Дом мух

«В момент просветления Сделай что-нибудь хорошее. Вытащи меня из этого болота. Малышка, мне нужна свежая кровь.» — Eels, "Fresh Blood” *** Меркурио лежал на диване. Дыхание рваное, кожа сероватая, в пятнах застывшей крови. Он не пошевелился, когда дверь открылась. Моника присела на корточки у края дивана — мотылёк у упавшей свечи. — Проснись, сонный мертвец, — пропела она, наклоняясь ближе. Меркурио застонал. Пальцы на животе дрогнули. — ...чёрт. Я всё ещё в аду? — прохрипел он, не открывая глаз. — Ад спрятался в ящиках. Небо завалено мусором. Добро пожаловать обратно, путешественник, — пробормотала Моника с ласковой кривизной губ. Он с усилием приоткрыл один глаз. — Ты?.. — узнал её. — Пришла дочитать мою эпитафию? Моника хмыкнула. Положила рядом кейс с астролитом и пачку мятых купюр. — Я принесла тебе кусок бури. И отдала песку всё лишнее. Меркурио уставился на кейс. Потом на деньги. Потом — на неё. — Серьёзно?.. Ты вытащила всё это из того грёбаного притона? Она кивнула. Плавно, рассеянно — прислушиваясь к чему-то за пределами его голоса. — Ладно... — выдохнул он. Кривая ухмылка, в которой больше боли, чем радости. — Значит, у нас ещё есть шанс. ~ шрамы целуют скулы. кости шепчут спасибо. ~ Моника улыбнулась — тенью, расплывшейся на стене. — Теперь скажи мне, зачем тебе бум-бум, Быстроногий Бог. Он помолчал, собирая дыхание. Когда заговорил, голос был тише, но глаза блестели лихорадочно: — Слушай, красотка... Астролит нужен, чтобы разнести склад Шабаша. Тут, в Санта-Монике. Они прячут там какую-то дрянь, и Князь хочет это стереть с карты. Моника слегка качнула головой. — Шабаш... Кто они? Лунные пастухи, собирающие мясо на углах? Или просто новая стая с ржавыми зубами? ~ ужас, шёпот в тенях, чёрная рука на горле. ~ Меркурио скривился — и не от боли. — Слушай, я тебе сейчас не в состоянии читать лекции по вампирской политике. — Он сглотнул, тяжело. — Плохие ребята. Очень плохие. Этого пока достаточно. Моника прищурилась, но не стала давить. Только наклонила голову чуть сильнее, и в этом движении была терпеливость кошки, которая знает — мышь никуда не денется. — Проблема в том, — продолжил он, — что о складе знает один тип. Бертрам Танг. И этот засранец сейчас в бегах, потому что поссорился с Терезой Воерман. — Кто эта тёмная дева? — Барон Санта-Моники, — Меркурио облизнул сухие губы. — Пока они грызутся, Бертрам будет сидеть в своей дыре, а мы про склад можем забыть. Он помолчал. Потом добавил, с усилием: — Поговори с ней. С Терезой. Попробуй договориться. Только осторожно — у неё на уме не только политика. — Где искать её? — Клуб «Асайлум». Пару кварталов отсюда. Ты не промахнёшься — выглядит как психушка, на которой выросли неоновые рога. ~ тени танцуют на битом стекле. бармен льёт тоску по стаканам. ~ Моника слегка склонила голову, прислушиваясь к музыке, которую слышала только она. — Психи среди зеркал... королевы без корон. Меркурио кряхтя перевалился на бок, сцепив пальцы на животе. Несколько секунд молчал — тяжело дыша, с закрытыми глазами. Потом пробормотал, глухо, себе под нос: — Чёрт бы побрал... будь у меня сейчас та кровь... Встал бы на ноги за час. Моника качнулась ближе. — О каком нектаре ты журчишь? — Ваша кровь, — он кивнул в её сторону, не открывая глаз. — Вампирская. Она... Она чинит. Заживляет. Держит на плаву таких, как я. — Кривая усмешка. — Но прямо сейчас крови нет. И я валяюсь тут, разваливаюсь на части. Моника коснулась пальцем края его рубашки, рваной на боку. — Ты порвал свою песню... и теперь ищешь новую скрипку? Меркурио фыркнул. — Нет. Ищу чёртов аспирин, чтобы не сдохнуть до завтра. Моника улыбнулась. Не той улыбкой, что дарят друзьям. Скорее той, что дарят теням в углах. — Забвение. Я принесу его тебе. ~ стеклянные цветы на белых простынях. иглы ради забытых снов. ~ Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Больница в паре кварталов отсюда. Клиника. Ничего особенного. Просто раздобудь что-то, что приглушит боль. Моника поднялась — нелепо изящная, птица, разучившаяся летать. — Я принесу тебе пузырёк забвения, Быстроногий Бог. Жди. Не растворяйся без меня. Меркурио только кивнул — измождённо, но с кривой, благодарной полуулыбкой. И ночь снова распахнула перед ней свои двери. *** Дождь хлестал асфальт. Моника шла по улице, не поднимая головы. Капли скатывались с волос, впивались в тонкую ткань на плечах, но холод её не трогал. Куртка, наполовину сползшая с плеча, покачивалась в такт шагам. На рваной ткани темнели пятна — дождь вымывал из них бурое, и оно стекало по рукаву тонкими ручейками, мешаясь с водой на асфальте. Огни больницы дрожали впереди — мутные, жёлтые. Табличка «Больница Санта-Моники» болталась на одном креплении, потрескивая на ветру. Моника скользнула внутрь. Пахло сыростью, перекисью и болью. Приёмная тонула в бледном свете. Стук капель по окнам был громче разговоров. Несколько пациентов сидели вдоль стен — безликие, замотанные в усталость. За стойкой скучала медсестра в мятом халате, быстро щёлкая пальцами по клавиатуре. Пластиковая бирка на груди гласила «Кэрол». Коридор вёл в глубь здания. Моника миновала приёмную, скользя вдоль стен. — Эй! — окликнула её медсестра. — Вам придётся подождать своей очереди! Моника остановилась. Что-то внутри неё повернулось. Медленно, тяжело — старый механизм, провернувшийся впервые. В животе щёлкнуло. В голове разлилось тепло — чужое, незнакомое, густое. Мир вокруг стал резче: свет ламп — жёстче, звуки — ближе, запах перекиси — острее. Каждая деталь проступила с болезненной чёткостью, и Моника на секунду перестала чувствовать собственные границы — где заканчивается она и начинается всё остальное. ~ открой подарок. склони зеркало. дай увидеть. ~ Голос был новым. Не привычный шёпот — что-то глубже, что-то из самой крови. Моника повернулась к медсестре. Медленно. Сделала шаг к стойке, наклонилась ближе, и слова сложились на языке сами — мягкие, тёплые, неотвратимые: — Очередь... — протянула она. — Ох, какое чудесное слово. Оно извивается и открывает двери для тех, кто слишком устал ждать... Медсестра замерла. Взгляд её остекленел, рот приоткрылся. Пальцы, только что стучавшие по клавиатуре, повисли над клавишами. — Вы... мм... проходите... — пробормотала она. Голос был пустым, вымытым. Моника прошла мимо, не оглядываясь. В коридоре она остановилась. Прислонилась к стене, прижала ладонь к животу — там, где только что щёлкнуло. Тепло уходило, но след оставался. Что-то открылось — и не закрылось обратно. Она не знала, что это было. Не знала, откуда пришли слова и почему медсестра посмотрела на неё так, будто увидела дно собственного сна. Но ей понравилось. ~ дверца. дверца. дверца. сколько их ещё — спрятанных в тебе? ~ Моника оторвалась от стены и пошла дальше, вглубь коридора. На губах её плыла тень улыбки. Коридоры больницы дышали чужой тишиной. Моника шагнула в первый попавшийся кабинет — тёмный, пахнущий медицинским спиртом и мокрой бумагой. Лампа под потолком мигнула и потухла, оставив её в полутени. ~ воруй у безглазых. они не увидят. ~ Шкафчики щёлкали замками под её руками. Моника рылась в ящиках, перебирая ампулы и упаковки, когда услышала стон. Слабый. Глухой. Протяжный — так стонут те, у кого не осталось сил кричать. Рука с зажатым пузырьком повисла в воздухе. Моника обернулась. На кушетке, среди пятен крови и сброшенных простыней, корчилась девушка. Рыжие волосы, спутанные, липли к мокрому лбу. Очки съехали набок, одна дужка треснула. Жёлтая майка с бирюзовыми лямками прилипла к телу, на груди расплывалось тёмное пятно — кровь сочилась густо, тяжело, пахла железом. Тело худое, надломленное, сшитое из синяков и ссадин. Её бросили здесь. Врачи, медсёстры — все куда-то делись, оставив её наедине с кушеткой и болью. Каждое движение отзывалось мокрым всхлипом. Девушка дрожала мелкой судорогой, и от этого казалась ещё меньше — забытая, ненужная, еле живая. Моника подошла ближе. Присела на корточки. — Порезалась? — голос прозвучал ласково. — Или мир разорвал тебя на лоскуты? Девушка слабо мотнула головой. Судорожно подняла руку, но из горла вырвался только сдавленный всхлип. Кровь стекала по пальцам, капала на винил кушетки. Моника протянула руку и коснулась чужой ладони. Кожа под пальцами была холодной, липкой. ~ ниточка. тоненькая. тянется к тебе. тя-а-анется. ~ В глазах девушки плеснулась мольба. Не страх. Не отчаяние. Просьба — голая, чистая, без слов. И всё же слово пришло — хриплое, еле слышное: — Помоги... Моника медленно улыбнулась. — Тсс. Ты потерялась. Но я тебя вижу. Один из голосов в голове взвизгнул — радостно, безумно: ~ возьми её! возьми себе! ~ Но другой, едва слышный, шептал: ~ свяжи её. завяжи узел. пусть она запомнит. пусть не забудет. ~ Моника смотрела на девушку — дрожащую, надломленную. Слабое, рваное дыхание. Кровь, пропитывающая ткань. И вспомнила слова Меркурио: «Ваша кровь. Она чинит. Заживляет.» Быстро огляделась. Пусто. Только она и эта девушка, заблудившаяся в боли. Пальцы скользнули в карман, нащупали маленький складной нож. Щелчок — короткий, хрупкий. Лезвие аккуратно надрезало запястье. Медленная, густая кровь заструилась по коже. Моника склонилась над девушкой. Пальцы бережно, нежно подвели её дрожащую голову к своей руке. — Пей, — прошептала она. — Пей, пока не забудешь боль. Девушка потянулась к её запястью — полусознательная, с помутневшим взглядом. Губы сомкнулись на коже. Один вдох. Второй. Третий. Жадные глотки, полные отчаянной жажды жить. Моника смотрела, не моргая. Кровь на жёлтой майке перестала расползаться. Тёмное пятно на груди застыло, замерло — края его больше не росли. Судороги стали реже. Стон — тише. Кожа на руках девушки, секунду назад серая, тронулась слабым теплом. — Твоя плоть чинится, — прошептала Моника. Она позволила ей пить — ещё немного. Ещё один глоток. И отняла руку, мягко, но твёрдо, скрывая запястье в рукаве. Глаза девушки прояснились. Зелёные, яркие — цвет проступил, стоило боли отступить. Она попыталась заговорить. Голос — хриплый, едва уловимый: — Кто... ты?.. Моника чуть склонила голову. — Что ты сделала?.. Почему я... целовала твоё запястье?.. Голоса хихикнули в голове Моники. Она улыбнулась — ласково, печально. — Слова — тяжкая отрава, — мягко ответила она, убирая нож обратно в карман и стирая кровь о подол куртки. — Прощай. Моника поднялась. Подобрала со столика коробку с обезболивающими и вышла в коридор. Позади, в комнате, девушка звала её — слабо, сипло. Моника слышала. Шла дальше. На полпути к выходу она остановилась. Прислонилась плечом к стене. Посмотрела на своё запястье — порез уже затягивался, кожа стягивалась по краям, свежая и гладкая. Где-то в глубине сознания голоса спорили, перебивая друг друга, но Моника не слушала. Она думала о нитке — тоненькой, невидимой, — которая теперь тянулась от неё к этой девушке. И которую уже нельзя было обрезать. ~ первый узел. первый узел. сколько их будет — ты не узнаешь, пока не задохнёшься. ~ Моника оттолкнулась от стены и пошла к выходу. Дождь за стеклянными дверями лил стеной — ровный, серый, безразличный. Она толкнула дверь и шагнула в него.