Дом мух

«Похоже, всё снова делать самому. Может, помощь бы не помешала. Но чёрт, если хочешь, чтобы что-то вышло нормально — Сделай это сам.» — Limp Bizkit, “Boiler” *** Песок цеплялся за ботинки, влажный и тяжёлый. Моника шла вниз по бетонной лестнице, туда, где пляж спал под тенью старого  пирса. Ночь дышала прямо в лицо — холодно, липко. Ветер трепал оборванные листовки на столбах. Пирс возвышался слева — корявый, заколоченный мир веселья, погружённого в кому. Разбитые будки, качающиеся фонари, мёртвое колесо обозрения. Тени шатались в огрызках света. Под пирсом тлел костёр. Несколько фигур сидели вокруг него. Огонь выхватывал бледные лица и тонкие тела — из этих людей давно вытянули всё лишнее, оставив только нужду. Пальцы. Глаза. Нервы. Старый стереомагнитофон лежал в песке, бормоча и захлёбываясь музыкой. Плёнка сбивалась, тянулась, выла на тошнотворной ноте. ~ души, закутанные в гнилые лохмотья. ветер ведёт их туда, где ни зари, ни пощады. ~ Моника задержалась на мгновение. Одна из фигур подняла голову. Парень с пустыми глазами, обхвативший колени. Он кивнул Монике — рассеянно, медленно, узнавая в ней родственную ноту треснувшего аккорда. Меж свай пирса двинулась тень — слишком большая для собаки, слишком плотная для миража. ~ шерсть в сердце. клыки на пороге. имя — шёпот. ~ Моника остановилась. Наклонила голову. Тень посмотрела на неё. И исчезла. Пальцы сжали её запястье. Холодные. Шершавые. Моника резко обернулась. Перед ней стояла девушка. Худая, с тёмными волосами, прилипшими к щекам. Глаза — карие, слишком большие для её лица, блестящие и неподвижные. На ней был жакет с вытертым тёплым узором — чужой на этих тонких плечах. Девушка дрожала, но хватка была цепкой. — Наверх, — прошептала она, указывая на лестницу, теряющуюся в темноте склона. Моника подняла взгляд. Лестница — обрубленная позвоночная кость — вела ввысь, к месту, где смердели соль, кровь и обман. — Ах, демоны, что сломали Быстроногого Бога, — пробормотала Моника, чувствуя, как в её мозгу трепещет согласие. Девушка не улыбнулась. Только сжала запястье крепче. — Те, которых ты ищешь... — её голос был тоньше дыхания. — Ты видишь судьбы других, Пророчица Теней? — тихо спросила Моника. Девушка дёрнулась. Отшатнулась. Опустила руки. — Я... я не знаю, зачем я это... Забудь. Она стояла совсем близко. Бледная. С ветром в волосах и солью на ресницах. Её губы шевельнулись, и слова пошли рвано, запинаясь друг о друга: — Тень за плечом... кровь, но она... она не красная. Чёрная. Почему чёрная? И звезда — нет неба, а звезда есть. — Она сжала виски ладонями, зажмурилась. — Он... не враг. Но что-то в его... что-то острое. В улыбке. Нет, за улыбкой. Её руки сжались в воздухе перед собой, обхватывая что-то невидимое. — Найди... найди его. До того, как он... — она оборвала себя, помотала головой. — Я не знаю. Я не понимаю, что это. Моника смотрела, не мигая. Где-то в темноте шевельнулись голоса: ~ клыки в карманах. ~ ~ сердца нет, но бьётся. ~ ~ он отбрасывает кривую тень. ~ Девушка обхватила себя руками. Дрожь прошла по ней волной. — Он ищет... цвет? Среди золы. — Она подняла глаза на Монику. Растерянные, мокрые. — Ты тоже. Вы оба... Порыв ветра оборвал её голос. В следующую секунду в её лице не осталось ничего — только пустые глаза и опущенные руки. — Забудь. Забудь... Моника ещё секунду стояла, вглядываясь в отступающую фигуру. — Найди свой путь, Провидица Теней. Прощай, — она развернулась и пошла к лестнице. *** Ступени скрипели под ногами. Ветер бил в лицо мокрым песком. Ночь ворочалась за спиной, вздыхала, шептала сквозь доски пирса. Наверху пахло солью, гнилью и дешёвым аммиаком. Дом стоял на кривых ногах — готовый уползти прочь при первой же возможности. Краска облупилась, белый забор был насквозь проеден мороком времени. В светящихся окнах плясали корявые, бесформенные тени. Из форточки доносился смех — пустой, безмятежный, смех людей, давно забывших, зачем смеются. Под окном стоял фургон, облепленный старыми наклейками. От него пахло бензином, потом и чем-то сладким, приторным — запахом плохих сделок. Моника остановилась перед калиткой. Голоса в голове шептались, перебивая друг друга: ~ зло подкрадывается ~ ~ он улыбается, когда ломаются судьбы ~ Она взяла за щеколду. И толкнула калитку вперёд. Чей-то грубый оклик остановил её. — Тебе помочь? — насмешка в голосе, плевок на саму идею помощи. Медленно повернулась. Он сидел на ступенях, полуголый, курил что-то вонючее, вглядываясь в неё светлыми, мутными глазами. Широкие покатые плечи, квадратное лицо, перебитый нос. Губы треснутые от соли. Моника слегка наклонила голову, прислушиваясь к чему-то за пределами его голоса. — Помочь?.. — переспросила она с улыбкой, тёплой и неуместной. — Помощь — это когда один утопающий держит другого за волосы. Чтобы не так быстро погружаться. Он прищурился. Поднялся. Его тень упала на песок, длинная, косая. — Слушай, если ты за дерьмом пришла — вали обратно. — Я пришла за громом в коробке, — Моника шагнула ближе. — Но мне нужна дверь. А у тебя — ключ. Она чуть склонила голову, разглядывая его с мягким любопытством. — Я щедрая гостья, Пляжный Мальчик. Когда выйду — оставлю тебе немного радости в белом песке. Ты ведь знаешь, какой именно. Его глаза изменились. Насмешка не ушла, но под ней шевельнулось что-то другое — жадный, быстрый расчёт. Он затянулся, выдохнул дым ей в лицо, прищурился — оценивая. Не её слова. Её саму. Худая, странная, несёт околесицу. Он видел таких. Они приходили к Деннису, уходили с пустыми глазами, а платили тем, что имели. — Ладно, — он качнул головой в сторону двери. — Только без фокусов. И если Деннис тебя завернёт — вылетишь быстрее, чем вошла. — Ясно, — шепнула Моника, — ясно и темно, и тихо. Он открыл дверь, пропуская её внутрь. Когда она проходила мимо, её пальцы мазнули по его запястью — лёгкое, мимолётное касание. — Спасибо, Пляжный Мальчик. Его взгляд проводил её — мутный, с тенью растерянности, которой он сам не заметил. Дверь захлопнулась за её спиной. ~ всё началось с улыбки. всё закончится на краю ножа. ~ Внутри пахло потом, дешёвым дымом и чем-то тёплым, затхлым — забытый на солнце подвал. Дом был маленьким и дряхлым. Стены облуплены, краска слезала хлопьями. Облезшая мебель, пол, усыпанный крошками стекла. В окнах — трещины. В углах — мусорные кучи. Лампочка под потолком мигала в ритме больного сердца. Старый диван в гостиной — чёрная воронка, где давно погибла надежда. На нём сидели двое: один уставился в экран маленького телевизора, маниакально давя на джойстик, другой клевал носом, покачиваясь на месте, с пустой бутылкой в руках. Из кухни доносились ругательства и стук карт. Мужские голоса — ленивые, расползающиеся. Моника шагала, не прикасаясь ни к чему. Двигалась плавно, а глаза скользили по теням, отмечая: выход, оружие, сломанная мебель, трещины на потолке. ~ пустые глазницы. каждый шорох — зубами по стеклу. ~ Она шла в самую глубь дома, туда, где воздух был особенно густым. За дверью — небольшая комната. Пахло выдохшейся травкой и расплавленным пластиком. Лампа под потолком выливала мутный свет на облезлый диван, где распластался Деннис. Крупный, тёмнокожий, в белом пиджаке нараспашку и золотых цепях на голой груди. Веки тяжёлые, ленивые. Зрачки блестели, мокрые от самолюбования. Он ухмыльнулся — широко, нагло. — Да-а... — протянул он, откидываясь назад. — Вот что мне нравится в этом бизнесе, чувак. Красивые тёлочки сами тащатся ко мне за «радостью». Даже звонить не надо, ха! Он пыхнул дымом в сторону лампы, и свет дрогнул. Моника стояла в проходе. На лице — улыбка, тёплая и неуместная. Она чуть склонила голову, прислушиваясь. Но не к его голосу — к шороху ветра в стенах, к трепету теней, к голосам, что всегда шли рядом. — Мне нужен «бум-бум», — сказала она с радостной доверчивостью ребёнка, который просит салют на Рождество. Деннис приподнял бровь. — Взрывчатка? — переспросил он, прищурившись. — Ха! Забавная штука. Привлекает до хрена внимания, детка. Его взгляд прошёлся по ней — привычный, оценивающий, тот самый, которым он взвешивал каждую девицу, переступавшую его порог. Худая. Несёт бред. Глаза блестят. Он видел таких десятки раз: они приходили за дозой, платили собой, уходили с пустыми руками и мёртвыми зрачками. Эта выглядела поинтереснее — но схема та же. Он отпил из стеклянной бутылки, скривился. Поднялся — медленно, тяжело. Его массивная тень накрыла пол. — У меня может что-то быть... — протянул он. — На кой тебе фейерверки-то? Моника качнулась вперёд. Склонилась чуть ближе, глаза блестели. — Чтобы собрать по осколкам то, что никогда не строилось, — сказала она мечтательно, глядя в пустоту за его плечом. Он расхохотался — резко, хрипло. — Чё-орт, ты реально двинутая, — сказал он, проводя языком по губам. Золотые цепи качнулись, когда он подался вперёд. — Но мне такие нравятся, не буду врать. Подошёл ближе. Пах одеколоном, дымом и дешёвыми амбициями. — У меня есть астролит. Брат тротила, только ещё более отбитый. И я бы не парился с ним слишком долго, сечёшь? — он усмехнулся, сузив глаза. — Так что если ты готова быть... открытой для переговоров, — грязный намёк повис между ними, — мы с тобой красиво договоримся. Его рука потянулась — грубая, жилистая — и легла ей на бедро. Моника позволила. Её ладонь легла ему на запястье — лёгкая, невесомая. Она улыбнулась. — Я всегда открыта для новых открытий, — шепнула она с мечтательной нежностью. Деннис довольно усмехнулся. Сделал знак стоявшему у стены парню. — Вали, — бросил он. — Тут у нас... частный заказ. Когда дверь захлопнулась, тишина в комнате стала ощутимой, плотной, липкой. Деннис расправил плечи. Его рука поползла к её пояснице. Моника позволила ей задержаться. На секунду. На две. А потом её пальцы скользнули ему по шее — мягко, нежно — и сомкнулись на затылке. Деннис успел выдохнуть, принимая это за ласку. Клыки вошли в артерию раньше, чем он вдохнул обратно. Он дёрнулся, заскреб руками по её спине, но силы уходили слишком быстро. Кровь текла ей в горло — тёплая, тяжёлая, обжигающая. Густая, солёная, с привкусом дешёвого страха, некачественных наркотиков и безысходности. Он захрипел, что-то прошептал — не слова, а слабый, рвущийся пузырь дыхания. Колени подогнулись. Цепочки на груди мелодично звякнули. Когда Моника отстранилась, он уже оседал на пол, соскальзывая вдоль стены, оставляя на обшарпанной краске тёмную влажную полосу. Его ладонь хлопнула по полу — глухо, жалко. Выброшенная на берег рыба. Моника провела языком по губам. Вкус крови растворялся на нёбе медленно, тяжело — старое пророчество, которое наконец произнесли вслух. На обшарпанном столике валялась пачка купюр. И пластиковый кейс, промаркированный жёлтыми буквами. — Бум-бум, — проговорила она. И улыбнулась — не ему. Тому, что стояло в углу. Бита. Металлическая, вмятины вдоль тела, следы засохшей ржавчины на рукояти. В её тяжести чувствовалась старая история: драки, кости, молчаливые решения. Моника сжала рукоять. Металл холодил ладонь. Тяжесть приятно отзывалась в запястьях, и что-то внутри щёлкнуло — тихо, нежно. Трещина в фарфоре. ~ осколки смеха. кусочки боли. червоточина внутри. ~ Моника закрыла глаза на миг. Увидела волны крови, качающиеся в пустых глазницах домов. Людей, цепляющихся друг за друга, чтобы тонуть вместе. Когда она открыла глаза, в них стоял покой. Улыбка стала острой — клинок, облизанный ветром. ~ громовые палки танцуют. зубы гремят в карманах. ~ Она толкнула дверь. И вышла. В гостиной всё было прежним. Парень в грязной кепке, вдавленной глубоко в лоб, сидел сгорбившись над джойстиком. Плечи дёргались в такт яростным щелчкам кнопок. По экрану носились цифры, летели виртуальные пули, брызгала ненастоящая кровь. На приоткрытых губах застыла капля слюны, блестящая в свете телевизора. Рядом на диване — другой: бледный, с лицом, припухшим от бессонницы и дешёвого алкоголя. Пустая бутылка плясала в его руках, стуча горлышком по колену. Глаза закрыты, губы шевелятся — спор с кем-то в собственном сне. Ещё двое за столом громко матерились, хлопали по столешнице и перебрасывались картами, покрытыми жирными отпечатками пальцев. ~ сломанные кости. чужие. ничьи. тот, кто послал тебя сюда, собирал свои осколки голыми руками. ~ ~ долг — это нитка. потяни — и весь узор расползётся. ~ Они её не замечали. Моника шла бесшумно, плавно. Глаза скользили по комнате, отмечая: оружие за диваном, нож на столе, дробовик у стены. Она подошла вплотную к игроку. Стояла над ним секунду, другую — глядя на затылок, на торчащие из-под кепки засаленные волосы. И замахнулась. Бита хлестнула воздух коротким, злым свистом. Удар пришёлся в затылок — хруст, глухой и мокрый. Парень захрипел. Тело согнулось пополам, из носа хлынула кровь, заливая экран, капая на кнопки джойстика. Тот выскользнул из рук, рухнул на пол, расколовшись пополам. На мгновение — звенящая тишина. Только неровное, булькающее дыхание из разбитого рта. Пальцы парня судорожно скребли ковёр. А затем всё взорвалось. — Что за хрень?! — завопил лысый, опрокидывая стул. — Чёртова сука! — рявкнул худой, шлёпая руками по карманам в поисках пистолета. Моника медленно выпрямилась. Улыбка не сползла с её лица. ~ попробуй запечь труп в духовке с перцем и мехом. ~ Худой вскинул оружие. Ствол дрожал в руке, лицо перекошено, глаза бешеные. Грохнул выстрел — пуля ударила Монику в плечо. Тело дёрнулось от удара, её повело вбок, бита звякнула о край стола. Боль была. Короткая, тупая, далёкая — словно воспоминание о чужой боли. Моника опустила взгляд на плечо. В ткани куртки чернело отверстие. Крови не было. Она подняла глаза на худого. И улыбнулась шире. Его лицо — то, что было на нём после этой улыбки — стоило всей пули. Моника рванулась вперёд. Бита описала короткую дугу и врезалась ему в рёбра. Он сложился, выронил пистолет. Моника перехватила биту и ударила снова — в колено. Сухой треск. Крик оборвался хрипом. Из угла вскочил парень с бутылкой — глаза его мгновенно прояснились, дрожащие пальцы потянулись к дробовику за диваном. Он успел. Вскинул ствол, дёрнул спуск. Грохот разорвал воздух. Картечь прошла сквозь бок, вырвав клок ткани и мяса. Моника пошатнулась. В глазах на миг стало бело, потом — мутно, потом — яснее, чем прежде. Тело хотело упасть. Кровь Денниса, тёплая и тяжёлая, бежала по венам, латая дыры изнутри, затягивая рваные края. Моника выдохнула. Выпрямилась. Парень с дробовиком попятился. Его руки тряслись так сильно, что второй раз он не смог перезарядить — пальцы скользили по цевью, патрон выпал и покатился по полу. Моника шагнула к нему. Бита пришлась по запястью — хруст, вопль, дробовик грохнулся на пол. ~ звёзды танцуют на потолке. смерть идёт босиком. ~ Лысый, единственный, кто ещё стоял на ногах, метнулся к выходу. Моника подобрала дробовик, дослала патрон. Прицелилась. Бах! Лысого швырнуло в стену. Он сполз по ней, оставляя тёмную полосу на обшарпанной краске. За спиной — шаги. В комнату влетел охранник — с перекошенным лицом, в руке трясётся револьвер. Он выстрелил — пуля прошла мимо, вгрызлась в стену. Моника развернулась. Их глаза встретились. — Пляжный Мальчик, — сказала она, и в её голосе была нежность. Бита ударила его по руке с револьвером. Кость хрустнула. Он заорал, согнулся, зажимая сломанный локоть. Ноги подкосились, колени ударились о пол. Моника перехватила биту и ткнула торцом рукояти ему в основание черепа — коротко, точно. Тело обмякло. Он дышал. Неровно, тяжело, со свистом — но дышал. Моника постояла над ним. Посмотрела на лицо — расслабленное, молодое в беспамятстве. Пальцы сжали рукоять биты крепче. ~ добей. зачем оставлять? ~ ~ пляжный мальчик. пляжный мальчик спит. пусть спит. ~ Она разжала пальцы. Бита осталась висеть вдоль тела. — Спи, — сказала она тихо. — Тебе приснится, что ничего не было. Моника стояла посреди разгромленной гостиной, усыпанной осколками. Одна. Под ногами хлюпала кровь, впитываясь в треснувший линолеум. Разбитые лампы шипели над головой, моргая в предсмертной пляске. В разбитом окне болталась рваная штора — ветер гонял клочья дыма по комнате, но запах не уходил. Порох, железо, страх. Всё это въелось в стены навсегда. Вдох. Ненужный, привычный — жест мёртвого тела, которое ещё помнит, что значило дышать. Моника опустила взгляд. Куртка — рваная, в двух местах. Бок, куда вошла картечь, уже затянулся, но ткань вокруг дыры потемнела и слиплась. Плечо — то же самое: аккуратное входное отверстие, под ним гладкая, целая кожа. Тело починило себя быстрее, чем она успела заметить. Чужая кровь работала внутри, заделывая прорехи, наращивая то, что должно было остаться повреждённым. Это не пугало. Вот что пугало — что это не пугало. Она посмотрела на свои руки. Костяшки в чужой крови, пальцы всё ещё сжимают рукоять биты. Разжала — медленно, по одному. Бита упала на линолеум с глухим стуком. В луже крови на полу отразилось её лицо. Размытое, тёмное, незнакомое. Моника смотрела на него и не отводила взгляд. ~ вот ты и пришла. ~ ~ добро пожаловать, добро пожаловать, добро пожаловать. ~ ~ монстр — это не приговор. монстр — это должность. ~ Она не вздрогнула. Не закрыла глаза. Стояла и смотрела, пока лужа не перестала рябить. Потом выпрямилась. Прошла в дальнюю комнату. На старом столике валялась пачка купюр и пластиковый кейс с «бум-бумом». Моника провела пальцем по крышке кейса. Взяла его. Сунула деньги в карман. У двери она остановилась. Обернулась — единственный раз. Гостиная лежала перед ней: тела, осколки, дым, кровавые полосы на стенах. И Пляжный Мальчик, скрючившийся на полу, — живой, дышащий, нелепый в своём обмороке среди всего этого. Она оставила его. Не из жалости. Из чего-то, чему она пока не знала названия. Моника толкнула дверь и вышла в ночь. Ветер ударил в лицо — солёный, холодный, настоящий. Где-то внизу, под пирсом, стереомагнитофон всё ещё бормотал в песок свою кривую колыбельную. Моника шла вниз по железной лестнице, и кейс в её руке покачивался в такт шагам. Лёгкий, для того, что стоил пятерых. ~ шагай, морская леди. шагай. ночь длинная, а ты только начала. ~