из схватки за жизнь. Сонхун провёл рукой по его спине, медленно, успокаивающе, и прижал ближе, не позволяя холодным каплям и пустоте накрыть их сразу.       Некоторое время они просто сидели так — два силуэта в клубах остывающего пара, два человека, сжавшиеся друг к другу так крепко, словно в этом объятии держалось всё, что ещё связывало их с жизнью.       Минуты текли медленно. Их тела постепенно остывали, дыхание становилось ровнее. Сонхун, не выпуская Джеюна из рук, потянулся и снова включил душ. Горячие струи обрушились сверху, смывая соль, пот и следы их близости, и в этой новой волне тепла он позволил себе улыбнуться.       — Согрелся? — тихо спросил Сонхун, с лёгкой улыбкой, смешной и мягкой одновременно.       Джеюн фыркнул, едва заметно улыбнувшись. Он прижался лбом к груди Сонхуна, почувствовав, как ритм дыхания того в ладони, как тепло и сила, которые казались вечными, вплетаются в его собственное тело.       — Было даже жарко, — с довольной улыбкой произнёс Джеюн, не отрываясь от чужого плеча.       Они быстро ополоснулись под душем ещё раз — смывали остатки мыла и последние капли страсти, которая всё ещё дрожала в воздухе между ними. Джеюн тянулся к Сонхуну даже под струями воды, крал короткие поцелуи — в плечо, в шею, в уголок губ. Сонхун отвечал тем же, прижимая его к себе одной рукой, другой смывая пену с его волос. Они двигались осторожно, словно боялись разрушить хрупкое равновесие, которое только что обрели.       — Хватит, а то мы так и не выйдем отсюда, — засмеялся Сонхун, когда Джеюн в очередной раз притянул его для поцелуя.       — И что в этом плохого? — прошептал тот, улыбаясь губами в его ключицу.       Но вода начинала остывать, и они всё же выключили душ. Сонхун первым вышел из кабины, протянув руку Джеюну. Тот принял помощь, хотя и не нуждался в ней — просто хотелось лишний раз почувствовать прикосновение его пальцев.       Полотенца висели на крючке рядом — большие, пушистые, единственная роскошь, которую они себе позволили после месяцев экономии на всём. Сонхун закутал Джеюна в одно из них, как ребёнка, тщательно промакивая волосы, плечи, спину. Джеюн стоял неподвижно, позволяя себя укутывать, и в его глазах была такая нежность, что у Сонхуна сжалось сердце.       Они вышли из ванной, оставляя за собой влажные следы на деревянном полу коридора, и Тэо тут же подскочил к ним, громко мяукая от возмущения. Кот явно не одобрял такое количество воды в своём доме.       — Извини, малыш, — Джеюн наклонился и почесал котёнка за ухом. — Мы не хотели тебя пугать.       В гостиной было теплее, чем в ванной. Сонхун включил обогреватель — их старенький прибор гудел и потрескивал, но свою функцию выполнял исправно. Они сели на диван, тесно прижавшись друг к другу, и Сонхун достал фен.       — Давай сначала тебя, — сказал он, включая прибор. — А то простудишься.       Джеюн послушно наклонил голову, позволяя Сонхуну разбирать влажные пряди пальцами и направлять на них поток тёплого воздуха. Звук фена был громким, но не пугающим, однако всё равно Тэо насторожился и убежал под кухонный стол, шикнув на фен.       Сонхун пропускал волосы Джеюна между пальцев, чувствуя, как они постепенно становятся сухими и лёгкими. Джеюн закрыл глаза и расслабился под этими нежными прикосновениями. Иногда Сонхун случайно касался его шеи или уха, и тогда по коже пробегали мурашки.       — Готово, — сказал Сонхун минут через десять, выключая фен. — Теперь моя очередь.       Джеюн взял у него прибор и жестом показал, чтобы Сонхун сел на пол между его ногами. Сонхун устроился на полу, прислонившись спиной к дивану. Колени Джеюна обняли его плечи с двух сторон, и он почувствовал тепло его кожи даже сквозь полотенце. Джеюн включил фен и начал сушить его волосы — медленно, тщательно, иногда останавливаясь, чтобы распутать спутавшийся локон.       — Надо будет подстричься, — проговорил Сонхун, прикрывая глаза от удовольствия. — Уже слишком длинные.       — Не надо, — быстро ответил Джеюн. — Мне нравится. Ты похож на студента.       — На какого ещё студента? Мне почти двадцать один, я всё пропустил.       — На очень симпатичного студента, — засмеялся Джеюн, и этот смех был таким лёгким, таким живым, что Сонхун улыбнулся в ответ.       Они сидели так ещё минут десять, пока волосы Сонхуна полностью не высохли. Фен выключился, и в гостиной стало тихо — только шум дождя за окном да мурлыканье Тэо, который наконец появился в гостиной и устроился на соседнем кресле, наблюдая за ними своими зелёными глазами.       — Может, на всякий случай выпьем какие-то лекарства? — спросил вдруг Сонхун, поворачиваясь к Джеюну. — После такого дождя можно легко заболеть. А я тебя лечить не буду, ты жопа капризная.       Джеюн фыркнул, легонько шлёпнув Сонхуна по плечу, но всё же кивнул:       — У меня в прикроватной тумбочке должны быть антибиотики. Принесёшь?       — Конечно. А ты тогда сделай нам чай. После такого экстрима не помешает согреться изнутри, — Сонхун поцеловал его в висок и встал с пола, поправляя полотенце на бёдрах.       — Какой будешь? Зелёный или чёрный?       — Любой, — ответил Сонхун, направляясь в спальню. — Главное, чтобы горячий.       Джеюн встал и потянулся, его полотенце сползло, обнажив узкую полоску бедра. Сонхун на секунду замешкался, глядя на эту знакомую, но вдруг ставшую снова желанной картину.       — Иди уже, — смущённо сказал Джеюн, заметив его взгляд. — А то чай будет готов раньше, чем ты найдёшь таблетки.       Сонхун кивнул и направился в спальню. Их кровать была всё ещё не заправлена — они выскочили из неё утром впопыхах, как обычно. Подушки валялись как попало, одеяло сбилось в кучу у изножья. Обычно Сонхун аккуратно заправлял постель, но сегодня утром что-то отвлекло его.       Сонхун быстро подошёл к прикроватной тумбочке Джеюна и открыл верхний ящик привычным движением — они давно перестали скрывать друг от друга мелочи вроде лекарств или зарядных устройств.       Внутри лежали обычные вещи: блистеры с таблетками, тюбик крема для рук, который Джеюн использовал после работы с цветами, зарядка от телефона, несколько ручек. Сонхун нашарил нужный блистер с антибиотиками и уже хотел закрыть ящик, когда заметил что-то необычное.       В самом углу, аккуратно положенный под стопку салфеток, лежал простой белый конверт. Сам по себе он не привлёк бы внимания, но на нём было написано чётким почерком Джеюна: «На курсы».       Сердце Сонхуна пропустило удар. Он замер, таблетки в руке, уставившись на эту надпись. Осторожно, словно конверт мог взорваться, он приподнял край. Внутри лежали деньги — аккуратно сложенные купюры по десять тысяч йен каждая.       Сонхун достал деньги и пересчитал дрожащими пальцами. Пятьдесят тысяч йен. Чуть меньше половины его зарплаты.       На несколько секунд мир вокруг него замер. В ушах зазвенело, и он опустился на край кровати, сжимая в руках купюры и блистер с таблетками. Мысли в голове метались как птицы в клетке, сталкиваясь друг с другом и не находя выхода.       Джеюн решил поехать. Несмотря на весь их разговор, несмотря на все его слова о том, что выбор должен принимать сам Джеюн, несмотря на заверения в понимании — Джеюн втайне от него копил деньги. Копил, чтобы уехать в Осаку. Копил, чтобы оставить его одного.       Первой эмоцией была ярость. Чистая, белая злость, которая вспыхнула в груди и разлилась по венам. Как он смел? Как смел принимать такое решение за спиной, делать вид, что отказался от мечты, в то время как уже отложил треть своей зарплаты?       Руки тряслись от гнева. Сонхун сжал конверт так сильно, что купюры зашуршали. Как он мог? Как он мог принять такое решение и ничего не сказать? Они же живут вместе, они же… Чёрт возьми, они же только что занимались любовью в душе, а потом Джеюн спокойно попросил принести лекарства, прекрасно осознавая, что Сонхун может найти эти деньги!       Может быть, он хотел, чтобы Сонхун нашёл? Может быть, это была его трусливая попытка рассказать правду, не говоря ни слова?       Из кухни доносился звук кипящей воды и тихое мурлыканье — Джеюн напевал что-то под нос, готовя чай. Такой мирный, домашний звук. А всё это время он скрывал от него правду.       Второй волной накрыло чувство предательства. Они же говорили о честности. Говорили о том, что будут принимать решения вместе. Говорили о доверии. А Джеюн просто кивал, соглашался — и делал по-своему. Как будто их отношения, их общая жизнь ничего не значили.       — Хун, ты идёшь? — крикнул Джеюн из кухни. — Чай уже почти готов!       Сонхун не ответил. Не мог ответить. В горле стоял комок, а в голове бушевала буря противоречивых эмоций. Он снова посмотрел на конверт, на деньги в своих руках. Пятьдесят тысяч йен. Сколько Джеюн копил эту сумму? С каких пор он планировал уехать?       И тут его накрыло третьей волной — чувством вины. Мерзким, липким стыдом за собственную реакцию. Разве он не говорил Джеюну, что выбор за ним? Разве не обещал поддерживать любое его решение? Разве не утверждал самому себе, что любовь должна освобождать, а не ограничивать?       А теперь, столкнувшись с реальностью этого выбора, он злился. Злился на то, что Джеюн осмелился воспользоваться той свободой, которую сам же Сонхун ему дал.       «Лицемер,» — подумал он о себе с отвращением. «Красивые слова о поддержке, а на деле — всё тот же эгоист, который хочет держать его рядом.»       Но тут же в голове зазвучал другой голос — обиженный, раненый: «А как же честность? Как же доверие? Почему он не сказал мне? Почему скрывал?»       Сонхун положил деньги обратно в конверт и аккуратно засунул его под салфетки, точно так же, как нашёл. Руки всё ещё дрожали, и он крепко сжал блистер с таблетками, чувствуя, как пластик врезается в ладонь.       Пятьдесят тысяч йен. Это много или мало для курсов флористики? Сонхун понятия не имел. Может быть, это только часть суммы, которую нужно собрать. Может быть, Джеюн ещё долго будет копить, отказывая себе в самом необходимом, чтобы осуществить свою мечту.       Когда начинаются эти курсы? Через месяц? Через полгода? Джеюн упоминал что-то о том, что Ририко рассказывала ему детали, но Сонхун не расспрашивал. Не хотел знать подробности того, что казалось несбыточной мечтой.       А теперь мечта оказалась вполне реальной. И у неё была цена — пятьдесят тысяч йен, а может быть, и больше.       Сонхун встал с кровати и подошёл к окну. За стеклом всё ещё моросил дождь, и капли стекали по поверхности тонкими дорожками. Где-то там, в трёх часах езды на поезде, находилась Осака. Большой город с его возможностями, школами, курсами. Местом, где Джеюн мог бы стать тем, кем хотел стать.       А здесь, в Кобе, он оставался просто продавцом в цветочном магазине. Зарабатывал копейки, улыбался капризным покупателям, каждый день возвращался домой уставшим. И при этом умудрялся откладывать деньги на свою мечту.       «Сколько он отказывал себе?» — подумал Сонхун. «Сколько раз не покупал то, что хотел, чтобы отложить лишнюю тысячу в этот конверт?»       — Хун! — снова крикнул Джеюн, и в его голосе появились нотки беспокойства. — Ты там уснул, что ли?       — Я иду! — наконец отозвался Сонхун, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Таблетки нашёл.       Он ещё раз бросил взгляд на тумбочку, словно убеждаясь, что всё лежит на своих местах, и вышел из спальни. В груди всё ещё бурлила каша из эмоций — гнев, вина, страх, что-то похожее на гордость и одновременно на отчаяние.       В гостиной Джеюн уже разлил чай по чашкам. Он стоял у окна, закутанный в полотенце, и смотрел на дождь. Профиль его лица в мягком свете настольной лампы казался задумчивым и спокойным. Ничто не выдавало того, что у него в спальне, в прикроватной тумбочке, лежит конверт с деньгами на новую жизнь.       — Чай готов, — сказал Джеюн, поворачиваясь к нему. — Сделал твой любимый — с жасмином. Надеюсь, согреет.       Он улыбнулся — просто, без задней мысли. И от этой улыбки в груди у Сонхуна всё сжалось ещё сильнее. Как можно было так хорошо скрывать такие важные планы? Как можно было каждый день смотреть в глаза человеку, с которым живёшь, и не говорить о том, что собираешься от него уехать?       — Спасибо, — Сонхун взял чашку и протянул Джеюну блистер с таблетками. — Держи. По одной таблетке.       Они выдавили таблетки и запили горячим чаем. Жасмин действительно согревал — ароматный, сладковатый, он растекался теплом по груди и немного успокаивал нервы. Но мысли продолжали крутиться в голове Сонхуна, как белки в колесе.       Джеюн сел рядом с ним на диван, поджав ноги. Тэо тут же запрыгнул к нему на колени и начал мурлыкать, требуя внимания. Обычно такая сцена умиляла Сонхуна — Джеюн с котёнком на руках, расслабленный и домашний. Но сейчас даже эта милая картинка не могла отвлечь его от тяжёлых мыслей.       Пятьдесят тысяч йен. Почти половина зарплаты Сонхуна, треть зарплаты Джеюна. Это были немаленькие деньги — сумма, на которую можно было месяц нормально питаться, не особо экономя. Или купить новый электрический чайник взамен их стареющего агрегата. Или отложить на чёрный день, который в их ситуации мог наступить в любой момент.       А Джеюн копил их на курсы. Месяц за месяцем, тысяча за тысячей. Наверное, отказывал себе в обедах, покупал самую дешёвую еду, не тратился на развлечения. И всё ради возможности когда-нибудь уехать в Осаку и изучать искусство составления букетов.       «Какой я идиот,» — думал Сонхун, наблюдая, как Джеюн чешет Тэо за ухом. «Какой чёртов эгоистичный идиот.»       Все эти красивые речи о том, что он поддержит любое решение Джеюна, что любовь должна освобождать, а не ограничивать. А в реальности, столкнувшись с тем, что Джеюн действительно может уехать, он почувствовал себя преданным и обманутым. Почувствовал злость вместо гордости за человека, которого любил.       Но ведь и Джеюн был не прав. Скрывать такие планы, копить деньги втайне, делать вид, что отказался от мечты — это тоже было нечестно. Это было… как? Как назвать такое поведение?       Может быть, осторожностью. Джеюн видел, как тяжело Сонхуну далась даже сама мысль о разлуке. Видел его страхи, панику, неспособность представить себя одного. И решил не травмировать его раньше времени. Решил сначала накопить деньги, узнать все детали, а уже потом поставить перед фактом.       Или, может быть, это была защитная реакция. После того разговора Джеюн понял, что Сонхун, как бы ни старался быть понимающим, на самом деле против его отъезда. И решил действовать скрытно, чтобы не сталкиваться с постоянным давлением и чувством вины.       «А может быть,» — подумал Сонхун, отпивая чай, — «он просто не знал, как мне сказать. Не знал, как объяснить, что все мои красивые слова о поддержке не смогли убить страх в его глазах.»       Потому что страх в глазах Сонхуна Джеюн видел. Как бы тот ни старался его скрыть, как бы ни убеждал в своём понимании — страх остался. Страх быть оставленным, страх одиночества, страх потерять единственного человека, который связывал его с нормальной жизнью.       И Джеюн, видя этот страх, решил действовать осторожно. Не причинить лишней боли. Сначала всё подготовить, а потом… потом что? Поставить перед фактом в последний момент? Сказать: «Извини, но завтра я уезжаю на курсы в Осаку»?       От этой мысли желудок скрутило в узел. Сонхун представил себе утро, когда Джеюн соберёт чемодан, поцелует его на прощание и скажет: «Увидимся через несколько месяцев.» Представил себя одного в этой квартире, с Тэо и воспоминаниями. Представил вечера без тихого дыхания рядом, ночи без тёплого тела под боком, утра без запаха кофе, который готовит кто-то другой.       Нет. Он не мог об этом думать. Не сейчас.       — О чём задумался? — спросил Джеюн, заметив его мрачное выражение лица. — Из-за дождя переживаешь? Завтра точно будет тепло, я проверил прогноз.       Сонхун встретился с его взглядом и увидел там обычную заботу, тепло, любовь. Никаких признаков вины или тайных планов.       — Не из-за дождя, — ответил Сонхун, стараясь улыбнуться. — Просто думаю о работе. Завтра будет тяжёлый день — люди после дождя всегда злые и мокрые.       Джеюн засмеялся:       — Зато цветы после дождя выглядят особенно красиво. Может быть, будет много покупателей.       «Цветы после дождя,» — повторил про себя Сонхун. Джеюн всегда находил красоту там, где другие видели только проблемы. Это было одним из его удивительных качеств — способностью превращать обыденные вещи в поэзию.       И именно поэтому он заслуживал большего, чем продажа готовых букетов в маленьком магазинчике. Заслуживал возможности учиться, творить, создавать свои композиции. Заслуживал курсов в Осаке и всего, что могло из них получиться.       Но сколько стоят эти курсы? Достаточно ли пятидесяти тысяч йен? И когда они начинаются?       Сонхун мучительно думал, как бы узнать эти детали, не выдав себя. Нельзя было прямо спросить у Джеюна — тот поймёт, что он знает о конверте. Нельзя было спросить у Ририко в цветочном магазине — она расскажет Джеюну об его интересе. Может быть, поискать информацию в интернете? Но флористических школ в Осаке наверняка много, и неизвестно, о какой именно идёт речь.       А главное — зачем ему знать? Что он собирается делать с этой информацией?       Помочь Джеюну собрать недостающую сумму? Но тогда придётся признаться, что он знает о его планах. И это может выглядеть как попытка купить его любовь, удержать рядом с помощью денег.       Или, наоборот, убедить его остаться? Найти причины, почему поездка — плохая идея? Но это было бы именно тем эгоистичным поведением, против которого он сам себя предостерегал.       Они допили чай в тишине. За окном дождь почти прекратился, лишь изредка крупные капли ударялись о стекло. Город готовился ко сну — в окнах соседних домов гасли огни, становилось тише.       — Пора спать, — сказал Джеюн, поднимаясь с дивана и осторожно перекладывая сонного Тэо в кресло. — Завтра рано вставать.       Сонхун кивнул и последовал за ним в спальню. Они молча переоделись в пижамы, почистили зубы, легли в кровать. Джеюн по привычке прижался к нему, положил голову на плечо, обнял за талию. Всё было как обычно — тепло, уютно, спокойно.       Но Сонхун не мог заснуть. Он лежал в темноте, слушал размеренное дыхание Джеюна и думал о конверте в прикроватной тумбочке. О пятидесяти тысячах йен, которые лежали там, как бомба замедленного действия. О том, что их спокойная жизнь может в любой момент измениться, и он ничего не сможет с этим поделать.       А может быть, и не должен ничего делать. Может быть, его роль — просто принять решение Джеюна и поддержать его. Как он и обещал в том памятном разговоре.       Но тогда зачем это мучительное чувство предательства? Зачем эта злость на то, что Джеюн скрывал от него свои планы? И главное — как жить дальше, зная, что в любой момент человек рядом с тобой может собрать чемодан и уехать к своей новой жизни?       Сонхун закрыл глаза и попытался заснуть. Но сон не шёл, а в голове продолжали крутиться одни и те же мысли: пятьдесят тысяч йен, курсы в Осаке, конверт с надписью «На курсы» и спящий рядом человек, который скрывал от него самое важное.       За окном ночной город медленно засыпал, но для Сонхуна эта ночь обещала быть долгой и бессонной.