говори со мной

Кир развёл дымок в комнате и, прищурившись, поставил на столик большой чайник с заваркой. В его квартире, хоть и уютно, пахло горьковатым ароматом табака и старой кожей кресел. Серёжа сидел на диване, ногами подтянувшись к себе, тихо крутил в руках чашку с тёплым чаем. Ему всё ещё было немного неловко — в этой квартире он впервые чувствовал себя в безопасности, но вместе с тем чувствовал груз чужой ответственности. — Не думал, что тебя так просто уговорю, — с усмешкой сказал Кир, присаживаясь напротив и тоже взяв чашку. Его карие глаза горели каким-то непрошеным теплом, в котором скрывалась забота и лёгкая насмешка. — Ты же помнишь, я тебе говорил — тут хоть можно дышать нормально. Серёжа молчал, но кивнул, глядя на парня через край чашки. Ему всё ещё было сложно привыкнуть к этой неожиданной помощи, к тому, что кто-то так просто решил впустить его в свою жизнь.Акумов только наблюдал за обстановкой, глаза бегали по комнате, будто пытались найти выход из невидимой ловушки. — Тревога — это как волны, — продолжал Курсед, — они приходят и уходят. Главное — не пытаться с ними бороться, а просто плыть вместе с ними. Я буду рядом. Парень почувствовал, как дыхание чуть выравнивается. В этом голосе не было ни осуждения, ни требовательности — только спокойствие и поддержка.Хлопнув по плечу,он откинулся на спинку стула,слегка улыбнувшись. — Так что, — сказал Кир. — Чё за херня была? Воняешь, как будто из подвала вылез. Где ты вообще ночуешь? Серёга пожал плечами, не глядя в глаза. — Работаю. Ты же сам сказал — не бордель. Так вот, я и не должен тебе исповедоваться. Тишина. Кир затянулся, выдохнул в потолок. — Ну и характер у тебя. Акумов глянул на него, будто хотел сказать что-то колкое, но остановился. Просто потянулся к бутылке, сделал глоток. Минералка была чуть тёплая, горло обожгло, и это почему-то разозлило. Всё злило. Особенно — как легко Кир держит себя. Как будто ему всё равно. — Ты меня зачем сюда притащил? — тихо спросил Серёжа, уставившись в стол. Кир откинулся назад, разглядывая потолок, как будто искал там ответ. — Просто захотел. Захотел посмотреть, как ты реагируешь. Как дышишь. Чего боишься. Ты вроде мелкий, а в тебе — как будто сгусток. Энергии. И она мне нужна. Иногда. Серёжа замер, прижал колени к груди.Неприятно было слушать. — Я тебе не игрушка, — Возмущённо дал ответ парень. — Знаю. — Склонил голову сплитовый, расплывчато. — Я могу уйти, — выдавил он. — Можешь, — спокойно сказал Кир, уже отходя к кухне. — Только не уйдёшь. Серёжа остался сидеть. Потому что Кир был прав.Уходить было некуда,да и,он ещё не действовал,дабы думать о дальнейшем. Серёга сидел неподвижно, будто его прибило к дивану. В груди всё щемило от странной смеси раздражения и... чего-то более тягучего. Он ненавидел, как Кир с ним разговаривал — сверху вниз, с этим своим наполовину ленивым, наполовину изучающим тоном. Но ещё больше он ненавидел то, что ему хотелось остаться.Ломило плечи, всё внутри было ватным, во рту — сухо, в голове мутно. Он сел, тяжело дыша, и потянулся за кофтой , своей же,она была немного влажная. — мокрая в поту футболка прилипала к спине, и его знобило. В носу стояла заложенность, а кашель дерзал где-то в груди, ещё не вырываясь наружу, но уже угрожая.Курсед снова отвернулся. Он не спросил, как самочувствие. Не подошёл, не посмотрел ближе. Он просто продолжил свой ритм — будто Серёжа и вправду просто гость, чужой человек, которому дали крышу, но не место.Он сел за стол, глядя на кружку с остатками чая, и выдавил из себя: — Я чё-то... заболел, наверное. — Угу, — сказал Кир, зевая. — Простуда, поди. Плед возьми потеплее. Аптечка в ванной, в ящике снизу. И всё. Ни "ты как?", ни "может, к врачу?", ни "помочь?". Кир не был грубым — просто равнодушным. Или делал вид, что равнодушным.Акумов сжал пальцы, почувствовал, как ноют суставы. Сил даже обидеться не было. Только подумалось: Ты забыл, что мне пятнадцать. А я — нет.

***

С утра казалось, будто квартира сжалась. Стены стали ближе, воздух тяжелее. Серёга валялся на диване уже несколько часов, не в силах подняться. Ломило всё тело, из носа текло, голова была как из пены — то холодно, то жарко, то вообще ничего не чувствовалось. Он сбился со счёта, сколько раз за ночь вставал пить воду. Под пледом было душно, без него — мороз по коже.На кухне гремел Кир. Он что-то искал в ящиках, хлопал дверцами, матерился себе под нос. — Слушай, — вдруг резко, из проёма, — у меня завтра люди. Тут должен быть порядок. Ты можешь хотя бы посуду помыть? Голос звучал глухо, как будто сквозь вату. — Я лежу, — хрипло сказал он. — У меня жар. — У тебя язык не отвалился, — раздражённо бросил Кир. — Скажи сразу, ты собираешься тут гнить на диване, или ты можешь себя обслуживать?Я тебе не мамка,поебись сам,добро?— Казалось глупым переступать порог чужой квартиры,тут не как в добрых фильмах история, быт сразу давит. Хлопая дверью,тот заперся в туалете,не желая продолжать диалог сейчас.Дышать было тяжело. В груди будто кто-то поставил банку с гвоздями — при каждом вдохе что-то хрустело, сдавливало, жгло. Но хуже всего были не сопли, не кашель и не жар. Хуже всего было то, что он чувствовал себя как тогда — в детстве, когда мать хлопала дверью и уходила "на пару часов", а возвращалась через три дня.Зачем я сюда пришёл? — крутилось в голове.Тело саднило, а внутри всё сжималось от унижения и злости. Злости на себя. Тревожные мысли набрасывались одна за другой.Он смотрел на свои руки — на тонкие пальцы с обкусанными ногтями, на покрасневшие суставы — и в груди начала рождаться тишина. Не та, спокойная, а та, которая наступает перед тем, как ты решаешь уйти. Или исчезнуть. Или просто сдаться. Но вдруг — где-то в кухне скрипнула табуретка. Потом — звук шагов. — Эй, — глухо сказал он сквозь дверь. — Я, кажется, перегнул,извиняй. Дверь в туалет оставалась закрытой уже минут десять. Кир сначала просто стоял за ней, прислонившись плечом к косяку, курил, давил в себе раздражение, которое теперь сменилось какой-то глухой тревогой. Он знал это молчание. Знал эту тишину, в которой человек внутри себя уже начал что-то решать. И чаще всего — не в свою пользу. — Не доводи, я серьёзно. Щелчок ручки. Нет. Всё так же закрыто. — Ты чё, с ума сошёл? — Со второй попытки открывает дверцу сплитовый,подходя ближе.Кир присел рядом, на корточки. Несколько секунд смотрел. Потом резко, но без злости обхватил руками и притянул к себе. Серёжа вздрогнул, напрягся, попытался вывернуться, но Курсед не дал. Объятия длились не долго,но слишком чувствительно.дёргаться. Дышал часто, сбивчиво. Горячий лоб уткнулся Кирy в ключицу, и руки сжались в его худак. Зелёные глаза стыдливо глядели в пол, было неловко ощущать тепло в таком положении. Хотелось оттолкнуть незнакомца,но что-то не позволило уйти.Сейчас слишком поздно, тело словно разлагается, сил не остаётся .Серёжа уснул почти сразу. Будто что-то внутри сломалось, отпустило, и тело больше не хотело держаться. Он лежал, зарывшись носом в чужую кофту, чувствуя, как она пахнет дымом, стиральным порошком и чем-то неуловимым — тёплым и живым, как будто это был единственный запах в мире, который сейчас не бесил. Утро встретило его так же, как всегда — серым светом из окна, далекими звуками машин и легкой головной болью. Он проснулся в той же позе, на том же диване, с зажатым кулаком под щекой и ногами, свешенными с края. В комнате было тихо — только поскрипывал старый пол и едва слышно тикали электронные часы на кухне. Плед сбился к животу. Кофта владельца квартиры— та самая, тёплая, — лежала всё ещё на нём, как броня.Он сел, медленно, чтобы не закружилась голова. Температура немного отпустила, но слабость всё ещё держала. На столе рядом стояла кружка с чем-то уже остывшим и записка, корявым почерком на клочке: «Если не сдох — разогрей. Буду позже. Не лезь в ноут. К.» Серёга усмехнулся. Губы потрескались, но он всё равно усмехнулся. Потому что впервые за долгое время утро не было таким одиночным.Строки читались легко,с этим и про посуду вспомнил.