Merlo.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Ким Намджун. — Ким Намджун, — подал голос инспектор, указывая на стул напротив. — Садитесь. Намджун сел, положив руки на колени. Чанхён тут же отметил: ни суеты, ни явной тревоги. Поза вполне открытая, взгляд прямой, но в этой прямоте чувствуется осторожность, как у шахматиста, выжидающего первый ход противника. — Расскажите о себе, — начал Джису. — Как давно вы работаете поваром и где именно? На губах Намджуна появилась вежливая, но холодная тень улыбки. — Простите, инспектор, но вы допустили ошибку. Я не повар. Чанхён заметил, что поправка прозвучала без раздражения, но с лёгким оттенком гордости. Как учёный, который не позволит спутать свою специальность с другой. — Нет? — уточнил Джису, склонив голову. — Тогда чем вы занимаетесь? — Я ресторанный критик. Пишу статьи и аналитические обзоры… с научной точки зрения. Меня интересуют химические и биологические процессы, происходящие в пище. Как структура белков меняется под воздействием температуры, как сахара карамелизуются, как ароматические молекулы взаимодействуют с рецепторами человека… — он говорил спокойно, будто читал лекцию студентам, и взгляд его при этом был обращён не в глаза собеседников, а куда-то чуть выше их плеч, как будто он видел перед собой воображаемую схему. — И всё же, — вернул его к теме Джису, — как человек, не являющийся поваром, оказался в финале кулинарного соревнования? — Это… эксперимент, — Намджун слегка пожал плечами. — Я решил написать научную работу о профессиональном стрессе и креативности на примере шеф-поваров. Для объективности моего эксперимента я решил испытать всё вышеперечисленное на себе и работать под тем же давлением, что и они. — И вы дошли до финала, — вставил Чанхён, наблюдая за тем, как Намджун слегка меняет положение рук. Пальцы сцепились крепче. — Видимо, я не совсем безнадёжен на кухне, — Намджун улыбнулся, но улыбка была скорее вежливой, чем тёплой. — Вы были знакомы с Хан Джонмуном? — перешёл Джису к следующему вопросу. — Да, — Намджун ничуть не смутился. — Мы были коллегами. — И какие у вас были взаимотношения? Намджун задумался на секунду. — Уважительные, но не близкие. Я не разделяю его жесткой методики. Он считал, что критик обязан давить, чтобы человек рос. Я же уверен, что есть и другие способы. Чанхён наблюдал. Намджун явно не лгал, но в его интонации прозвучало что-то, напоминающее давний спор, который никто не выиграл. — Ваша статья, — промолвил инспектор, — тоже будет про то, как слова влияют на людей? — Отчасти, — кивнул Намджун. — И о том, как стресс меняет восприятие вкуса, цвета, запаха. Чанхён уловил то, как голос Намджуна стал чуть тише, но тембр — увереннее. О науке он говорил охотнее, чем о людях. — Скажите, — вновь вмешался Джису, — вы бы назвали себя его другом? — Нет. — А врагом? На этот вопрос Намджун вдруг усмехнулся. — Враг — это слишком сильное слово. Мы с Джонмуном видели вещи по-разному. Я не всегда понимал, зачем он говорит то, что говорит… но он считал это честностью. — Вы сказали, что он был слишком прямолинеен, — продолжил Джису. — А лично вас он когда-нибудь задевал? Намджун хмыкнул. — Любого критика хоть раз задевали его слова. Джису прищурился, наблюдая за тем, как собеседник говорит о коллеге в прошедшем времени. — Это раздражало? — Иногда, — ответ был коротким, но голос стал твёрже, чем раньше. В комнате повисла пауза. Чанхён специально не отводил взгляда от Намджуна, давая тому почувствовать, что его оценивают не только по словам. Джису наклонился вперёд. — Яд, которым отравили Джонмуна, нашли в бутылке вина повара Ким Сокджина. Что вы думаете об этом? Намджун моргнул, но выражение его лица не изменилось. — Думаю, это… удобное совпадение. — Удобное? — уточнил Джису. — Для настоящего виновника, — пояснил Намджун. — Если все увидят, что яд нашли у Сокджина, они перестанут искать дальше. Чанхён заметил, как в этот момент Намджун перестал вертеть пальцами и замер, словно боялся лишним движением выдать своё настоящее мнение. — Значит, вы не верите в его виновность? — спросил Джису. — Я верю… что всё не так просто, — произнёс Намджун, постукивая пальцами по колену. В его голосе впервые за допрос появилось что-то похожее на личную заинтересованность. — Если не так просто, как вы говорите… кто, по-вашему, мог бы быть заинтересован в его смерти? Намджун пожал плечами. — Любой, кто когда-либо подвергался его уничижительной критике. А таких было много. — То есть… вы хотите сказать, что список тех, кто желал Джонмуну зла, весьма широк. — Именно. — И в этом списке могли бы быть и вы, — вставил Чанхён, не отрывая взгляда. Постукивание пальцев прекратилось. — Возможно, — без тени смущения подтвердил Намджун. — Любопытно, — произнес Джису. — Обычно люди стараются дистанцироваться от подозрений. Вы же, похоже, этого не делаете. — Потому что правда от этого не изменится, — спокойно ответил Намджун. — Я знаю, что я не убивал. А если вы думаете иначе… тогда ищите доказательства. — Скажите, Намджун, — спросил Чанхён, будто невзначай, — вы способны на убийство? Тишина задержалась между ними, как капля, которая никак не решится сорваться. Намджун не отвёл взгляда. — Любой человек способен на убийство. Это вопрос не природы, а обстоятельств. Когда тебя прижимают к стене… или когда рушат всё, что ты любишь… каждый из нас может сделать то, чего от себя не ожидал. — Значит, вы признаёте, что при определённых условиях… — начал Джису, но Намджун мягко перебил: — Я признаю лишь то, что у каждого есть граница. И что моя находится гораздо дальше, чем вам может показаться. Чанхён уловил в его словах что-то странное: это не была бравада. Скорее — тихое убеждение, за которым стоял личный опыт. — Но вы же понимаете, что убийца, как и все мы, когда-то считал, что его граница тоже «далеко», — заметил Джису. Намджун слабо улыбнулся. Он признавал правоту собеседника, но не собирался ничего добавлять. Чанхёну казалось, что он, разглядывая Намджуна, пытается заглянуть за гладь спокойного озера. — Как бы вы описали различия между вашим стилем ресторанной критики и стилем Джонмуна? Намджун на мгновение задумался, переплёл пальцы и слегка сжал их, будто упорядочивая мысли. — Джонмун считал, что кулинария — это театр, где публика жаждет восторга или провала. Он провоцировал, ломал, проверял поваров на прочность. Для него блюдо было не вкусом, а поводом для драмы. Я… подхожу иначе. Для меня еда — это прежде всего наука. Я анализирую баланс кислотности, взаимодействие жиров и сахаров, температурные режимы. Я измеряю, а не разрушаю. Он склонил голову в сторону, словно признавая, что звучит высокомерно. — В этом, пожалуй, главное отличие между нами. Джису хмыкнул. — Но ведь именно такие различия в подходах могут привести к конфликту. Вы коллеги, и всё же… он действовал вразрез с вашими принципами. Разве это не раздражало вас? — Раздражение — естественная реакция на несогласие, инспектор. Но раздражение — не мотив для убийства. Чанхён уловил, как в этом ответе нет ни тени колебания. — Понятно, — Джису переплёл пальцы и слегка склонил голову, — каково это было… быть критиком среди поваров в финале? — Любопытно. Иногда неловко. Но в основном — познавательно. — И всё же, — продолжил инспектор, — вы оказались в среде, где каждый готов рвать за победу. Для других поваров вы были чужаком, наблюдателем, исследователем… и вдруг стали их конкурентом. — Верно, — признал Намджун без колебаний. — Как отреагировал Джонмун, когда увидел вас среди участников? — В первое время он громче всех напоминал, что я не являюсь поваром, но в последующих этапах сосредоточился на оценке блюд, — на лице Намджуна не дрогнул ни один мускул. — И в каком-то смысле я ему благодарен. Давление — полезный инструмент, если умеешь им пользоваться. Намджун отвечает так, будто его пытаются поймать на чем-то, что его не касается, — заметил Чанхён. — Ни обиды, ни страха, только эта странная отстранённость. — На сегодня достаточно, — подытожил Джису, выпрямляясь в кресле. — Спасибо за уделенное время. — Всегда рад сотрудничать с органами правопорядка, — кивнул Намджун, поднимаясь с места. Намджун вышел так же спокойно, как и вошёл. Дверь за ним закрылась мягким щелчком. Чанхён проводил его взглядом, а потом перевёл глаза на Джису. — Вот уж кто мастер держать эмоции под контролем. Ни капли раздражения, ни намёка на страх. — Да, — согласился Джису, — Даже когда мы говорили про яд, он не ушёл в защиту, а подал всё как логическое рассуждение. Джису постучал пальцем по столу. — Это может быть и правдой, и маской. Таких людей сложно поймать на противоречии. Они сами выстраивают повествование и ведут тебя по нему. — Знаешь, что меня зацепило? — Чанхён наклонился вперёд. — Его слова про убийство. Не было бравады, но и оправданий тоже. Он воспринимает возможность убийства… как философский факт, а не как ужас. — Хм, — задумчиво кивнул Джису. — Его слова о границе, до которой он способен дойти… Я хочу узнать, что именно научило его видеть эту границу. Либо он много размышлял о человеческой природе… либо уже оказался слишком близко к этой границе. Чанхён криво усмехнулся. — А ты заметил, — продолжил он, — как Намджун обходил любое личное слово о Джонмуне? Ни воспоминаний, ни эмоций. Лишь холодные термины и сухая методология. Словно тот был не человеком, а сноской в научном трактате. — Верно. Опаснее всего те, кто носит маску равнодушия слишком долгое время. Никто не знает, что дышит под ней — тень или человек. Чанхён медленно кивнул. — Значит, нам придётся найти способ сорвать эту маску… даже если под ней окажется не лицо, а бездна. Джису откинулся на спинку стула, коротко выдохнув, словно освобождая лёгкие от невидимого груза. — Ладно, — тихо произнёс он, — пора звать следующего.