Merlo.

В проёме показался молодой мужчина. Он был выше и крупнее, чем большинство других подозреваемых, но двигался с лёгкостью, которую можно заметить у людей, привыкших работать на ногах по двенадцать часов в день. Чон Чонгук вошёл, коротко кивнул и сел напротив. В отличие от предыдущего опрошенного подозреваемого, Чонгук не стал облокачиваться на спинку стула. Вместо этого он слегка наклонил корпус вперёд. Поза, в которой чувствуется привычка быть внимательным, но не расслабляться, — заметил Чанхён. — Начнём с простого, — первым заговорил Джису. — Расскажите о себе. Чонгук кивнул. — Чон Чонгук. Повар. Работаю в ресторане “Violet". — И вы решили участвовать в конкурсе, чтобы…? — продолжил Джису. — Чтобы открыть свой ресторан, — прямо ответил Чонгук. — Вы были знакомы с Хан Джонмуном ранее? — И да, и нет, — Чонгук отвёл взгляд. — Лично с ним я не встречался. — Что вы имеете ввиду? — уточнил Джису. — Полтора месяца назад он посетил наш ресторан и заказал блюдо от шефа. На следующий день шеф получил уничижительный отзыв от Джонмуна. После этого мы потеряли одну звезду Мишлен. Для ресторана это удар, для шефа — почти катастрофа. Он тяжело воспринял критику и вскоре слёг с болезнью. Чанхён наблюдал за лицом Чонгука. Никаких заметных эмоций, только спокойный тон и лёгкий, почти невесомый вздох перед последней фразой. Детектив невольно отметил сходство с историей Сокджина. Джонмун бьёт по людям точечно, но так, что последствия ощущаются долго. — Как вы относитесь к его смерти? — спросил Чанхён. — Никак. Но если вы хотите спросить, понимаю ли я людей, которые могли желать ему смерти… Понимаю. — Потому что он разрушил карьеру вашего шефа? — уточнил Чанхён. — Потому что он мог разрушить чью-то жизнь одним предложением. Иногда.. без права на исправление. Ни смущения, ни напряжения. Пустое зеркало. В комнате повисла короткая тишина. — Вы сказали, что к смерти Хан Джонмуна относитесь… никак, — Джису скрестил руки. — Можете пояснить? — Ровно так, как я и сказал. Хан Джонмун умер — это факт. Факт, не вызывающий у меня никаких чувств. Чанхён внимательно посмотрел на него. Ни сжатых губ, ни лёгкой дрожи век. Никакой сдержанности, что рождается от самоконтроля. Никаких усилий подавить нежелательные чувства. Это… естественная пустота. — Вы понимаете, что большинство людей, даже не зная погибшего, испытывают хотя бы мимолётное сожаление? — мягко, но с нажимом спросил Чанхён. Чонгук склонил голову набок, как будто рассматривая этот тезис под углом. — Понимаю. Но врать не стану. Я ничего не чувствую. Ни малейшего изменения в тембре. Ни раздражения, ни защиты. Каждое слово ложится в воздух так же ровно, как предыдущее. — Один из ранее опрошенных нами участников тоже не выказывал сочувствия к смерти Джонмуна. Но у него за этим читалась рационализация, — добавил Чанхён, глядя в глаза Чонгуку, — У вас — ничего. Пустота. Чонгук пожал плечами. — Если человек мне чужой, он не вызовет у меня жалости. — Даже если его убили? — Даже тогда, — подтвердил Чонгук. — А для вас лично? — продолжил инспектор. — Что должно произойти, чтобы вы убили человека? — Угроза жизни близких мне людей. Чанхён смотрел на него, не мигая, и вдруг понял: если у Ким Тэхёна холодная натура была обрамлена харизмой, то у Чонгука она голая. Абсолютно незащищённая. Как острый нож без ножен. Джису опёрся локтями на стол. — Что вы думаете о том, что яд нашли в бутылке вина Ким Сокджина? Чонгук взглянул на него. — История Сокджина похожа на историю моего шефа. Разница в том, что Сокджин — здесь, а мой шеф сейчас лежит в больнице. Но я не верю, что Сокджин сделал это. — Почему? — Потому что он шеф-повар и знает, что за такие вещи расплачиваются не только свободой, но и репутацией. Это конец. А Сокджин… выглядит как человек, который слишком дорожит своим именем. Логика ясная, без попыток подыграть или угодить. И никакой дрожи в голосе. — Вы считаете, что все жизни одинаково ценны? Или есть те, чья смерть допустима? Чонгук недоверчиво взглянул на инспектора, словно уточняя: вы действительно хотите это услышать? — Жизнь ценна для тех, кто её ценит. Остальные просто бездумно проживают её. Есть люди, которых убить — значит сделать мир лучше. — А если бы вы знали, что человек виновен в чём-то страшном, вы бы смогли убить его без суда? — Если вина очевидна и ждать суда значит дать ему время убить снова — да. Ни доли сомнения. — Если бы ваш близкий человек совершил убийство, — спросил Чанхён, — что бы вы сделали? — Зависит от того, кого он убил и зачем. Если мне покажется, что он поступил правильно, я его защищу. В этот момент Чанхён поймал себя на мысли: Ким Тэхён ответил бы так же… но он сделал бы это с блеском, проверяя нашу реакцию. А Чонгук... Ему всё равно, что мы подумаем. — Что, по-вашему, страшнее — сломать человеку жизнь словом или действием? — Словом, — ответил Чон без колебаний. — Действие можно пережить. Слово — нет. Оно врастает в человека. Прямое попадание. Эта фраза звучит почти как приговор Джонмуну. — Вас не раздражает, что мы видим в вас человека, которому безразлична чужая смерть? — Нет. Джису сделал пометку и закрыл блокнот. — Ладно. На сегодня всё. Чонгук кивнул и вышел из кабинета, не оборачиваясь на них. Джису первым нарушил тишину: — Удивительно уравновешанный человек. Ни защиты, ни попыток понравиться, ни сопротивления. Просто… факт за фактом. — И никакой эмоциональной окраски, — согласился Чанхён, переводя взгляд на блокнот инспектора, где было всего пару заметок. Джису кивнул, барабаня пальцами по столу. — Но это не похоже на подавление эмоций. Он не пытается их контролировать… их просто нет. — Именно. Как будто он не понимает, зачем ему вообще что-то чувствовать. Это не апатия, не отстранённость… А функциональное равнодушие. Джису постучал ручкой по строчке: — Видел, как он отвечал про ценность жизни? Он не просто сказал «не все ценны». Он буквально признал, что есть люди, чья смерть улучшит мир. Это не импульсивная мысль, это убеждение. — И всё же он не психопат. — Не классический, да. У него нет агрессии, нет потребности манипулировать. Но он опасен тем, что способен на радикальные действия без моральных колебаний. Чанхён не стал спорить. Они оба понимали, что такие люди не спотыкаются на моральных дилеммах. Они просто идут вперёд, если цель определена. И, в отличие от эмоциональных или импульсивных убийц, такие — почти всегда достигают цели. — В чём-то последние два подозреваемых похожи и одновременно разительно отличаются друг от друга, — вдруг произнёс Чанхён. — Понимаю, — протянул Джису. — Ким Тэхён прогнозируем, даже если он непредсказуем в деталях. У Чонгука мотивация… минималистична. Она включается только тогда, когда затронуто что-то для него по-настоящему важное. — А это значит… — Что если он решит действовать, он будет действовать без лишних слов, колебаний и… без следа сожаления. Чанхён кивнул. — Тэхён — это лёд, под которым есть течение. Он играет роль, меняет оттенок голоса, подбирает слова так, чтобы они звучали местами опасно, местами обаятельно. Даже когда он говорит правду, это ощущается, как постановка. Он сам себе режиссёр. В его холоде есть форма, грани, блеск. И именно этот блеск отвлекает — иногда ты ловишь себя на том, что смотришь на него дольше, чем нужно, и забываешь, что он в первую очередь подозреваемый. Джису задумчиво закивал. А Чанхён продолжал: — Чонгук — полная его противоположность. Его холод лишён эстетики. Это не лёд, а пустота в комнате, когда гаснет свет. Никакой игры, никакой режиссуры — только констатация фактов. Это как разговаривать не с человеком, а с ровной линией на мониторе. Джису сухо усмехнулся: — Оба в теории способны на убийство. Но у Тэхёна оно было бы средством, частью большой комбинации, с оглядкой на последствия, возможно даже с элементом… эстетики, как бы цинично это ни звучало. У Чонгука — это было бы чистое действие. Мгновенное, прямое, без попыток украсить или оправдать. И это, пожалуй, намного опаснее. Потому что Тэхёну понадобилось бы время на планирование. А Чонгуку, возможно, достаточно одной секунды. Инспектор медленно встал с кресла и потянулся, хрустнув плечами. Сквозь окно кабинета уже тянулась густая синева вечернего неба, в которой тонуло отражение их же силуэтов. — Что ж, — выдохнул он, — с подозреваемыми познакомились. Завтра займёмся техническими аспектами. — Какими, например? — поднял взгляд Чанхён. — Разузнаем график передвижений каждого в день убийства, сравним показания с записями камер, если охрана их нам предоставит. Изучим распечатки звонков и сообщений, время входа-выхода из кухонных помещений, логистику поставок продуктов… И, если повезёт, получим на руки отчёт криминалистов. Чанхён покачал головой. — Это уже без меня. Завтра я хочу изучить поместье досконально. Каждый коридор, каждую комнату, все возможные обходные пути. — К слову об этом… На время расследования всех подозреваемых придётся держать здесь, в поместье. У директора Сыну на это же не будет возражений? — Для него главное, чтобы мы нашли убийцу, — ответил Чанхён. Джису кивнул. А Чанхён, повернувшись к окну, мысленно добавил: Ведь Сыну в поимке убийцы заинтересован больше всех.