Дом мух

«Я пробуждаюсь Под звук чужих игр, Которых никогда не знал, В мире, полном стыда.» — All Them Witches, “Diamond” *** Пробуждение тянулось изнутри — медленное, вязкое, с привкусом чужой крови на задней стенке горла. Мир возвращался по частям. Сначала — потолок, в котором нет смысла. Затем — потолок, в котором нет трещин. Тёмные балки, голая лампочка, тусклый свет на серых стенах. Чужое место. Моника моргнула. Тело не слушалось. Каждое движение приходилось выдавливать — медленно, по капле, — и от этого усилия мутнело в голове. Она села. Ноги коснулись пола, и холодный бетон забрал последнее тепло, которое в ней ещё оставалось. Квартира молчала, и в этом молчании было что-то внимательное. Она пошла в ванную. Кран вздрогнул под пальцами. Сперва — ничего. Затем — хрип. Труба выплюнула ржавчину — судорожно, толчками. Плевок. Хрип. Выдох. И только потом — вода. Прозрачная, но уставшая. Моника подставила ладони. Они дрожали. Умылась. Медленно. Без удовольствия. Подняла глаза. Зеркало. И вот — она. Бледная. Кожа — серо-пепельная, и под ней, на висках и вдоль скул, проступала синева, которой раньше не было. Тёмные волосы падали вдоль лица, спутанные, слипшиеся — чёлка лезла в глаза, пряди липли к шее. Лицо в этой раме казалось вырезанным из чего-то хрупкого и неправильного. Глаза — разные. Правый — жёлто-золотой, с мутным огнём внутри, и от него было трудно оторваться. Левый — молочный, затуманенный, и он смотрел не наружу, а куда-то вглубь. Оба были слишком живыми для мёртвого лица. Губы испачканы тёмным. Вчерашняя помада, или кровь, или и то, и другое — она потёрла пальцем, и не стёрлось. Кольцо в левой ноздре. Маленькая родинка на щеке. Серьги — длинные капли, покачивались при каждом движении головы. На ключицах — тёмные бусы в два ряда, и под ними, в расстёгнутом вороте мятой белой рубашки, — худые ключицы и полоска чёрного кружева. На шее — тёмный след. Она тронула его пальцами. Пальцы ничего не почувствовали, но в зеркале было видно, как они вздрогнули. — Глянь-глянь, зеркало врёт. Или не оно? ~ личинки любят тебя. поверь мне. ~ «Пожалуйста, не сейчас. Я только что проснулась.» Она вышла в комнату. Пахло влажной пылью и плесенью — сладковатой, назойливой, забравшейся в каждую щель. Потолок нависал тёмными деревянными балками. Стены — голая серая штукатурка, местами облупившаяся до кирпича. Из старого телевизора на тумбе у окна шептал дежурный апокалипсис. Кровать — металлический каркас, смятая простыня. Ковёр с узором — затоптанный, но ещё помнивший, что когда-то был красивым. Желтоватый холодильник стоял между ванной и кухней — старый, тихо гудевший, с бурыми разводами на дверце, которые кто-то пытался оттереть и бросил. На столе — два листка бумаги. Первый — аккуратный, деловой: «Меня зовут Меркурио. Я агент Князя. Найди меня в соседнем доме. Пароль от твоего ноутбука — "рассвет". И, да… будь осторожна. Тут не все уважают новые лица.» Она усмехнулась. Медленно — губы вспоминали, как это делается. «"Рассвет". Единственный, что у меня остался. Поэтично. Даже романтично. У венерических заболеваний бывают такие названия.» Второй лист — другой. Почерк мелкий, тщательный, с остроконечными буквами: «Тёмная кровь, наше проклятие, озари этот стих. Я чувствую такую силу в столь юном создании. Найди меня там, где горит мистическое солнце.» ~ кладбищенские стоки застывают у двери ~ Пальцы дрожали. — Кто-то думает, что я умею читать тайны между строк… Хорошо. Пусть даст мне краски. Она бросила взгляд на ноутбук в углу стола. Экран мёртвый, крышка покрыта пылью. Всё ещё ночь. Но уже — вторая. *** Дверь за её спиной захлопнулась с глухим «чпок» — и квартира проглотила звук. Снаружи пахло солью, грязной водой и чем-то электрическим, перегоревшим. Ночь лежала на улицах — тяжёлая, обмякшая, никуда не торопившаяся. У входа в переулок спал человек. Бездомный. Грязная куртка, колени подтянуты к груди. Он хрипел во сне. Или это был смех. Или призрак смеха. Моника прошла мимо. Он не пошевелился. Но ей показалось, что он слышит её. И улыбается. Где-то в животе. ~ души обёрнуты в гнилые лохмотья, а Отец танцует в темноте ~ Она свернула. Переулок жевал свет фонаря — тускло, лениво, с похмельем. Дом Меркурио был рядом. Бетонный, осевший. Старая плитка на лестнице. И — кровь. Не лужа. Брызги. Раз, два… пять. Тёмные. Уже окислившиеся. Но всё ещё тёплые. Моника остановилась. — Следуй за хлебными крошками, — прошептала она. — Только не забудь, что ведьма съела Гензеля. В подъезде пахло мылом и страхом. Тишина — чрезмерная, нарочитая. Дверь была приоткрыта. Из щели — свет. — Быстроногий Бог? Она толкнула дверь. Та подалась с тихим стоном. Внутри пахло кровью — не свежей, а тяжёлой, подгоревшей. Свет лампы бросал жёлтые пятна на персидский ковёр, и ковёр пил кровь, тянувшуюся от дивана, где лежал он. Меркурио. Бордовая рубашка, распахнутая до груди. Тёмный пиджак, перекрутившийся под спиной. На шее — чокер с подвеской, и даже сейчас, в крови и синяках, он сидел на горле аккуратно, на месте. Лицо — побитое, один глаз заплыл, губы разбиты. Но когда он поднял на неё взгляд, в нём была не мольба. Злость. И чуть-чуть театра. — …Ты не покойник, — сказала она. Он поморщился. Голос треснул. — А ты… ты, видимо, подарок от шефа, а? Моника склонила голову. — Тень из коробки, обмотанная кишками и печатями Князя. Сюрприз. Он моргнул. — …Чёрт, ты что, одна из этих?.. Малкавиан? Она кивнула. Медленно. Серьёзно. — Я говорю то, что слышится, когда зеркало улыбается первым. Он выдохнул сквозь зубы. — Ну, отлично. Кровоточащий я, шизофренирующая ты. Потрясающе. Просто вечер субботы в аду. — Понедельник, — подсказала она. — Ад любит повторения. Он рассмеялся, захрипел и тут же зажал бок. — Ах ты ж мать твою… Ладно. Ладно. Послушай, красотка, я — Меркурио. Агент Князя ЛаКруа. Не его правая рука, но где-то между подмышкой и поясом. — Быстроногий Бог, споткнувшийся об неверный обмен. — О, прекрасно. Просто класс. — Он засопел и поморщился. — Слушай, у меня был чемодан с зеленью. У меня была сделка. Я знал этих ублюдков. — А теперь, угадай что? Я лежу здесь и считаю секунды. И если ты не поможешь — я сдохну в этой псевдо-дворцовой каморке. Князю это не понравится. А тебе — тем более. Он закашлялся. На губах выступила кровь. Моника медленно опустилась на корточки рядом с диваном. — Кровь смеётся, когда ты лжёшь. Но твоя тихо плачет. Меркурио хмыкнул. — Знаешь, ты жуткая. Но в тебе есть стиль. — А ты — плохая легенда с потрясающим саундтреком. — Вот теперь мы с тобой нашли общий язык. Он лежал, сцепив пальцы на животе — держал себя, не давал развалиться. — Это была простая сделка, — прохрипел он. И замолчал. Сглотнул. Попробовал снова: — Просто достать астролит. ~ ты несёшь солнце в банке ~ — Князь велел. Я нашёл контакт. Деннис. Он прикрыл глаза. Переждал что-то — боль, или тошноту, или и то, и другое. — Местный барыга. Тусуется со своими обдолбышами в… — Пляж, — перебила она. Голос изменился — тише, ровнее. — Дом на переломанном хребте. Внутри пахнет бензином и бессилием. Пальмы тянутся вверх, а кровь — вниз, в песок. И деньги, которые пахнут чужими руками. Меркурио замолчал. Уставился на неё. — …Ты, блядь, откуда знаешь? — Иногда вижу то, что уже случилось. Иногда — то, что случится. А иногда — чёрные пятна, которые смеются, когда я моргаю. Он уставился на неё. Потом прикрыл глаза и простонал. — Это… Окей. Не важно. Мне нужно, чтобы ты нашла Денниса и забрала астролит. Он нужен Князю. А Князю нужно получать то, что он хочет, иначе… — Он не договорил. Зажал бок. — Иначе плохо будет нам обоим. — Бум-Бум, — повторила она с удовольствием. — Астральный лифт. Вверх-вниз-взрыв. ~ смерть, но с фейерверком. Хвала! ~ — Да. Бомба. — Он говорил тише, и было видно, что каждое слово стоило ему усилия. — Чёртова большая бомба. И если будет шанс — сделай этим гнидам больно. От меня лично. Моника встала, отряхивая колени. — Я схожу к пляжу. Поздороваюсь с песком. Спрошу, кого он съел на завтрак. Она пошла к двери. За спиной — его голос, тише, чем раньше: — Слушай… будь осторожна, ладно? — Я — осторожность. Немного свихнувшаяся на теме ножей.