Свайп вправо - и ты беременный

Прошёл почти месяц. Не стремительно, не романтично, не безоблачно — но по-настоящему. Жизнь не превратилась в драму. Она просто стала другой. Всё началось с простого: с вечеров. Минхо всё чаще забирал Джисона к себе — не потому, что «нужно следить», а потому что рядом с ним Джисон меньше тревожился. Особенно теперь, когда в теле происходило нечто сложное, пугающее и необратимое. Беременность не давала забыть о себе. То тошнота, то скачки настроения, то резкая усталость на ровном месте. Минхо не спрашивал лишнего. Просто приносил воду, заворачивал в плед, настраивал подушки, варил рисовый суп, терпеливо ждал, когда Джисон сам расскажет, что с ним. Обнимал и окутывал своими феромонами. Со временем Джисон стал говорить больше. Сначала это были короткие фразы, будто брошенные в воздух: «Я не понимаю, что со мной», «Иногда кажется, что это всё ошибка», «Я не умею просить помощи». А потом — тише, глубже: о страхе остаться одному, о давящей ответственности, о том, что в нём до сих пор живёт голос из прошлого — жесткий, требовательный, холодный, и что именно с этим голосом он чаще всего спорит, лежа по ночам и глядя в потолок. А Минхо просто оставался рядом. Он не предлагал быстрых решений. Он не пытался чинить Джисона. Он просто слушал. Мог положить ладонь на его колено или осторожно взять за пальцы, когда слова давались тяжело. Иногда просто садился рядом и молчал, пока Джисон говорил, сбиваясь, задыхаясь, отворачиваясь. Он не говорил: «ты справишься». Он говорил: — Я с тобой. Даже если не справишься. И именно это потихоньку врастало в кожу — не надежда на идеальное, а разрешение быть любым. Не справляющимся. Слабым. Уставшим. Ранимым. И чем больше Джисон открывался, тем меньше в нём оставалось напряжения. Страх был всё ещё рядом — но он больше не диктовал условия. Потому что рядом был человек, который выбирал остаться. Каждый день. Без обещаний, но и без бегства. И Джисон, с каждым днем, влюблялся все сильнее. Его чувства росли тихо, почти незаметно. Сквозь заботу, прикосновения, молчание. Сквозь то, как Минхо пододвигал к нему чашку тёплого бульона, когда он не мог есть. Сквозь то, как каждый вечер проверял — принял ли он витамины. Сквозь то, как просто был рядом, когда в голове Джисона снова начинался внутренний ураган. Он влюблялся, когда чувствовал, как Минхо притягивает его к себе на диване — не чтобы что-то получить, а чтобы просто держать в своих руках. Когда тот целовал его в висок, не дожидаясь разрешения. Когда смотрел на его живот так, как будто это уже часть их общего мира, а не временная переменная. Они не жили вместе, но Джисон оставался у него всё чаще. Не как гость, не как случайный партнёр, а как кто-то, чьё присутствие стало… естественным. В ванной появился его гель для душа и зубная щётка в синем стаканчике рядом с щёткой Минхо. На прикроватной тумбочке — витамины и бутылка с водой. На кухне — чай, который он теперь пил каждый день. Любимые снеки. И внезапно — у входа еще одна пара пушистых домашних тапочек. Минхо ничего не говорил об этом вслух. Он просто тихо создавал пространство, в котором Джисону не нужно было чувствовать себя временным. И Джисон всё чаще ловил себя на том, что идёт к нему домой не «в гости». А просто домой. Пару раз Джисон срывался. На ерунду — из-за запаха соуса, который внезапно начал вызывать тошноту, из-за того, что носки снова не совпадали по цвету, или потому что не смог открыть банку с вареньем и почувствовал себя беспомощным. Раздражение приходило резко, будто волна: он злился на себя, на своё тело, на усталость, на постоянные перемены, за которыми не успевал. Его раздражали запахи, собственные слёзы, собственное бессилие. Иногда он плакал в ванной, скрючившись на холодном полу, и кричал, что не хочет быть «слабым и зависимым», не хочет, чтобы его жалели. А потом — затихал. Виновато. Стыдливо. Вновь уставший от самого себя. Минхо не злился. Он не бросался успокаивать, не говорил «всё нормально». Он просто тихо подходил. Садился рядом на пол. Мог ничего не говорить, просто ждать — пока слёзы иссякнут, пока дыхание замедлится. Иногда касался плеча, иногда просто протягивал бутылку воды. А потом — обнимал. Молча и долго. Так, будто Джисон не обязан быть сильным. Никогда не был. И это — в порядке вещей. И каждый такой срыв не разрушал их, а делал крепче. Потому что Джисон учился одному: его можно видеть уязвимым — и не терять. Минхо не уходил. Не пугался. Не требовал, чтобы он собрался. Он просто оставался. Как и всегда. Иногда они сидели в тишине, пока Джисон лежал у него на коленях, зажав его руку у себя на животе. Иногда смеялись, когда ребёнок внезапно «захотел» маринованные огурцы с мёдом в три часа ночи. Иногда целовались — не спеша, не жадно. Как будто доказывали друг другу: я здесь. Всё хорошо. Ты не один. За месяц Джисон привык не бояться просыпаться рядом с ним. Привык к голосу Минхо по утрам. К тому, как он гладит его по затылку, когда у Джисона болит голова. Привык быть нужным — не только потому, что носит ребёнка, а потому, что он просто… есть. Это была не идеальная история. Но очень настоящая.

***

Канун Рождества выдался холодным, но красивым. Снег шёл с самого утра, укрывая улицы плотным, пушистым слоем. Окна домов светились гирляндами, витрины ломились от мишуры, а в воздухе витал запах глинтвейна, хвои и выпечки. В квартире было тепло. На подоконнике горели огоньки, из кухни доносился слабый аромат апельсинов и ванили — Джисон поставил запекаться печенье ещё утром. Он потратил на него куда больше сил, чем хотел признать. Три неудачные попытки — с пережаренными краями, с пересоленным тестом, с раскрошившимися заготовками. Беременность не делала его терпеливее: он вспыхивал, злился на себя, хотел бросить, но каждый раз — начинал снова. Потому что это был не просто десерт. Это был кусочек праздника. Для Минхо. Он хотел удивить его — хотя бы этим. Своим первым «рождественским печеньем», как будто это было тайное послание: «Посмотри, я стараюсь. Для тебя. Для нас.» Плита выключена, свитер натянут до подбородка, ноги в шерстяных носках. И всё равно — внутри было немного пусто. Он ждал этого вечера. По-настоящему ждал. Это должно было быть их первое Рождество вместе. Ничего громкого, ничего сказочного — просто вечер вдвоём. Тихий, домашний, полный их. Но теперь… всё откладывается. Джисон уже стоял у двери, в пальто. С ключами от квартиры в одной руке и с коробкой печенья в другой. Он хотел приехать, вручить подарок, поцеловать Минхо в щёку и продолжать целоваться всю ночь. Хотел увидеть, как у того смягчаются глаза, когда он улыбается. Хотел быть рядом. Но вместо этого — пришло сообщение. «Сони… пожалуйста, не приезжай. Гон уже начинается. Я не хочу рисковать тобой. Ни сейчас, ни вообще. Прости, что так.» Он сел прямо у двери, не снимая пальто, и крепко зажал коробку в ладонях. Минхо не отталкивал. Он ставил безопасность Джисона выше своих собственных желаний. Это было странно — грустно, и одновременно так по-доброму бережно, что Джисону снова захотелось плакать. Не от обиды, а от того, что кто-то впервые так ясно сказал: «Я выбираю твою безопасность, даже если мне больно». «Я понимаю. Всё хорошо. Береги себя. Напиши, когда тебе станет легче.» «Обязательно. Я уже скучаю. Береги себя. И нашего малыша.» Нашего малыша. Эти слова застряли у него в горле. Теплом, нежностью, чем-то почти щемящим. Он не стал больше писать. Просто отложил телефон, встал и подошёл к окну. На улице шёл снег — мягкий, густой, словно кто-то на небе сбрасывал целые охапки белого. Редкие прохожие торопливо шли по сугробам, неся в руках пакеты с подарками и коробки с лентами. Где-то кто-то смеялся. Где-то — играла рождественская музыка, еле различимая сквозь стекло. А в квартире было всё так же тихо. Свет от гирлянды отбрасывал теплые отблески на стену. Плед, брошенный на диван, чуть сполз. Запах печенья ещё держался в воздухе — он был домашним, настоящим, как будто здесь действительно что-то начиналось. Да, вечер прошёл не по плану. Он не поедет к Минхо, не будет какао и фильмов, не будет подарка под ёлкой, не будет нежных поцелуев в объятиях друг друга. Но были слова. Была забота. Они оба надеялись, что успеют. Что рождественский вечер останется нетронутым, что они смогут хотя бы немного побыть вместе, прежде чем инстинкты сделают своё. Джисон даже не стал уточнять, сколько осталось до возможного начала. Просто жил этим ожиданием — тёплым, уютным, почти наивным. Собирал коробку с печеньем и представлял, как будет сидеть у него на диване, укутавшись в плед, как будет смотреть, как Минхо улыбается, прижав щеку к его плечу. Но не получилось. Было горько. Но не из-за отмены встречи. Джисон хотел бы быть рядом. По-настоящему. Он стоял у окна, положив ладонь на живот, и в груди было… странное ощущение. Не ревность. Не злость. Не обида. Скорее — тоска. И сожаление. И тихое, осторожное желание, которое он не решался произнести вслух. Он хотел бы быть рядом с Минхо в этот гон. Дать ему опору. Но… не сейчас. Слишком рано. Слишком много всего. Беременность, страхи, отношения, которые только начали обретать форму. И главное — это был не только его выбор. Минхо сам сказал: нет. Тихо, сдержанно, но твёрдо. - Сон-а, еще слишком рано. Ты только на первом триместре, а это самый опасный период, — сказал альфа несколько дней назад, когда они впервые затронули эту тему. — Это опасно. Для тебя. Для малыша. Мне не нужен секс, если цена — твоя боль. Или твой страх. Или что-то, что может навредить ребёнку. Может быть, позже — через несколько месяцев — мы сможем быть рядом и в такие дни. Но пока… я просто хочу, чтобы вы были в безопасности. Он смотрел на Джисона с таким видом, будто одно лишь прикосновение может оставить ожог. Потому что слишком боится рисковать. И Джисон, сидя в тихой квартире, всё это помнил. Помнил, как Минхо бережно отвёл его ладонь от своего лица, шепча: "Пока рано, малыш. Я подожду. Мы подождём вместе." И в этом ожидании — тоже была любовь. Та, что не требует доказательств. Та, что умеет ждать.

***

Гон Минхо длился четыре дня. Это были дни оголённой чувствительности, вспышек, жажды прикосновений и невозможности их получить. Дни, когда тело Минхо требовало, а разум — отказывал. Он провёл их в квартире, никуда не выходя, оставляя ресторан на персонал и Хёнджина и отключив большинство рабочих уведомлений. В первый день он не выходил на связь с Джисоном, кроме тех двух сообщений. На второй день было еще хуже, поэтому никаких новостей тоже не было. Только на третий день Минхо позвонил сам. Голос у него был низкий, чуть хриплый, усталый — и одновременно нежный. — Привет, — прошептал он. — Как ты? — Джисон сел на кровати, мгновенно проснувшись. Было около двух ночи. — Лучше, чем ожидал. Только... скучаю по тебе. Очень. И по твоему запаху. Джисон молчал пару секунд, внимая этим словам — не романтическим, не сдержанным, а почти инстинктивным, вырвавшимся прежде, чем он успел их обдумать. — Я тоже скучаю, — тихо сказал Джисон, зажав телефон двумя руками. — Очень. — У меня будто в голове пусто. Всё время... хочется просто чувствовать тебя рядом. Запах. Тепло. Твоё дыхание, — Минхо с трудом выговорил последнее слово, как будто оно кололо. — Прости, если это звучит слишком... по-звериному. Я стараюсь не сорваться, правда. — Я знаю, — мягко сказал Джисон. — Ты хорошо справляешься. Я горжусь тобой. На том конце повисло молчание. Только редкое дыхание, словно телефон уловил биение кого-то измученного, но всё ещё стойкого. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Минхо, и голос его дрогнул. — Немного устал. Плохо сплю, по утрам - тошнит, — признался Джисон. — Ребёнок требует кучу внимания. Даже когда он ещё просто комочек внутри. — Я бы так хотел быть рядом. Сделать хоть что-то. Греть тебя. Делать чай, — голос Минхо дрогнул в попытке улыбки. - Еще будет время. Мы уже скоро увидимся и будем снова вместе ворчать над очередным тупым сюжетом ужастика, - усмехнулся Джисон. Тишина. Секунды. Дыхание. Сердцебиение. - Малыш? - Да, хён? — голос Джисона в трубке был немного сонный, но тёплый. Минхо замолчал на пару секунд. - Давай вместе справим Новый год, м? Как тебе идея? — Правда?.. — выдохнул Джисон. — Ты уверен? — Уверен, — Минхо кивнул, хотя Джисон не мог его видеть. — Гон уже закончится к этому дню. И… Я хочу, чтобы ты был рядом. Мы не смогли провести вместе это Рождество. Я знаю, как ты ждал. Я тоже ждал. Всё пошло не так. Но Новый год… давай сделаем его нашим началом. По-настоящему. Просто — ты и я. И наш малыш. Эти последние слова он произнёс почти шёпотом, с теплом, в котором было всё — забота, трепет, надежда. - Мне нравится, — тихо сказал Джисон, и в голосе его звучала улыбка. Тёплая, мягкая, настоящая. — Я очень хочу встретить Новый год вместе с тобой. Я могу приехать завтра к тебе? Голос Джисона звучал тихо, но с отчаянной надеждой. Как у человека, который очень старается казаться спокойным, но внутри едва держит в узде тоску. - Я бы хотел, малыш, — в его голосе слышалось искреннее сожаление. – Очень, но… лучше пока не стоит. Мы увидимся через два дня, хорошо? Джисон молчал, прикусив губу. Он понимал. Он правда понимал. Но от этого скучать становилось не легче. - Хорошо, хён, — выдохнул он, тихо, с почти слышной дрожью. — Просто... я скучаю. Очень. — Я знаю, Сон-а, — мягко ответил Минхо. — Я тоже. Поверь, каждую секунду. - Угу… - Спокойной ночи, Сон-а. Уже поздно. Тебе надо поспать. Я позвоню завтра. — Ладно, — прошептал Джисон, уткнувшись носом в подушку. — Спокойной ночи, хён. Он не услышал ответа сразу. Только дыхание — ровное, спокойное, будто Минхо не хотел класть трубку. — Я тебя люблю, — едва слышно добавил он. И звонок завершился, оставив Джисона с улыбкой, тихими слезами и сердцем, которое билось чуть легче.

***

Джисон приехал к Минхо через два дня, ранним утром, когда город ещё только просыпался, а улицы были укутаны мягким снегом и звенящей тишиной. Он стоял у двери, немного мёрз, с рюкзаком за плечами и пакетом, в котором был фартук в качестве подарка для Минхо, мандарины и контейнер с печеньем, приготовленным вчера вечером, потому что прошлая порция была съедена самим Джисоном. Минхо открыл дверь в пижамных штанах, с немного взъерошенными волосами и с таким видом, будто всё в нём выдохнуло: наконец-то. Он ничего не сказал сразу. Просто сделал шаг вперёд, обнял Джисона — крепко, медленно, как будто проверял, не сон ли это. Ладони легли на спину, тёплые, уверенные. Джисон, не колеблясь ни секунды, уткнулся носом в его шею, сжал ткань пижамы и закрыл глаза. Так, как будто именно здесь, в этих объятиях, он наконец-то смог позволить себе выдохнуть. — Привет, — тихо сказал Джисон. — Привет, малыш, — ответил Минхо, чуть сильнее сжав его. — Ты приехал. — Я же сказал, что приеду, — выдохнул Джисон в его шею. — Я просто... очень скучал. И устал быть вдали от тебя. Минхо не ответил сразу. Он отстранился совсем немного — лишь настолько, чтобы посмотреть в глаза. А потом наклонился и прижался к его губам. Поцелуй был мягким. Осторожным. Нежным. Не жадным, не требовательным, а домашним. Тёплым, как кружка чая в промёрзших пальцах, как одеяло после долгого дня, как дыхание на щеке ночью, когда всё остальное молчит. Их губы соприкасались и мягко сминали друг друга. Джисон отстранился на мгновение, чтобы сделать вдох, а Минхо поцеловал его снова — чуть глубже, чуть увереннее, и только потом шепнул прямо в губы: — Я так рад, что ты здесь. Я так скучал по тебе. Джисон зажмурился. Он не ответил сразу — только снова обнял Минхо, крепко, как будто этот момент был единственным якорем в его разбросанном мире. Следующие два дня прошли в тёплом, будто выдохнутом из-под одеяла ритме. Джисон крепче и дольше спал, больше ел, много разговаривал и улыбался. Минхо, всё ещё немного ослабленный после гона, не пытался казаться сильнее, чем был. Но он все еще часто готовил еду. Джисон носил за ним миски, раскладывал ложки, ворчал, что слишком сильно пахнет уксусом, а потом съедал всё подчистую. Они смотрели фильмы и аниме, и Джисон засыпал под половину из них. Тридцатого числа Минхо уехал ненадолго — всего на пару часов. Нужно было заехать в ресторан, проверить какие-то поставки и отдать ключи су-шефу. Он поцеловал Джисона в висок на прощание, велел не напрягаться и "отдыхать, или максимум — развешивать гирлянду, но только на полу". Джисон, конечно, пообещал. И, конечно, обещание не сдержал. Поначалу всё шло хорошо. Он включил музыку, сделал себе чай с мёдом и лимоном, даже закинул стирку и покормил пушистиков. Потом он заметил, что в холодильнике есть курица и овощи. Решил, что сварит бульон. «Как делает Минхо», — пробормотал себе под нос, закатал рукава и включил плиту. Он правда старался. Резал всё аккуратно, как его учил Минхо — «не шинкуй, малыш, а веди нож, вот так». Залил водой, добавил специи, лавровый лист, чеснок, чёрный перец. Ждал. Периодически пробовал. Подсыпал ещё соли. Потом ещё немного. Потом в отчаянии влил чуть-чуть лимонного сока — «так будет ярче вкус», решил он, не зная, откуда эта мысль вообще взялась. Когда бульон был готов, он налил его в миску, сел за стол… и с первой же ложки чуть не расплакался. Это было ужасно. Просто отвратительно. Пересолено. Кисло. Овощи слишком мягкие, а курица — сухая. На кухне витал странный запах, слишком резкий и совсем не тот, что был у Минхо, когда тот готовил. Джисон молча сидел с ложкой в руках и чувствовал, как внутри поднимается всё: раздражение, злость, чувство вины. Он даже не мог сварить чёртов бульон. И это было глупо, но нестерпимо обидно. Сначала задрожали губы. Затем намокли глаза. А потом он всхлипнул, уткнулся лицом в руки и разрыдался, не дожидаясь, пока суп остынет. Так Минхо и застал его — сидящим за столом, окружённым запахами неудачи и разочарования, с заплаканным лицом и пустым взглядом в тарелку. — Эй, — мягко позвал он с порога. — Сон-а… Джисон всхлипнул и отвернулся. — Я хотел тебя порадовать, — пробормотал он. - А вышло… вот это. Минхо не стал ничего говорить. Он снял пальто, прошёл на кухню и сел перед Джисоном на корточки, взяв его ладони в свои. — Это просто бульон, — сказал он. — Просто суп, малыш. Он может не получиться. Все хорошо. — Но я… — Джисон судорожно вдохнул. — Я правда думал, что у меня получится. А получилось, как всегда. Печенье же вышло хорошее, вот я и подумал… Минхо кивнул, не перебивая. Он дал ему договорить, а потом мягко сжал его ладонь: — Печенье и правда вышло хорошим. Ты вложил туда всего себя. А суп… ну, сегодня просто не твой день. Со всеми бывает. Даже со мной. Но самое главное… ты уже сделал всё. Ты захотел сделать что-то для нас. Ты постарался, и я безумно тобой горжусь. Мне не нужен идеальный бульон. Мне просто нужен ты. Джисон сжал его пальцы крепче, и на лице появилась слабая, измождённая улыбка. — Ты слишком хороший, — прошептал он. — Это нечестно. Минхо усмехнулся, поднялся и притянул его к себе в медленное, тёплое объятие. — Тогда, шеф Хан, устроим реванш? Покажем этому супу, кто в доме главный? — Только если ты не будешь умничать, — буркнул Джисон. — Обещаю. И под эту лёгкую, домашнюю шутку, они снова зажгли плиту, достали чистую кастрюлю и начали всё сначала, но уже вместе. В тот вечер, когда за окном медленно оседал снег, а на кухне всё ещё витал тёплый аромат нового бульона, они не включали телевизор, не ставили музыку. Они просто сидели на диване под одним пледом, с двумя кружками тёплого чая и тихо говорили. — Я всё ещё не верю, что внутри меня растёт кто-то, — признался Джисон, положив ладонь на живот. — Иногда просыпаюсь ночью и думаю, что это всё не по-настоящему. Что мне просто приснилось. Минхо, не говоря ни слова, накрыл его ладонь своей. Мягко. Уверенно. Он не отводил взгляда от Джисона. — Мне страшно, хён. — Джисон выдохнул, не убирая руки. — Не только из-за того, что будет потом. А вдруг я не справлюсь? А вдруг… не получится быть хорошим родителем? Как я могу быть хорошим родителем, если мои собственные не подали мне пример? Минхо вздохнул глубоко и сказал почти так же тихо: — Мне тоже страшно. Я много раз думал, что к семье меня в принципе нельзя подпускать. Что я не из тех, кто может быть отцом. Но потом... потом ты появился. И малыш. И всё стало как будто не просто возможным, а необходимым. Он провёл пальцем по линии щеки Джисона, глядя в его глаза. — Мы будем учиться вместе. Делать ошибки — вместе. Паниковать — вместе. Но ты уже заботишься, даже когда не замечаешь этого. Ты носишь его. Ты думаешь о нём каждую секунду. Ты — лучший папа для этого малыша. И лучший омега для меня. — Даже когда я срываюсь на ерунду и рыдаю из-за супа? — попытался улыбнуться Джисон. — Особенно тогда, — усмехнулся Минхо. - Хён? – неловко спросил Джисон. - Что, малыш? – он заметил неуверенность на лице Джисона. – О чем ты думаешь? Скажи мне, Сони. - Расскажи мне о своих родителях. Где они сейчас? Ты никогда не говорил про них. Минхо чуть напрягся. Совсем неуловимо, словно что-то внутри него в тот момент зацепилось за старую рану. Он опустил взгляд, провёл большим пальцем по костяшкам руки Джисона и только потом тихо ответил: — Их нет. Уже давно. Джисон сразу хотел сказать: прости, но не стал, дал тому возможность договорить. Минхо будто почувствовал это, и сам продолжил, не отпуская его руки: — Я был подростком, когда это случилось. Автомобильная авария. Я жил потом с тётей. Она хорошая, но… знаешь, как это бывает. Чужой дом, чужие правила. И я рано начал быть сам по себе. Сначала работал, где придётся, копил на поступление в университет. Готовка была единственным моим удовольствием, и я решил поступить в кулинарный колледж. Накопил денег и уехал в восемнадцать в Японию на учебу. Он немного помолчал, словно выбирал слова. — Готовка… она дала мне смысл. Там всё было понятно. Пропорции. Время. Температура. Ты стараешься — и получаешь результат. Не всегда идеальный, но честный. И я влюбился в это. В тепло кухни. В то, как еда может быть чем-то большим, чем просто едой. Как она может быть заботой. Джисон положил ладонь на его руку. Не с жалостью, а с тихим уважением и поддержкой. — Ты всё построил сам. Столько всего пережил в одиночку, — сказал он. — И всё равно остался таким… человечным. Минхо чуть усмехнулся, отводя взгляд. — Я не всегда был таким. В моем окружении было много дерьмовых людей. Особенно вначале. Он провёл рукой по лицу, словно стирая старую пыль с воспоминаний. — Знаешь, как это бывает… Когда ты молчишь, не жалуешься, стараешься быть «удобным», а на тебя навешивают всё подряд. И ты терпишь. Потому что думаешь: я справлюсь, я сильный. А потом оглядываешься — а вокруг никого. Ни одного близкого человека. Ни родителей, ни друзей, вообще никого. Минхо вздохнул и на мгновение снова отвёл взгляд, будто вспоминая нечто тяжёлое. — Я не умел просить помощи. И те, кто был рядом, этим пользовались. Люди, которые называли это заботой, а на деле просто ломали границы. Ты либо подстраивался, либо становился «трудным». Минхо замолчал, но в этой паузе звучало куда больше, чем в словах. — Я выбрал быть трудным, — сказал он наконец, медленно, будто утверждая это не только перед Джисоном, но и перед собой. — Мне проще было оттолкнуть всех, чем снова оказаться в ситуации, где тобой пользуются. Где за доброту приходится платить, а за привязанность — расплачиваться собой. Я уволился из ресторана в Японии, где проработал почти три года после колледжа. Было страшно — уходить с места, где уже есть стабильность, имя, какой-никакой оклад… Но я больше не хотел это дерьмо по отношению к себе. Так я вернулся в Сеул. С двумя чемоданами, небольшими сбережениями и полной неопределённостью. Сделал паузу. Затем продолжил: — Снимал комнату в каком-то подвальном полубараке на окраине. Сырость, плесень в углу, звуки метро под окнами… Но мне тогда на всё было всё равно. Я искал помещение под ресторан — каждый день, с утра до вечера. Иногда ночевал в кафе с Wi-Fi, чтобы не возвращаться в пустую коробку. Джисон внимательно слушал, не перебивая. — А потом я встретил Хёнджина. Он был… странным. Красивый, яркий, с ног до головы в стиле, вечно с телефоном в руке и уверенностью, будто владеет всем районом. Мы столкнулись у входа в заброшенное кафе, которое я пришёл смотреть как потенциальное помещение. Он тоже хотел его арендовать, но только под галерею. Он рассмеялся, тепло. — Мы поругались. Сначала вежливо. Потом не очень. Спорили минут двадцать. Потом я ушёл, злой как чёрт. Думал, всё, конец мечте — помещение хорошее, но парень, мягко говоря, невозможный. Он на секунду замолчал, вспомнив, как в тот день шёл по холодным улицам, злясь на весь мир и одновременно — на себя за эту внезапную вспышку надежды, которая снова не сработала. — А потом он написал. Сам. Через два дня. Прямо: «Я подумал. Может, ты не совсем идиот». — Минхо рассмеялся. — Сказал, что у него нет кухни, зато есть видение пространства и опыт в управлении. Что если мы объединимся, из этого может выйти что-то живое. Тёплое. Настоящее. Он повернулся к Джисону, в глазах блеснуло что-то мягкое: — И, знаешь, он был прав. Мы не стали открывать ресторан в классическом смысле. Получилось что-то своё. Это больше похоже на домашнее кафе, где еда и атмосфера важны одинаково. Где люди приходят не просто поесть, а побыть. Мы с ним вложили в это место всё, что имели. А потом оно начало дышать само по себе. Он сжал пальцы Джисона. — И теперь я всегда знаю, что у меня есть угол. Свой. И куда я могу пригласить тебя. Джисон тихо улыбнулся. - Я рад, что все так удачно сложилось. Но я не знал, что ресторан твой. Твой и Хёнджина. Ты никогда не упоминал об этом, и я думал ты просто работаешь там шеф-поваром. Минхо мягко усмехнулся, откинувшись чуть назад, чтобы взглянуть на Джисона спокойнее. — Я… не особо люблю об этом говорить. Не потому, что мне стыдно — просто это не то, чем я хочу хвастаться. Люди по-разному реагируют, когда слышат, что ты не просто шеф, а совладелец. Сразу начинаются разговоры не о еде, а о бизнесе. А я — не про цифры. Я про вкус. Он чуть сжал пальцы Джисона. — Когда мы с тобой познакомились, мне хотелось, чтобы ты видел меня. Не вывеску. Не «достижения». Просто — меня, как я есть. Поэтому я и не стал сразу рассказывать. А потом... всё как-то завертелось. Ты появился в моей жизни не как кто-то из прошлого, не как временный эпизод. Ты стал настоящим. Живым. И мне не хотелось портить это никакими формальностями. Он выдохнул и чуть наклонился, коснувшись лбом плеча Джисона. — Я не хотел, чтобы ты думал, будто тебе со мной нужно быть... осторожнее. Или соответствовать. Или подстраиваться. Знаешь, как иногда бывает — человек узнаёт, чем ты владеешь, и начинает вести себя иначе. А мне это всегда казалось неправильным. Мне важно было, чтобы ты знал меня, а не роль, в которой я оказался. Джисон провёл пальцами по его руке, ощущая, как в голосе Минхо смешиваются тревога и нежность. — А я бы всё равно выбрал тебя, — тихо сказал он. Минхо поднял на него взгляд, тихий, чуть дрожащий. — Спасибо, - сказал Джисон. – За то, что не отпускаешь, даже когда я сам пытаюсь убежать. Минхо молчал несколько секунд, а потом медленно обнял Джисона — крепко, с особой, тихой заботой, в которой было всё: его выбор и его любовь. — Потому что ты — мой, — прошептал он ему в макушку. — Даже когда боишься. Даже когда уходишь. Я всё равно остаюсь рядом. Всегда. Он отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть Джисону в лицо. Большие глаза Джисона были влажными, а губы дрожали от эмоций. — Ты не обязан быть сильным всё время, малыш. Я рядом не потому, что ты идеальный. А потому что ты — это ты. И потому что ты носишь нашего ребёнка. Ты мой человек. Минхо замолчал, его пальцы медленно скользнули по щеке Джисона, смахивая тонкую дорожку слез. Он смотрел на него — долго, нежно, будто запоминал каждую черту. А потом медленно наклонился и поцеловал. Его губы были тёплыми, мягкими, и Джисон откликнулся почти сразу. Он подался вперёд, будто всё его тело знало — именно здесь, именно сейчас ему можно расслабиться. Джисон прижал ладонь к груди Минхо, чувствуя, как под пальцами ровно и сильно бьётся сердце. Они целовались неспешно, будто пробуя друг друга заново, без спешки, с осторожной нежностью. Минхо слегка наклонил голову, углубляя поцелуй совсем чуть-чуть — достаточно, чтобы Джисон почувствовал: он любим. Минхо отстранился, и их лбы соприкоснулись. Он провёл пальцем по щеке Джисона и прошептал прямо в губы напротив: - Спасибо, что ты рядом. — Я… всегда буду рядом, — ответил он едва слышно, но уверенно. Минхо кивнул, не отрываясь, а потом снова припал поцелуем к Джисону. Им больше не нужно было слов. Они уже всё поняли.

***

В ту новогоднюю ночь всё было по-другому. Не шумно, не ярко, не как в фильмах с огнями и фейерверками. Но по-настоящему и по-домашнему. Джисон и Минхо провели вечер вдвоём в квартире Минхо. Маленькая искусственная ёлка стояла в углу гостиной, украшенная не по правилам — немного криво, с разномастными игрушками, которые Джисон выбирал сам, пока у него путались пальцы от волнения и счастья. Пушистикам ёлка понравилась. Очень. Потому что, как только ёлка была готова, пришел Дуни. Он обнюхал ветки, пару раз царапнул лапой мишуру и, не получив замечания, уверенно запрыгнул на полку рядом. Дори в этот момент носился по комнате с плюшевой мышкой, но, заметив, куда направился брат, резко свернул и с разбега бросился к ёлке. Когда ёлка упала, пришел и Суни. Джисон с Минхо не стали ничего делать, а просто наблюдали за котами. Те, поняв, что никто их ругать не будет, решили, что так неинтересно и уже через несколько минут разбрелись по своим делам. Под ёлкой лежал только один подарок — плотно завязанная коробка с красной лентой и биркой, на которой было написано: "Для Минхо. От его малышей". Почерк был немного неуверенный, с округлыми буквами и криво нарисованным сердечком рядом. Он долго выбирал, что подарить. Не потому, что у Минхо всё было, а потому, что хотелось дать что-то тёплое, личное, нужное. В итоге выбор пал на фартук. Но не просто фартук. На плотной ткани красивого глубокого темно-синего цвета была вышивка: Chef Lee Minho тонкими аккуратными буквами. Ниже — совсем маленький силуэт котёнка с ложкой в лапках. Джисон оформил заказ в небольшой мастерской в середине декабря и ждал, как ребёнок, пока его привезут. Завернул сам. Теперь коробка лежала под ёлкой. И Джисон нервно косился на неё каждый раз, когда проходил мимо. Хотелось, чтобы Минхо её открыл. Хотелось увидеть его реакцию. Хотелось… чтобы тот понял, как много он значит. Но они договорились подарить подарки после ужина, а значит надо подождать еще немного. Минхо готовил ужин. Немного закусок, лапша с бульоном, сладкие пирожки с мёдом. Джисон пытался тайком пробовать еду с кастрюли, и то и дело обнимал Минхо со спины, пока тот стоял у плиты. Они ели, смеялись и вспоминали самые странные моменты прошедшего года. Когда Минхо увидел свой подарок, он посмотрел на Джисона с такой улыбкой и благодарностью, что все его сомнения насчет подарка исчезли. Подарок от Минхо лежал в его кармане почти весь вечер. Он несколько раз порывался достать его, но каждый раз ждал. Он хотел, чтобы этот момент был особенным. Он отложил свой подарок, достал коробочку с кармана спортивных штанов и протянул Джисону. — Это тебе, — сказал он почти шёпотом. Джисон приподнялся, удивлённо глядя на коробочку. Внутри был ключ. Маленький, но тяжёлый. Металлический, с брелоком в виде кошачьей лапки. Он поднял глаза на Минхо. — Это…? — Ключ от моей квартиры, — тихо ответил Минхо. – Давай жить вместе, Сон-а. — Хён… — Джисон смотрел на него, будто пытаясь уловить, правда ли это. - Я знаю, что мы это еще не обсуждали, - вздохнул Минхо и провел рукой по волосам. – Но… я хочу жить с тобой. Я хочу просыпаться утром в одной кровати и вместе засыпать. Я хочу отвозить тебя в студию, а вечером забирать. Я хочу быть рядом, когда ты срываешься. И когда радуешься. Когда тебе тяжело, и когда хорошо. Я хочу быть рядом не только потому, что ты носишь моего ребёнка, а потому что я… люблю тебя. Потому что ты мой человек, и я не хочу возвращаться в пустую квартиру, где нет твоего смеха и твоего запаха. Он замолчал на секунду, прикусил губу, а потом добавил: — Я понимаю, если тебе нужно время. Или если ты пока не готов. Но… я готов. Я хочу быть с тобой. Чтобы эта квартира стала нашим домом. Джисон молчал. В его пальцах всё ещё лежал ключ, чуть дрожащий от едва сдерживаемых эмоций. — Я… — голос сорвался, и Джисон тихо выдохнул, прежде чем продолжить. — Я тоже этого хочу, хён. По его щекам начали течь слезы, и он бросился в объятия Минхо. Ладони Минхо сжались на спине омеги, притягивая ближе, теплее, увереннее. Он не произнёс ни слова, просто закрыл глаза и уткнулся носом в его плечо, вдыхая такой родной и любимый запах. Джисон прижался к Минхо, как будто боялся, что всё это — сон, и если он его отпустит, то всё исчезнет. — Я так тебя люблю, - шептал Джисон, зарываясь лицом в шею Минхо. — Я тоже, — ответил он тихо, целуя Джисона в висок. – Очень сильно. С Новым годом, малыш. — С Новым годом, хён. Они сидели на полу, под мягким светом гирлянды, среди запахов коньяка с кофе, еловых веток и домашнего тепла. И в этот момент всё стало проще. Ни прошлого, ни страхов, ни ожиданий. Только они — вместе, дышащие в одном ритме, с бьющимися в унисон сердцами.