Merlo.

Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, словно кто-то заранее смазал петли. На пороге показался Намджун. — Намджун-щи, присаживайтесь. Намджун сел. — Расскажите как прошел день финала с самого начала, пожалуйста, — мягко начал разговор инспектор. — Время, маршруты. Нас интересует всё. — Проснулся я в шесть сорок, — начал Намджун. — Выпил кофе. К семи двадцати я уже был у станции. Выполнил проверку инвентаря, термометров. В семь пятьдесят сходил в подсобку за льдом и зип-пакетами, в восемь вернулся обратно. С восьми до девяти был занят контролем температуры бульона и масла. Какая феноменальная память, — усмехнулся про себя Чанхён. — Словно не вспоминает, а воспроизводит протокол. В уме детектив чертил тонкие серые линии: жилой корпус → служебный коридор → кухонный павильон → подсобка со льдом. — Что насчет винного погреба? — Джису поднял глаза. — Вы туда заходили вчера? — Нет, бутылку мне передал персонал, я проверил только объём. — Кто именно передал бутылку вам? — спокойно уточнил инспектор. — Та же смена, что обслуживала Сокджина, — ответил Намджун. — Парень Сонхва и девушка Енсо. Моё вино было у Енсо, Сокджину, кажется, носил Сонхва. Мы перекликались по времени. Зелёным на карте Чанхёна вспыхнули два имени, стрелки от погреба раздвоились. Парная доставка — удвоенный риск. — Что вы делали между десятью и двумя? — Джису продолжил допрос. — Работал у станции. Готовил курицу, беседовал с Юнги о текстурах пищи около одиннадцати тридцати. В двенадцать ноль семь занимался уборкой поверхности. Как раз в этот момент я заметил, что у станции Сокджина помощник пролил соус. Двенадцать ноль семь, — повторил про себя Чанхён. — С точностью до минуты.. Он помешан на хронометраже. — Опишите этот момент более подробно, если можете, — попросил инспектор. — Графин стоял ближе к краю стола, а соус пролился на правый угол доски. — Вы видели, кто был ближе всего к графину? — спросил Джису. — Мы с Юнги стояли чуть позади, — ответил Намджун. — Слева от нас прошел Тэхён. Ещё мелькнул Хосок, он нес веточку тимьяна. Чанхён мысленно отметил на карте две пунктирные траектории — Тэхёна и Хосока — через узкий проход. — С двух до четырех, — продолжил инспектор, — ваши действия? — В четырнадцать ноль пять занимался сбором ингредиентов для подачи, — отчеканил Намджун. — В четырнадцать сорок сделал прогон подачи для тайминга, в пятнадцать двадцать — окончательная редукция. Затем добавил Merlo в мой соус. Медицинской пипетки у меня нет, я использовал одноразовые капельницы для масла. В пятнадцать пятьдесят три подготовил блюдо для дегустации. Часы как якоря, — подумал Чанхён. — Каждая минута — гвоздь в стене. И всё равно остаётся зазор между двенадцать ноль семь и четырнадцать ноль пять — время, когда кухня жила своей хаотичной жизнью. — Вы прикасались к бутылке или графину Сокджина? — прямой вопрос Джису прозвучал мягко, но жёстко. — Нет, — последовал лаконичный ответ. — А к пробкам? — добавил Чанхён, не сводя с него взгляда. — К пробке своего вина — да, к чужой — нет. И, — Намджун на секунду задержал дыхание, выбирая степень откровенности, — если бы я даже хотел коснуться чужой пробки, я бы не стал это делать во время пролива его соуса. Слишком много свидетелей. Слишком грязный приём. Не оправдывается, но объясняет логику. — С Юнги вы обсуждали текстуры, — напомнил инспектор. — Как вы охарактеризуете ваши взаимоотношения? — Профессиональное уважение, — коротко ответил Намджун. — Он чувствует вкус, я измеряю. Это не конфликт, а разная оптика. — А с Сокджином? На момент пролива соуса вы были рядом с его станцией. — Я сказал Сонхве, чтобы он принёс салфетку и вытер пятно, — ответил Намджун. Значит, видел Сонхву в эпицентре. Подтверждение цепочки доставки и его присутствия у стола Сокджина в ключевое время, — отметил Чанхён. Стрелка погреб → Сонхва → Сокджин утолщилась. — Что скажете о Хосоке? — спросил Джису. — Ваше впечатление. — Он добрый. Слишком открытый. Его эмоции — как открытая кухня: всё на виду. Это делает его душой общества, но плохим конспиратором. — Что думаете о Тэхёне? — Креативный, довольно импульсивный молодой человек. Но импульс не равен злому умыслу. — Чонгук? — Сосредоточенно занимается своим делом. Настолько погружается в свою работу, что становится невидимым для окружающих. Чанхён краем глаза посмотрел на Намджуна. Прозвучало не как обвинение, а как констатация системы. Он раскладывает людей по функциям, не по симпатиям. — Позвольте спросить ваше мнение вот о чем.. — Джису закрыл блокнот ладонью. — Как по вашему цианид попал в бутылку Сокджина? Намджун задумался. — Я думаю, что цианид был внесён через пробку, а не через графин. Это удобно: пробка — маленькая, волокнистая, удерживает след. Если отравление произошло раньше, чем декантация, яд мог попасть в соус и в поливку. Если позже, то нужен подходящий момент, когда к пробке могли подойти незаметно. Например, в полдень, но это был самый шумный момент. Лично я бы выбрал другое время. — Какое? — спокойно спросил Чанхён. — Ночь или раннее утро. Когда вино приносят из погреба. Или когда бутылки раскладывают по станциям. Маленькая манипуляция растворяется в рутине. Он только что нарисовал нам идеальный сценарий убийцы, — холодно отметил Чанхён. — И аккуратно вывел кухню из самой горячей точки. На карте вспыхнул новый красный узел — «раскладка бутылок». Джису продолжил допрос. — Раз вы упомянули сценарий «ночь или раннее утро», позвольте уточнить. Где именно вы находились ночью перед финалом? Намджун на секунду приподнял брови, словно вопрос его немного удивил. — В жилом корпусе. Заснул около полуночи. Проснулся, как уже сказал, в шесть сорок. — Кто-нибудь может подтвердить? — уточнил инспектор. — Тэхён может, — Намджун отвёл взгляд. — Я возвращался в свою комнату с вечерней прогулки перед сном и столкнулся с ним в коридоре на втором этаже. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и я ушел к себе. — Вы говорили, что неприязнь к Джонмуну сплотила участников, — продолжил Джису. — А что насчёт вас? Лично вы… как относились к нему? — Джонмун был несправедлив. Его замечания… были не о блюдах, а о нас самих. Он вечно сравнивал, унижал. Но для меня это… был шум, который приходилось фильтровать. Я не позволял себе думать о нём как о враге. Не враг, но и не друг, — отметил Чанхён. — Формула отстранённого терпения. — А были ли моменты, когда вы хотели покинуть проект из-за него? Намджун отвёл взгляд на стену. — Было. Но я не позволил себе. Не люблю, когда уравнения обрываются на середине. Фраза, которая звучит почти как исповедь. Для него проект — это система, задача, которую нельзя бросить. Чанхён наклонился вперёд. — А среди участников… кто вам ближе? Кому вы доверяли больше остальных? Намджун сцепил пальцы в замок. — Думаю, я одинаково близок со всеми. Мы вместе проходили этапы, вместе жили, делили одно пространство. В таком режиме… границы стираются. Человек всегда тянется к кому-то больше, чем к другим. Но Намджун не такой. — То есть, — уточнил Джису, слегка склонив голову, — вы бы не выделили никого особенно? — Нет, — спокойно подтвердил Намджун. — Позвольте тогда спросить иначе, — вмешался Чанхён. — Кого из них вы бы первым исключили из подозреваемых? Намджун на миг прикрыл глаза. Ответ дался ему явно с трудом. — Хосока. Он не способен скрывать эмоции. Его улыбка или растерянность — всегда настоящие. Даже если бы он захотел, он не смог бы… играть. Говорит нехотя, словно стыдясь, что допускает в себе слабость — ставить кого-то «над подозрением». Чанхён внимательно следил за движением его пальцев. Намджун теребил край манжета — почти незаметный жест, выдающий внутреннее напряжение. — А если предположить, что яд внесён именно ночью, как вы сказали, — продолжал детектив, — кто из участников мог бы иметь к этому доступ? Намджун долго не отвечал. Лёд в его взгляде треснул. — Только тот, кто знает рутину персонала. Кто умеет быть незаметным. И умным. Это не просто логика. Это почти портрет. — Вы понимаете, — добавил Джису, — что звучите как человек, способный это спланировать? — Я понимаю, — просто ответил Намджун. — Способность представить — не равна способности совершить. Джису щёлкнул шариковой ручкой и закрыл блокнот. — Благодарю, Намджун-щи. Вы свободны. Намджун поднялся. — Я рассказал вам всё это, поскольку хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал. Не люблю, когда уравнения сходятся за счёт ложных переменных. Дверь закрылась. Джису откинулся на спинку стула, закрыв блокнот ладонью. В комнате на несколько секунд воцарилась тишина. Чанхён прохаживался вдоль стены, словно вычерчивал шагами новую карту. — Его показания слишком точные, — начал детектив. — Секунды, минуты… будто хроника. И в то же время — ни одного разрыва, который он сам бы не отметил. — Считаешь, он сознательно прикрывается этим хронометражем? Чанхён остановился. — Человек, который готовит себе алиби, обычно старается зацепиться за очевидцев. «Видели меня там-то, слышали меня там-то». Намджун этого не делал. — Верно, — кивнул Джису. — Его система выстроена для него самого. Это скорее профессиональная деформация. Он живёт в цифрах. — Именно, — продолжил Чанхён. — Для убийцы это невыгодно. Хронометраж слишком точный, он легко проверяется по камерам, по пересечениям с другими. Если бы он лгал, то быстро бы запутался в собственных минутах. Джису сделал пометку и тихо заметил: — И ещё. Обрати внимание, как он говорит о людях. Он не выделяет но и не отталкивает никого. Это редкий случай равного отношения. — Да, — задумчиво сказал Чанхён. — И именно поэтому он назвал Хосока единственным, кого готов исключить из подозреваемых. Это не был дружеский выбор, а скорее аналитическая оценка. «Этот человек слишком прозрачен, чтобы быть убийцей». Джису прищурился: — То есть, он всё время говорит как исследователь, а не как участник событий. — Точно. — Чанхён провёл ладонью по столу. — Для убийцы слишком рискованно строить такие рассуждения. Он фактически выдал нам портрет возможного преступника. Незаметный, умный, знающий рутину. Если бы это был он сам, зачем рисовать нам собственный образ? — Саморазоблачение? — скептически уточнил Джису. Чанхён покачал головой: — Нет. Он слишком рационален для такого саморазоблачения. Он бы выбрал более нейтральное описание. Джису снова пролистал блокнот. — Когда мы спросили о Джонмуне, он не стал драматизировать. Сказал: «для меня это был шум, который приходилось фильтровать». — Верно, — согласился Чанхён. — Его отношение к Джонмуну — отстранённое. Это не ненависть и не страх, а раздражение, которое он переводил в цифры. Убийство — это эмоция, вспышка или холодная месть. У него я этого не вижу. Оба на мгновение замолчали. Тиканье настенных часов стало особенно отчётливым. — Значит, — подытожил Джису, — Намджун вряд ли убийца. Его привычка фиксировать время, его одинаковое отношение к участникам, его рассуждения об обстоятельствах — всё это работает против версии. — Согласен, — кивнул Чанхён. — Но важно другое: его показания помогают нам выстроить траектории. Тэхён и Хосок в ключевой момент оказались у станции Сокджина. Сонхва подтверждён как посредник между погребом и бутылкой. Намджун же сам себя выводит из эпицентра. — То есть, — заключил Джису, делая жирную отметку в блокноте, — для следствия он больше источник информации, чем подозреваемый. Чанхён тихо добавил: — И в этом, возможно, его слабость. Он привык видеть систему целиком, но не думает, что кто-то может использовать его точные наблюдения против него самого. Инспектор вздохнул. — Наметим дальнейший план действий. Изучить маршруты, отпечатки, перчатки и провести опрос Сонхвы и Енсо. Далее проверим подсобку, проведем съём отпечатков. Также нужно будет уточнить у техников, кто раскладывал бутылки и в какое время. — И, — добавил Чанхён, — составить логический профиль исходя из слов Намджуна: кто из участников вписывается в его портрет убийцы. Он не назвал имён, но дал критерии. Тот, кто комфортно работает в тишине. Кто знает рутину персонала. — Ты сейчас назвал половину кухни, — усмехнулся Джису. — Да. И то, как он случайно подчеркнул, что в полдень делать это глупо. Если убийца — не дурак, то яд внесли до дня финала. Тогда ключ кроется в погребе и раскладке Merlo. За окном ветка скребнула по стеклу. — Допросим следующего, — сказал наконец Джису. — Пока у нас не карта, а настольная игра. Но фигуры постепенно начинают занимать свои клетки.