говори со мной

Город лежал под низким, медным небом. Оно не было грозовым — скорее, уставшим. Ветер, если и гулял, то лениво, не поднимая пыль, а только колыхая пластиковые пакеты на деревьях. День был таким, в который лучше ничего не начинать. Лучше молчать, дышать медленно и слушать, как часы в квартире с тихим тиканьем отмеряют бесполезное время.Серёжа проснулся раньше, чем хотелось бы. Он уже не пытался называть эти пробуждения утренними — они были скорее резкими выбросами наружу, как будто кто-то внутри дёргал за шнур. Он лежал на боку, наблюдая, как свет от окна рисует на полу блеклый прямоугольник.Он встал тихо, чтобы не разбудить того, кто ещё спал на другом конце квартиры. Потянулся за кофтой — всё ещё той самой, чужой, слишком большой. Надел поверх майки, пошёл на кухню. Под ногами скрипнуло — и комната будто вздрогнула вместе с ним. На столе стояла кружка, ещё не вымытая, вчерашняя. На плите — кастрюля с кипячёной водой. Порядок в квартире был не строгий, но живой: как будто все вещи сами знали, где им лежать, и не нуждались в контроле.Кир вернулся под утро. Часы в прихожей показывали без пятнадцати четыре, и стрелки от этого казались особенно усталыми. Он долго возился с ключами, а потом всё-таки не попал в замочную скважину и толкнул дверь плечом, как делают те, кто больше не ждёт, что вещи встанут на своё место сами. Акумов отчётливо слышал тяжёлые шаги ,и недовольство в низком курседовском голосе, иногда кажется,что он вовсе забыл о том,что теперь живёт не один.Он вообще редко спал в те ночи, когда Кира не было дома. — Ты чего не в кровати? — тихо спросил Кир, голос у него был сиплый. — А ты чего не дома? — отозвался Серёжа, не поднимая глаз. Они молчали. Где-то вдалеке за окном проехала машина, и свет от фар лениво прошёлся по потолку. — Ты пил? — Немного, — честно сказал Кир. — Был у Артёма. Там ещё Сева был, и… Ну, ты понимаешь. — Не понимаю. Мне четырнадцать. Курсед усмехнулся — устало, беззлобно. Сел напротив, потянулся за сигаретами, но потом передумал. Положил пачку обратно.Кир потянулся рукой — неуверенно, как будто хотел поправить одеяло, — и тогда Серёжа резко дёрнулся в сторону. — Всё нормально, — выдохнул он почти в ухо Киру. — Просто... жарко. Молчание застыло между ними, вязкое и странное. Кир убрал руку, ничего не сказал. Встал, пошёл в ванную.Откуда-то снизу, со двора, лаяла собака, и в каждой вспышке её лая была та же рваная, ритмичная угроза, что и в отцовских пьяных шагах когда-то. Он понимал, что Курсед — не папа. Он знал это. Но тело не верило. Он приютил его считай, вовсе не зная, поэтому это воспоминание просто вода.Он не хотел стычек. Не хотел портить эту странную, почти тёплую тишину между ними. Но его разум — не союзник. И где-то глубоко внутри, незаметно для Кира, распускалось то, что позже назовут психосоматикой. За окном еле слышно шуршал дождь — такой мелкий, будто кто-то сверху неуверенно высыпал пригоршню маковых зёрен на стекло. Кир впервые за долгое время не ставил будильник. Он долго валялся на боку, пялился в потолок, пытаясь вспомнить, с чего начался вчерашний вечер, и почему так мутно в голове. Вкус дыма на языке, будто наждачка. Но не было чувства вины. Только лёгкая тревожность, будто что-то забыл.Он вылез из кровати, натянул чёрную футболку, серая ткань трениках помялась на коленях, босиком прошлёпал по коридору — и остановился у кухни. Серёжа уже сидел там. Закинул ногу на ногу, грея руки о кружку с чаем. Волосы торчали в разные стороны, худые запястья выглядывали из рукавов синего свитера, который Кир когда-то отдал ему "до стирки". Парень откинулся на спинку табурета, глядя в окно, словно на экране играли скучную чёрно-белую ленту. — Ты чё, не спал вообще? — спросил Кир, садясь напротив и чешась в затылке. — На плите закипал чайник. На столе — недожёванный кусок хлеба и нож с тонкой крошкой крови. От пальца. Порезался, наверное. Но даже не перевязал.Серёжа поднял взгляд. Глаза были тусклые, зелёные, как лужа под дождём. — А ты чего, ночью опять нажрался? Голос — не злой, просто прямой, как удар в лоб. Кир чуть мотнул головой. — Да ни хрена. Чуть покурили. И всё. Он вздохнул, сел, потянулся к кружке, увидел, что там уже налито. Серёжа кивнул — типа «бери». — Спасибо, — сказал Кир. — Не за что, — ответил тот. Молчали. Вода шипела в чайнике, капли стучали по подоконнику, как мелкие когти.Серёжа ел хлеб с маслом. Жевал медленно, как будто не хотел — просто надо было. — Ты всегда такой… молчаливый с утра? — спросил Кир. Просто чтобы что-то сказать. Серёжа пожал плечами. — Я просто не люблю, когда в квартире пахнет перегаром, Отвлекаясь от еды,включается в диалог юноша. — А ещё не люблю,когда руками ко мне лезут, пьяненькими такими — Я не специально. — Я знаю. Но, знаешь, мне похуй, специально или нет. Рефлекс — штука автоматическая. — Ты тогда дёрнулся, будто я тебя ударить хотел. Серёжа глянул на него. Долго. И спокойно. — Меня били не от того, что хотели. А от того, что могли. Кир хотел что-то сказать, но передумал. Только вздохнул и хлебнул чай. Он был обжигающе горячий, как будто за язык цеплялся. На секунду показалось, что снова вкус железа во рту. Или то была память.Семь дней. Всего семь дней они жили вместе. А ощущение, будто целый месяц на пороховой бочке. Всё не вслух, всё на поддых — взглядами, молчанием, полуфразами.Кир всмотрелся в Серёжу, чуть сузив глаза, и в его взгляде мелькнуло нечто непроизнесённое — усталость, необходимость, оттенок отстранённости. Мальчик сидел напротив, казалось, вот-вот что-то скажет, заговорит, нарушит лёд, который лежал между ними уже несколько дней. Внутри у Кира сжалось — он понимал, что это важно, но где-то глубоко в голове зазвенел список дел, который требовал внимания и не терпел промедления.Серёжа, словно осознав нерешительность, наконец нарушил молчание. Голос был тихим, осторожным, почти робким, но в то же время отчаянным: — Может, мы как-то… поближе познакомимся? — произнёс он почти шёпотом, стараясь скрыть неуверенность. Кир посмотрел на него с легким раздражением, будто речь шла о чем-то слишком простом, даже глупом. — Зачем? — выдохнул он. — Ты не ребёнок, Серёжа, и я не няня, чтобы с тобой сидеть и дружить, как с малышом. У нас тут своя жизнь. Не надо делать из этого спектакль. Серёжа в ответ только пожал плечами, в его взгляде мелькнуло что-то вроде «ну и ладно». Ему стало как будто всё равно — не потому, что ему наплевать, а потому что попытка была сделана. Главное — что он попробовал, а дальше — как будет.В комнате повисла тишина. Кир отвернулся, чтоб не показывать, что на самом деле слова чуть задели. А Серёжа тихо сжался в себе, но не раскрылся, не дал повода жалеть его.Кир бросил на Серёжу тяжёлый взгляд, будто пытаясь понять, почему тот задаёт вопросы, на которые сам не хотел отвечать. — Ладно, — коротко бросил он, — мне надо. Не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, дверь за ним захлопнулась тихо, но ощущалась словно хлопок. В квартире повисла пустота, заполненная лишь отголосками недосказанных слов. Серёжа остался один с собственным холодом и ощущением ненужности. Он хотел попытаться — вот буквально сделать шаг, дать шанс — но всё внутри подсказало: зачем? Лучше просто смириться. Лучше не ждать.Он не пошёл на улицу — даже мысль о встречах, прогулках казалась слишком далёкой. Вместо этого, сдвинув занавески, вышел на балкон. Взгляд цепился за бегущие огни автомобилей, за силуэты прохожих, которые исчезали в потоке городского шума и света.На холодном перилах лежали остатки застывшего дождя, и Серёжа вдыхал запах асфальта и мокрых листьев — он казался ему куда более настоящим, чем разговоры внутри квартиры. Время тянулось, как густая река, и вот к ночи, когда город укутался в неоновый свет и тени, на балкон тихо зашагал Кир. Он не звал, не говорил — просто остановился рядом. — Ты здесь? — спросил почти шёпотом. Серёжа кивнул, не поворачиваясь. — Не вышел сегодня, — заметил Кир, прислонившись к стене. — Не было смысла, — тихо ответил Серёжа. Кир стоял рядом с Серёжей, оперся локтем о перила. Его карие глаза с тёплым огнём пробегали по лицу, где зелёные зрачки подростка скрывали усталость, но уже не такую глухую.Серёжа судорожно отпрянул, скрестив руки на груди. Но Кир уже ловко ухватил его за бока, пальцы скользили по ребрам, вызывая внезапный взрыв смеха. — Отъебись,блять — плевался Серёжа, пытаясь вырваться, но губы его тронула улыбка, а в глазах впервые за долгое время засветился живой огонёк. Кир корчил рожицы, гримасничал,но к сожалению был пьян,ибо слышен запах алкоголя ,который воевал с ароматом парфюма. — Вот так, — сказал он с хитрой улыбкой, — смейся, пока можешь. Постепенно смех стих, но между ними повисло какое-то напряжение — лёгкое, почти неощутимое. Кир отпустил Серёжу и остался слишком близко. Их взгляды встретились, и в этот момент казалось, что весь мир замер. — Ты... — начал Кир, но слова застряли в горле. Серёжа, обычно не склонный к сентиментальности, почувствовал, как сердце бьётся быстрее. Он чуть наклонился, словно собираясь ответить, но вместо этого отшатнулся, словно боясь перейти невидимую черту. — Чёрт, — пробормотал он, — не надо. Кир улыбнулся, немного виновато и мягко. — Я понял. Кир вздохнул тихо, шагнул ближе — и вдруг как-то тяжело навалился плечом, обнял Серёжу одной рукой, тёплой, пахнущей табаком и остатками алкоголя. Ресницы его дрогнули, дыхание стало неровным. — Бля… ты ж… — пробормотал он неразборчиво, — вообще удобный, знаешь? Серёжа застыл. Внутри — как будто иголкой под кожу. Он не знал, как реагировать: оттолкнуть? сказать что-то? Но Кир не лез, не лапал, не мутил — просто прислонился, уткнулся лбом куда-то в ключицу, тяжело дышал и, кажется, засыпал прямо стоя. — Кир… — прошептал Серёжа, — ты чё творишь-то? В ответ — только тихое, почти детское: — Поспать можно?.. ну чуть-чуть… Пришлось осторожно провести его через балконную дверь обратно в комнату, держа под локоть. Кир вяло посмеивался, пару раз споткнулся о порог и всё пытался что-то бубнить, но слова уже не складывались в фразы. Когда Серёжа уложил его на диван, тот сжал запястье подростка и прошептал чуть слышно: — Ты не уходи. Ну… хотя бы пока. Серёжа замер. Хотел было выдернуть руку, но не стал. Сел рядом на пол, облокотившись на край дивана. В окно сочился свет фонаря, комнату заполняла тишина, редкое дыхание пьяного и напряжённое молчание того, кто сидел рядом, не зная — злиться ему, жалеть, или просто остаться. Хоть на эту ночь. Видимо,роль взрослого человека придётся примерить Серёже.