Merlo.

Дверь открылась, и в комнату вошёл Пак Чимин. Он робко улыбнулся и тут же опустил взгляд, словно проверял, не слишком ли громко прозвучал щелчок двери. — Здравствуйте… — тихо произнёс он, склонив голову в вежливом поклоне. Чанхён отметил, как Чимин сразу установил зрительный контакт с инспектором и сел, аккуратно сложив руки на коленях. Ни скованности, ни закрытых жестов — только открытая готовность разговаривать. Джису мягко начал допрос: — Назовите ваше полное имя и расскажите немного о себе. Как давно вы работаете поваром и где? — Пак Чимин. Уже три года я готовлю в детском садике, — в голосе Чимина была нежность, будто он говорил не о работе, а о семье. — Дети — удивительные. Их радость… она чистая. Я всегда мечтал готовить еду, которая согревает душу, и они стали моим вдохновением. Чанхён невольно отметил, что при словах о детях голос Чимина наполнился светом, но повар не стал широко улыбаться — как будто помнил, что находится на допросе, и не хотел выглядеть слишком беззаботным. — И поэтому вы решили участвовать в конкурсе? — уточнил Джису. Чимин кивнул. — Да. Я хочу открыть кондитерскую, чтобы туда могли приходить дети с родителями, смеяться и пробовать что-то новое. — Ранее вы были знакомы с критиком Джонмуном? — вопрос инспектора прозвучал всё так же мягко. Чимин на миг отвёл глаза, словно перебирая в памяти, какие слова будут уместны. — Нет. Я познакомился с ним впервые на первом этапе соревнования. Он был весьма прямолинейным. — На лице Чимина мелькнула сдержанная гримаса, как от воспоминания о чём-то неприятном. — Его первые слова адресованные мне были о том, что работа поваром в детском саду чересчур ничтожна, чтобы называться настоящим поваром. Это… задело меня. — Сильно задело? — спросил Чанхён, внимательно наблюдая за его реакцией. Чимин кивнул. — Да. Но… знаете, все мы люди. И … никто не имеет права отнимать жизнь другого человека. Это слишком жестоко. Джису слегка приподнял бровь. — Даже если этот человек был несправедлив к вам? — Даже тогда. Никто не заслуживает смерти. В его взгляде не было ни злости, ни страха — только грусть и что-то похожее на сожаление. Чанхён видел перед собой человека, у которого обида и доброта существуют рядом, но первая никогда не затмит вторую. Джису ненавязчиво перевёл разговор к следующей теме: — В ходе расследования было установлено, что яд был найден в бутылке вина, предназначенной для блюда повара Сокджина. Что вы думаете об этом? Чимин поднял взгляд, и в нём мелькнуло не возмущение, а тихое сожаление. — Это… ужасно. Мне жаль Хан Джонмуна. «Мне жаль» прозвучало без фальши, — подметил Чанхён. — Но в том, как Чимин произнёс имя критика, было что-то осторожное — будто он боялся лишнего тепла, чтобы его не сочли лицемерием. — Джонмун ранил вас словами, — напомнил Чанхён. — Может быть, он прав, — пробормотал Чимин. — Я ведь… не шеф-повар ресторана. Просто… готовлю для детей. «Просто». Это слово Чанхён отметил в уме. Люди, которые так говорят, часто обесценивают собственный труд. Джису на секунду задержал взгляд на листе с записями, потом поднял глаза на Чимина: — Почему вы считаете, что Джонмун мог быть прав, называя вас «не настоящим поваром»? Чимин сжал пальцы на коленях. — Потому что… — он замялся, тщательно подбирая слова, чтобы они не прозвучали как оправдание, — я ведь действительно не работал в ресторанах высокой кухни. Не получал звёзд Мишлен. Я просто кормлю детей. Эта привычка заранее соглашаться с чужими оценками, даже если они несправедливы, здорово засела в нём, — подумал Чанхён. — Опасная мягкость, превращающаяся в самоуничижение. — А что, по-вашему, значит быть «настоящим поваром»? — продолжил Джису. Чимин оживился. — Это… готовить так, чтобы человек почувствовал тепло. Чтобы он вспомнил что-то хорошее из своей жизни, даже если позабыл, что такое радость. Чтобы еда была не просто вкусной, а доброй. «Доброй», — мысленно повторил Чанхён. — Не «изысканной», не «идеальной». Для Пак Чимина кухня — это не сцена для амбиций, а место для заботы. Джису ненавязчиво сменил тему: — Думаете ли вы, что бывают случаи, когда убийство можно оправдать? Чимин опустил глаза. Плечи его опустились, как будто сама мысль о подобном была слишком тяжелой для него. — Мне кажется… нет. Чанхён задумчиво прищурился. Чимин произнёс «мне кажется» не как фигуру речи, а как честное признание в собственной неуверенности. Он действительно не уверен, что мир так однозначен, как ему хотелось бы. — А вы сами способны на убийство? — спросил Чанхён. Чимин покачал головой. — Нет. Даже думать об этом страшно. — Один из допрошенных нами людей произнес одну интересную фразу: у каждого есть своя грань, переступив которую, человек будет способен даже на убийство. Чанхён пытливо взглянул на Чимина. — А где находится ваша грань? Что должно произойти, чтобы вы решились на убийство? В больших, по-детски чистых глазах Чимина на мгновение вспыхнула тень размышления, словно вопрос открыл перед ним непривычную дверь, в которую он заглянул одним глазком. Но уже в следующую секунду тень исчезла, и перед Чанхёном снова предстал привычно мягкий, осторожный Пак Чимин. — У меня нет этой грани. Лишить кого-то жизни я не смогу никогда. Чанхён промолчал. Даже у самых мягких людей есть предел. Просто они верят, что никогда его не достигнут. — Вы можете идти, — заключил инспектор. — На сегодня это всё. Чимин вежливо кивнул. — Я… надеюсь, вы найдёте того, кто это сделал, — добавил он, поклонившись обоим. — Мы работаем над этим, — ответил Джису. Чимин вышел из комнаты. Джису перевёл взгляд на Чанхёна. — Ну, что думаешь? Чанхён ещё мгновение всматривался в пустое кресло, пытаясь понять, было ли в этом человеке что-то, кроме мягкости или мягкость была лишь самым верхним слоем чего-то глубже и темнее. — Он… мягкий. Настолько мягкий, что его можно согнуть в любую сторону. Но не сломать. — То есть? — приподнял бровь Джису. — Думаю, Чимин — один из тех людей, кто всю жизнь ставит других выше себя. Обида в нём живёт рядом с добротой, но доброта всегда побеждает. Хотя… — Чанхён нахмурился, — иногда мне кажется, что такие люди опасны именно тем, что однажды могут перегореть. И тогда всё это накопленное молчание превратится в действие. Джису кивнул. — Согласен. Но сегодня я не увидел в нём ни капли ненависти к Джонмуну. Только… самоуничижение. Он без боя принял слова критика, даже когда тот явно перешёл грань. — Вот именно, — поддакнул Чанхён. — Пак считает, что «просто готовит для детей». Он обесценивает себя. — Тем не менее, — Джису отложил ручку, — у меня к нему меньше вопросов, чем к другим. Не вижу в нём прямого мотива. — Может быть, — неохотно протянул Чанхён. — Но был один момент.. Когда я спросил о его грани… на секунду в его глазах что-то промелькнуло. Не страх. Не возмущение. Что-то вроде любопытства. — Любопытство — ещё не преступление, Чанхён. — Зато оно может предрасполагать к преступлению. Знаешь… когда человек вдруг начинает представлять то, о чём раньше даже не думал. Он заглядывает в комнату, в которую всю жизнь боялся войти, и замечает, что там не так уж темно. Джису задумчиво постучал пальцами по столу. — Намекаешь, что он способен на убийство? Чанхён качнул головой. — Думаю, что сам он в это не верит. И именно это меня настораживает. Когда человек уверен, что не способен на жестокость — это значит, что он никогда не пробовал встретиться со своими тенями. А тени, Джису, имеют привычку выходить наружу в самый неожиданный момент. — Он не выглядел злым, — промолвил Джису, глядя на свои записи. — Скорее… усталым от самого факта несправедливости. И всё же, обида в нём сидит. Тихая. Такая, которая годами живёт в человеке, не показываясь на поверхности. — И может стать топливом, — добавил Чанхён. — Может, мы просто накручиваем? — Джису вздохнул. — А Пак Чимин и вправду обычный парень с добрым сердцем? Чанхён медленно провёл ладонью по лицу, устало потёр глаза и так же вздохнул. — Не знаю, Джису. Может, ты и прав, — детектив взглянул в окно, где закат уже окрасил стекло мягким оранжевым светом. — Давай звать следующего.